Куб. Лестница. Лошадь

1. Куб

— Представь пустыню!

— Да. Хорошо. А зачем?

— Просто голую пустыню. Плоскость земли, небо, горизонт. Пустоту.

— Конечно, представила.

— Теперь представь в пространстве куб… Какой он?

— Большой!

— Какой — большой?

— Ух ты — огромный!

— Размера какого?! С комнату? С дом?

— С дом!.. Нет, вроде, с комнату. Он — такой, что до его верхней плоскости можно дотянуться руками.

— Зачем — руками?

— Ну-у… Чтобы залезть на него…

— Залезть — зачем?!

— Ну-у… Чтоб пыль протереть… Чтобы прибрать его можно было. Ну и чтобы посидеть на нём — тоже.

— Так, ладно. Теперь опиши его. Какого он цвета, есть ли у него что-то внутри, можно ли внутрь положить что-нибудь.

— Как это — внутрь положить? Он же не пустой!

— А что в нём?

— Он — такой… Бледный, прозрачный, голубовато-зелёный. В нём — вода. Он же в пустыне? Вот. В нем прохладная вода… И ещё много всякой всячины. Он, вообще, как шкаф.

— Шкаф с водой?!

— Нет. Это в одном из отсеков вода. Возможно, даже целый аквариум. О! И рыбки! И всякие ящички, полочки. Их можно из него даже выдвинуть. Он — непредсказуемый. В нём есть всё.

— Из чего сделан?

— Из камня. Из стекла. Есть водоросли. Есть куски металла. Ой, и из дерева!

— Прозрачный?!

— Да. Но одна из стенок, вернее, одна её часть — из дерева. А другая — из камня. Немного мрамора, чуток перламутра. Есть яшма. Есть янтарь. В нём — вообще есть всё, я уже говорила.

— Хорошо. Теперь обрисуй, как будет себя чувствовать путник, находясь рядом с ним или проходя мимо.

— Как? Хорошо. Нет. Отлично! В нём же всё есть! И к тому же он — в жаркой пустыне — прохладный. Можно воды попить, можно заглянуть в аквариум… Увидеть рыбок. В его тени можно бы и отдохнуть.

— Залезть на него?

— Лучше не залезать. Он же — мой? Это что, вообще, задача? Он — чей?

— Не отвлекайся. Твой. Значит, лучше не залезать. Весь такой огромный… Не белый, непрозрачный, непустой. Так и отметим. Хорошо, пошли дальше.

2. Лестница

— Теперь нарисуй в воображении лестницу.

— Рядом с кубом? В пустыне?

— Не знаю, рядом или нет. Да, там — в пустыне.

— Как это — не рядом? Если там, на том же рисунке, тогда, конечно, у куба.

— Справа? Слева? Посередине? Близко к кубу или нет? Сколько ступенек? Из чего сделана?

— Большая, надёжная. Ступенек много. Где — не знаю. Можно справа установить. Можно слева или прямо по центру… Нет, лучше справа. Высокая, добротная. Довольно прочная. Из железа.

— Выше куба или ниже, уточни? И вообще, зачем она тебе? Для чего?

— Может, выше, а может — и нет. Нет. Вроде, вровень. Так гармоничнее. Опирается на него. Без него она бы… Нет, лучше с ним. Зачем? По ней можно ходить. Она же — лестница. Без труда можно забраться наверх. Очень удобно. Здорово ты придумала с лестницей. Можно забраться, пыль протереть, её можно даже наверх подтянуть.

— Кого наверх подтянуть?! Пыль?!

— Нет, лестницу.

— А это ещё зачем?

— А так удобнее. Если я наверху — на кубе, то и лестница может быть наверху. Ну… Так, если на то пошло, даже надёжнее.

— Надёжнее. И чтобы ходить — вот для чего тебе лестница! Ну-ну. Пошли дальше.

3. Цветок

— Теперь нарисуй цветы.

— Какие цветы? Мы же ещё не всё обсудили с лестницей… Я хотела сказать: без меня…

— Пожалуйста, не отвлекайся. Переходим к цветам. Нарисуй их.

— Абсурд какой-то. В пустыне — цветы! Ни за что не получается.

— Попробуй, все-таки, нарисуй.

— А без них никак нельзя?

— Нельзя.

— Хорошо. Тогда — травка. Меленькая такая. Зелёненькая. По обе стороны от куба. Центральная симметрия. Но это — абракадабра! В пустыне — трава! Ерунда. Я через силу себе это представляю. Если ты настаиваешь, то — только трава. Да и то невысокая, коротко подстриженная.

— Кто подстриг?

— Как — кто? Я, конечно. Не лестница же… Она ж не живая. Да и упадёт… Ну? Кто, кроме меня, траву стричь будет?

— Нет. Не то. Представь всё же цветы.

— Хорошо. Уговорила. Немножко цветочков есть. Василёчки там всякие, кашка… В траве такое встречается.

— Отлично. Тогда поговорим о лошади.

4. Лошадь

— Теперь представь себе лошадь.

— Чего-о-о?! Лошадь?! Её-то к чему? В пустыне! С кубом! С лестницей! Уму непостижимо!

— Вот и представь.

— Ни за что. Давай я её тебе отдельно нарисую. Запросто. Умную, красивую, добрую, послушную. Свободолюбивую. Гарцующую — отличного коня! Хочешь?

— Не хочу. Рисуй рядом с кубом.

— Невозможно их вместе рисовать: одушевлённое рядом с неодушевлённым. У нас — абстракция: куб, лестница. А лошадь, пойми, живая! Она — и не лошадь, если разобраться. Она — почти человек. А на нашей картинке одни бездушные фигуры.

— Вот и совмести.

— Не совмещается. Странная задача какая-то. Это — задача? К чему эти лестницы, прямоугольники, трава-мурава. К чему эта голая пустыня?

— Лошадь рисуй!

— Не буду!

— Рисуй. Все рисуют.

— Кошмар! Пусть другие лошадь рисуют, а я — не буду!

— Расслабься. Передохни и — нарисуй.

— Да? Так? Тогда пусть трава будет довольно высокой — мне не жалко, а лошадь — там, в траве.

— Какая она? Уточни.

— А её не видно! Сидит себе тихо, кашку жуёт. Вот так, понятно?! Говорят тебе: отдельно её рисовать надо — шикарную, огромную, игривую, великодушную!

— Значит, в траве? И не видно?!

— Ага!

5. Снова лошадь

И вот тут рисунки совместились.

— Слушай! Вижу! Есть на рисунке лошадь! Огромная! Во всю пустыню! До неба! Именно красивая, свободная, с великолепной гривой. Можно сказать — летит! Там, вдалеке, где горизонт. Исполинская!

— А с кубом что?

— Куб, знаешь, маленький… На её фоне… Она — громадная, во весь рисунок. А куб — с его травой, с лестницей, — словно ненужный какой-то, смешной. Даже страшно.

— Очень хорошо! Переходим к последнему.

6. Страх

— Теперь представь бурю. Песчаную бурю. Смерч. Ураган. Представила? Рассказывай, что с кубом будет?

— В общем-то, ничего… он же тяжёлый. Он очень прочно стоит.

— А буря сильная: молнии, землетрясение…

— Знаешь, после того, как лошадь прошла, рисунок уже штормить начало. Какая-то зловещая она, эта лошадь. Красивая, умная, но в пустыне от неё беда. Сказочная, величественная лошадь — а вот поди-ка. Моментально ветер поднялся, погода резко переменилась. Молнии по небу пошли, — отлично представляю. Жутко страшно.

— А с кубом что?

— Пока стоит…

— Приглядись. Что с кубом может случиться?

— Самое страшное?.. Нет, пока стоит… Самое страшное для него, мне кажется, — это перевернуться…

7. Разгадка

— Вот и хорошо. Теперь слушай. Куб — это ты. Огромная, говоришь? Именно такой ты себя на фоне других представляешь! Цвет — это мысли. У хороших людей они — белые-белые, светлые-светлые, чистые-чистые! А у тебя — сине-зелёные. Короче, сама думай. Лестница — это твои друзья. Зачем они тебе — ты об этом коротко сказала: чтобы по ним ходить! Цветы — это мечты. Их у тебя мало. Лошадь — мужчина. Ловко ты его в траву засунула! Не нужен он тебе — никакой! И из травы его именно поэтому не видно. …Со штормом мне, честно говоря, не всё ясно: не знаю, что будет, если куб перевернуть. Страшного в этом ничего не вижу.

— А ты сама этот тест проходила?

— Разумеется! Вот, смотри! У меня куб очень большой. Громадный, буквально с дом. Это, в общем-то, неправильно: в норме он должен быть высотой с человека. Но у меня он не просто большой. Он — белый-белый! Белоснежный! Кристально чистый — весь изо льда! Это — очень хорошо. Вот такие у меня светлые мысли! Лестница у меня — самая красивая, самая высокая, тоже белоснежная! До неба! Сама стоит! Цветов у меня — видимо-невидимо. Вся картина в цветах! Очень красиво! Лошадь у меня — белая-белая, красивая-красивая, великолепная. Идеальная. Самая красивая, просто замечательная. На рисунке — я на ней приехала.

— Куб — на лошади?!

— Нет! Я — на лошади!

— Разве можно ехать на живом человеке?! Я бы не смогла…

— Ты её вообще в траву засунула! Слушай дальше: с моим кубом никогда ничего не случится! Ничего не может случиться с огромным кубом изо льда! А ты… Даже лестница тебе лишь для того, чтобы ходить!

— Обожди… Про лестницу я не всё сказала… Я хотела добавить, что без меня…

— Всё и так ясно! Ладно, мне некогда. Давай, пока.

8. Ничего не ясно

В трубке послышались короткие гудки. Вот те на. Ну и поговорили! Только хотела сказать, что лестница без куба в любой момент упасть может. Что куб её надёжно держит… Что к кубу она удобно крепится… Что в его тени ей комфортно… Что бы это значило?.. Может, перезвонить? Уточнить? Впрочем, ей сейчас некогда.

С цветами — да, ясно все. Не мечтательница. Реалист, твёрдо стоящий на ногах. Всё по полочкам, строго, ладно, без пыли. В кубе — масса любопытного материала: разноцветного, разнопланового, неожиданного и местами даже удивительного. Путнику с кубом интересно. Но… цвет, — поди ж ты, — не белый. А это почему-то плохо. Нужно, чтобы белый был. Но это… Это как с лошадью — невозможно! В пустыне белый слепит. Он может только неприятности зрению принести. Каково будет путнику рядом с монотонно слепящей глыбой? А каково лошади? Ах, да. Лошадь, оказывается, тоже человек. Именно поэтому нельзя им на одном рисунке вместе быть — неодушевлённому кубу и настоящей лошади. Правильно я её в кустах упрятала. Но, честно говоря, мне и это решение не по сердцу: высокая трава на рисунке — тоже лишняя. Лошадь — та просто обязана находиться отдельно. Она — живая! Но, оказывается, этот рисуночный тест — весь из живых существ. И куб мой, состоящий из бледного голубовато-зелёного материала, тоже живой. Вышло, что этот куб — я и есть. Чем же тогда мысли мои приятельнице не по вкусу показались? Цвет не тот?.. Ерунда какая-то. Ведь не чёрный же он — мой дорогой куб? Он тоже довольно милый, светлый.

Запуталась.

9. Снова лошадь

И поскакали…

Вечером вернулся супруг.

…Неужели, лошадь? Та, которая в кустах? Пригляделась — нет, не подходит. Больно высокий. В траве не спрячешь. Ан нет: сам в неё засунулся. Рысцой — цок-цок — к компьютеру. Только его и видели. Видать, снова халтуру на дом взял. Ладно, не отвлекаем. Подаём ужин… Траву… Вроде, кушает. Нет, с кубом, всё-таки хорошо: уютно, симметрично, по расписанию. Или вот ещё — необычные ящички. Выдвигаем:

— Милый, мне тут загадку любопытную загадали…

— По железу? Или по программному обеспечению?

— Нет, человеческую. Представь на минутку пустыню…

— Пустыня — и человек. Не вяжется.

— Нет, там речь о кубе.

— Теперь верю: действительно, человеческая. Ну и?

— Какого он цвета?

— Во-первых, не куб, а пирамида.

— Почему?

— Потому что в пустыне.

— Хорошо. Какого она у тебя цвета?

— Чёрного.

Приехали!

Вскоре выяснилось, что с размерами, лестницей, цветами и лошадью тоже полная катастрофа: пирамида оказалась нехилой, ростом с египетскую, лестница за ненадобностью валялась где-то внизу, «цветочков-смефигочков» не было (жара подкосила), а лошадь… Та вообще, стыдно сказать, — оказалась верблюдом. И дальше — никак! Строгий абстрактный рисунок. «Милый, ну пожалуйста, представь…» — «Верблюд?.. Чего я с ним делаю? А он — на боку лежит. Отдыхает. И вообще, сдаётся мне, что это — верблюдица». — «И что ты с нею делаешь?» — «Тебе прямо сейчас показать?»

Короче, налицо одни чёрные мысли!

…Вот тебе и лошадь в кустах… Говорила же, что её надо держать строго на отдельном рисунке. Ей нужна лишь вовремя приготовленная трава да уравновешенная тень от куба. В ящички мои она не заглядывает. Рыбки? Не нужны они ей. А лестница и лошадь — эти, с позволения сказать, предметы вовсе не совместимы. Они не только не смотрятся рядом друг с другом, в сущности, они — антагонисты. Или лестница, или супруг. Тьфу-ты, лошадь.

Убраны остатки травы от остывшего ужина. Лошадь (тьфу-ты, супруг) снова в компьютере. Куда кубу деваться? Всему такому бледному, зеленовато-перламутрово-голубому, переливчатому на вид, — таинственному, воздушному? Снутри мно-ого всего, да только никому ничего этого не нужно.

— И все-таки… Попробуй нарисовать куб, а? Я не верю, что он у тебя абсолютно чёрный.

— Надоедливая верблюдица, не мешай. Сказали тебе: высокая чёрная пирамида. Цветов нет, лестницы нет. Не нужны они мне, понятно?

— Не может быть!..

— Слушай, на этом рисунке верблюду тоже не место. Не могла бы ты уйти в другую комнату? Тебе ведь всегда есть, чем заняться. Тебе скучать не приходится. Вот и сейчас — займись чем-нибудь, хватит меня отвлекать.

Скучать, конечно, не приходится, но сегодня…

— В другой комнате скучно.

— Иди в третью. И до завтра не возвращайся, понятно?

10. Что такое скучно

Понятно.

Скучно — это жизнь рядом с огромной чёрной пирамидой, которой не то что лошадь, — верблюд не нужен!

Снутри куба, кажется, была вода. Вот — теперь готова перелиться наружу. Мерзко так, что плакать хочется. Прожили вместе пятнадцать лет! И изо дня в день, из года в год — «не мешай» да «отстань», да «займись делом», а не то — «иди в другую комнату».

…Кажется, где-то училась. Кажется, что-то закончила. В восемнадцать, как родители замуж выдали, так и живу. Был бы ребёночек, эх, хорошо было бы…

Ребёночка им так и не дали. Бледно-голубой куб при наложении поверх себя чёрной пирамиды оказался на редкость неплодовитым: унылая верблюдица подыхала в пустыне без воды, самодостаточная лошадь усердно жевала в высоких кустах свежеприготовленное сено.

…Кажется, где-то работала. Кажется, двигалась вверх по карьерной лестнице. Донельзя неинтересно: это была вовсе не её жизнь, а как будто бы чья-то другая…

В третьей комнате, как и в первой и во второй, было пусто, уныло и скучно. Завтра опять рано вставать, очертя голову спешить на работу.

…Смех сотрудников, обсуждение нового проекта, монотонные чертежи, короткий чаепирожный перерыв, снова разрез деталей в трех измерениях: вид сверху, вид снизу… Нет, каково! В итоге — замухрышка-верблюдица! А «надёжная лестница» ещё завидует: прекрасный муж, отличная семья и… поздравляет каждый Новый год: «Радость ты наша, пусть сбудутся твои мечты! Пусть в этом году у вас появится маленький ребёночек!» Прямо по больному.

Несчастный плачущий куб, полный чудесных ящичков. Что бы тебе придумать? Чем бы тебя занять?

11. Конь-огонь…

…точнее, вороной — жгучее тёмное пламя

Договорилась записаться с лестницей (да-что-ты-после-этого-злосчастного-теста-делать-будешь: даже мыслить как-то иначе стала! Не с лестницей — с подругой, конечно) на танцы. Давно собирались, но как-то всё не с руки (не с той ноги) было.

…А пришли в студию — красота. Зеркала, бодрая музыка. В группе одни женщины. Лошадей — ни одного. Танцы парные. Вальс. Или нет. Как его — танго! Резкий, внезапный, темпераментный — мгновенно взволновывающий, обжигающе горячий, зажигательный. Подруга — чем не лошадь? Гибкая, пылкая, сноровистая. Страстная. Острый проницательный взор; руку, будто мужчина, — на талию кладёт. Ведёт, ведёт, как по писаному! А учитель в центре зала один-одинёшенек, сам с собой танцует да приговаривает: «Раз, два, три», — э, нет, этак в вальсе считают; «Раз-два, три-четыре. Пять-шесть, семь-восемь», — теперь верно.

Наплясались-запыхались вдосталь. Домой бредут в ритме танго, пританцовывают:

— Как тебе учитель наш?

— Хар-рошенький. Оч-ч симпатичный!

— Мне кажется, ты ему понравилась.

— Да ну?! Отчего это?

— Как-то пристально он на тебя смотрел.

— Видела бы ты собственный взгляд со стороны! Прям — мужчина мужчиной.

— Для тебя, дурёхи, старалась: лидерство на себя взяла. Скажи спасибо!

Преподаватель танцев был хорош. Галантный, улыбчивый, ладный. И танцевал не только «сам с собой» — к каждой подходил, уделял драгоценное внимание. Высокий, статный, с неимоверно роскошными бицепсами, смуглый, темноволосый, молодой — горяче соблазнительный. Проницательная «лестница» оказалась права: тощий, мраморно-бледный, с синюшными мешочками под глазами, куб преподавателю неожиданно понравился! И как сильно понравился! Вероятно, так же, как и тот кубу — одинаково: думать, кроме как об учителе танцев, больше не хотелось.

— Тридцать три, но ведь я моложе выгляжу? Он — как жаль — такой юный. Правда, что вместе мы смотримся ровесниками?

— Классно!

— Нет, не просто — классно, а правда, что мы вместе, как ровесники?

— Десять лет разницы… Конечно, правда.

— Ах, боже мой, повтори!

Он был нежный и страстный, и бережно относился к каждому закоулку души, к каждому потаённому ящичку. И верблюдом не называл! И восхитительный роман увлекал обоих в темпе вальса. Ой, нет. В темпе танго — вот, так-то правильнее.

12. Танго в кубе

Домой трижды в неделю заявлялась теперь за полночь. Пирамида злилась, однако молчала. Она и вообще была неразговорчивой, но теперь явно копила гнев. «Не дело это — по ночам по полнедели вертихвостить! В полночный час надо спать, а не такты каблуками отстукивать. Да и днём теперь всё пошло наперекосяк: что ни скажи ей — на любой упрёк огрызается. Она, видите ли, не собирается всю оставшуюся жизнь проковылять в кривогорбых верблюдицах. А если она именно такая? Если назначение её — пыль в пустыне протирать? Пусть взглянет на себя со стороны: тощенькая, дохленькая, спинку сутулит — чем не горб? Кому ещё такой заморёныш понадобится? Взгляд рыбье-бессмысленный, что в шутку ей брось — смешно так, губёшками жестом обиды вперёд поведёт, физиономию угрюмую вытянет, вздохнёт всеми рёбрами по-верблюжьи и ковыляет в другую комнату. Хорошо (!): тишина! А танцы эти её не на дело ей, а на беду: помяните моё слово, выйдут ей через них большие неприятности. Слишком дерзко вести себя начала: на любую щепотку моих незначительных слов целыми пригоршнями в ответ кидается. Неблагодарная! Столько лет вид её непривлекательный терплю — сразу заметно, сколь я великодушен. «Не смей мне гадости говорить! Я не намерена под твой характер подстраиваться», — ишь, разошлась, видать, танцы ей совсем мозги затуманили».

И это действительно было так. Она не помнила себя от первого за всю её жизнь счастья. Домой по привычке появлялась, но время на циферблате возвращений измельчало: то без четверти восклицательный знак взгрустнёт, то ноль часов ноль минут совиными глазищами хлопают, то половинка второго покажется. К чему такое поведение приведёт? Ясно, что к разрыву.

И вот однажды совсем не пришла: с танцором, как обычно, рассталась где-то около полуночи, но на дворе был июнь, стояла молочная теплынь, всё цвело, благоухало, и она решила прогуляться. К супругу, в унылые домашние стены её больше не тянуло. Удивительно яркие, полные романтики отношения возводили в её голове целые ансамбли богатых воздушных замков. «Разведусь и уйду. Домой, к родителям. Или квартирку сниму, или, если по деньгам не получится, хотя бы комнатку. Верблюдицей жить — ох, как не хочется». А в организме её тем временем шло настоящее, далёкое от эфемерных представлений зыбкой мечты живое строительство. Темпераментный мир учителя танго заполнил потаённую пустоту укромного уголка одного из сине-зелёных ящичков энергичной природной силой, и теперь там кипела работа по формированию новой жизни. Настроение куба резко изменилось: от покорной верблюжьей сдержанности не осталось и следа. Казалось, он был готов на любые дерзкие поступки.

Вернулась под утро, нарушив тревожный сон зловещей, полной тёмных предчувствий пирамиды, и оба, не помня себя от взаимного негодования и ярости, кинулись выяснять отношения. «Что ты себе позволяешь!» — орал заспанный супруг. «Я позволяю себе именно то, что мне требуется!» — отстаивал свои интересы упёртый куб. «Заруби себе на носу: я такие выходки терпеть не собираюсь! Чтобы больше твоих копытец в танцзале не было!» — гремел взбешённый супруг. «Тогда потрудись найти себе другую верблюдицу! — перебил, подбоченясь, куб, позеленевший от злости. — Я уйду от тебя!» — И тут же звонит родителям: «Я уйду от него!» — «Не смей! Столько лет вместе прожили!» — «Вычеркнутые годы. Все — Вас за все благодарить: выдали на свой вкус меня замуж, мнением моим не поинтересовавшись! А затем хоть раз у меня хоть о чём-нибудь личном спросили? Как я, хорошо ли мне? Счастливо ли живу? На ваш вкус — да, отлично. А на мой — каково?» — «Перестань молоть чепуху. Сама потом пожалеешь. И разводиться, вот тебе наш наказ, — не смей. А от мужа уйдёшь — живи тогда, как хочешь. У нас помощи не проси!» Чёрствые, сухие, бессердечные. Прямолинейные, плоские до скупости. Хоть и их на предмет «Куб. Лестница» тестируй. Снутри будто грубые асфальтовые глыбы.

13. Под лестницей

Ушла. Собралась и ушла. Родители проклинали, муж отказывался разговаривать. Она, в общем-то, и не настаивала. О чём может блеять беременная верблюдица, взывая к бессловесной, мрачнее мрачной ночи, озлобленной пирамиде? Обосновалась под лестницей. Нет, на лестнице («Что вы читателю голову морочите?! — сердитый всклик редактора. — Пишите как есть!»). Ага, точно: стала жить у подруг. Кто-где-когда приютит. Сердобольнее других оказался сиреневый куб («Опять за своё?» — хмурый редактор.) Но нет. Надо же было ступеньку на скорую руку протестировать? В первый же вечер переезда, не успев толком вещи разложить:

— А вот представь пустыню…

— Чего-о?

— А вот представь!

Подруга оказалась розовато-сиреневой, с нежными, сиреневыми же веточками-гроздьями с бархатистым отливом. Все-то у неё (у куба) было «в цветочек», мягонькое, свеженькое (а постельное белье — м-м… — в фестончики да кружавчики), чистенькое, тёпленькое. Травы — полно, лестница — золотая, до небес. Стоит ровно, высокая. О куб чуток опирается. Ходить по ней? Что ж, можно и походить — на то она и лестница. С лошадьми, правда, тоже беда: одни хроменькие да недоделанные попадаются. Кормит-поит их чем бог пошлёт. Вот — даже листьями сирени! Отъедаются они на сиреневых-то харчах. Да и — фьюить! Ну да бог с ними.

Короче, устроились.

А конь-огонь танцевал-танцевал, да и пропал совсем. Вернее, это она пропала: самочувствие, знаете ли. Недосып, токсикоз, синюшно-нервная бледность. Неожиданные катастрофически одутловатые отёки. До танцев ли теперь? Ей — нет, а ему, вот, пожалуйста. Это — его работа. Понимать надо! Чем ему ещё деньги зарабатывать? В грузчики, что ли, идти? Никак нет. Не для того он хореографическое училище заканчивал. И желающих учиться у него — пруд пруди. Неужели их всех — вот так, недоученными бросить? Скоро конкурс, за ним — фестиваль. Нужно готовиться, готовиться, готовиться. Встречаться-то и некогда! Да и было бы с кем — с белобрысой, худощавой, легко ранимой, бальзаковского возраста лошадью? Попадаются кобылки и подобрее. В смысле — в теле. И помоложе. И поигривее. И с чувством ритма у них всё о’кей, и с чувством такта всё в норме: из огня да в полымя не беременеют. «Твоё дело» — так по телефону и сказал. Так и стал её будущий ребёночек сугубо её личной ценностью.

14. Буря в пустыне

— Что мне делать? Где теперь жить? Рожу вот-вот. Куда с ребёнком податься?

— Не волнуйся, как-нибудь уладится. Чем тебе со мной не хорошо?

— У ребёнка должен быть отец, а от моей крошки все будущие родственники заранее отказались. Не нужна никому — ни пирамиде, ни лошади.

— Погоди. Может, это и не крошка, а кроха: на ультразвуке видно же не было.

— Какая разница?

И плачет, и плачет. Круглые сутки круглеет да подружек в тоску вгоняет. В декрет вышла. Другие по такой счастливой поре боярынями ходят, по садам-паркам гуляют не спеша. Гусей-лебедей на прудах хлебом-солью кормят, дышат свежим воздухом, но эта… Места себе не находит, волнуется, возмущается, вертится-мечется. Что ни день, так один танцор танго на устах. То подлец он у неё: полюбил-разлюбил-нашёл следующую; то — родной-разъединственный. «Не мог он меня забыть! Я в такие случаи не верю! Вот рожу, и как увидит он кровиночку свою, так в душе у него всё и перевернётся. И вернётся он ко мне». — «Ясное дело, вернётся. Успокойся только». — «Не могу-у». И снова — слёзы, слёзы. Тоска-а.

— Может, стоит к ледяному монстру обратиться? Спросить у неё, что дальше? Всё-таки, как никак, психолог… Дипломированный специалист… — не угоманивается сиреневый куб.

— Она трубку не берёт: я пробовала, звонила. Не понравилось ей, что я ногами по её лестнице хожу. Хотелось бы узнать, что другие её знакомые со ступеньками делают. Сидят в обнимку? Сладко спят? Поливают дождевой водой из лейки?

— Ну, даёт: к телефону не подходит! Тут человеку помощь нужна, а она — не подходит.

— И не человек я — обыкновенный куб! Куб, набитый всякой пошлой всячиной.

— Глупости-то не говори.

15. Работа над образом

С жильём, наконец, утряслось: родители смилостивились, приняли обратно. Без сиреневого куба и тут не обошлось — несколько раз приходила, просила за подружку, причитала. Слезу пускала за неё, несла форменную чушь, клялась, что «такое больше не повторится». Старики в конце концов оттаяли. Вот же, задала дочка задачку: и не одна, и не вдвоём, и замужем пока, и почти как разведённая, и работает — по книжке трудовой, и — на одно жалкое пособие существует. А в голове — кубы да лошади. Не могу я, говорит, с мужчинами встречаться: себя с ними в одной плоскости не представляю. Либо такой мужчина, говорит, что — самый лучший: смелый, успешный, красивый — царевич-распрекрасный, либо вовсе никакой — пустое место. А о том, чтобы отца ребёнку найти, — ну ни слова! Прям ни дать ни взять — перевёрнутая. Пятнадцать лет с мужем прожила и — в один миг с ним распростилась. Пробовали мирить — напрасно. Только хуже сделали. Бывший муж отказывался признавать будущего ребёночка. Был холоден, словно каменное изваяние. Непреклонен, как ежели бы сфинкс. Зло прищуривался, пытался паясничать. Пятнадцать лет с нею прожил, а расстался, из памяти вычеркнул — одним махом! Фантастика.

Тогда стали жить отдельно, без него.

Получилось.

Частенько захаживал сердобольный сиреневый куб, философствовал:

— Как думаешь, может статься, это не просто психологический тест? Он каким-то непонятным, сверхъестественным образом на внешнюю ситуацию влияет. Как если бы он был магическим. Я, например, за свои подъеденные цветочки сильно на лошадей обиделась. Ну и наговорила одной из них всякое: мол, такой чудесно добрый куб, как у меня, вряд ли где ещё ему встретится. И про то, что сирень я не для одной еды растила, тоже «про между прочим» отметила. И что тень от куба моего — не просто тень, а комфортная прохлада, и что лестница моя дорога мне так же, как и он, и что любить ему меня и беречь надо, и что в других размалёванных кубах пустота, а не ласка его ждёт, и всякое такое. Прямо на рисунке наговорила. Зашла туда и картинку исправила. И знаешь… Кажется, я скоро выхожу замуж… Лошадь моя — та, которая в реальности, — как-то иначе ко мне относиться стала. Мой изменённый тест словно бы оказал на неё волшебное воздействие. Эта… Последняя из всех моих лошадей, я тебе о ней рассказывала.

— Он тебе предложение сделал?

— И сделал, и не сделал. Полу в шутку, полувсерьёз. Но относиться, честное слово, иначе стал. Может, тебе на рисунке тоже что-нибудь подправить? Коррективы полезные внести… Психологиня-то твоя что об этом свойстве теста говорила?

— Вообще ничего. Обыкновенный опросник, не больше. А картинка моя сама снутри меняется. Недавно из любопытства глянула на неё, а куб перевёрнутым стоит! Как после шторма: именно таким, каким в момент тестирования привиделся. Ящички вывернуты, вещи по пустыне разбросаны. Одна лишь лестница цела, наклонена под тем же углом и, как прежде, на одну из граней удобно опирается.

— Куб надо обратно перевернуть.

— Что ты околесицу несёшь! Он же тяжелущий!

— Тогда хоть ящички с вещами прибери. Соберись наперекор картинке и рисуй. И лошадей в гости пригласи. Видишь там поблизости кого-нибудь путного?

— Глупости. Не вижу ни одной.

16. Лошади, лошади, лошади

— Много-много лошадей.

— Видеть не могу!

— Постарайся представить. Давай снова следовать от противного? Ты — рисуешь через «не могу», а там посмотрим. — Сиреневый с цветочками куб (или, все-таки, надёжная ступенька от лестницы?) был настойчив: горазд на уговоры.

Попыталась действовать наперекор. Стали появляться странные лошади — беззубые клячи; тяжеловыйные, с грубой поступью водовозы; юные игривые жеребчики; шальные, разудалые, вихрю подобные скакуны; гордые, в богатой упряжи кони; Сивки-бурки, Коньки-горбунки… Однажды приблудилась вислоухая кляча, споткнулась об угол куба, упала под лестницей и издохла. Остальные — волей воображения — ели траву, сыто улыбались и… вздремнув часок-другой, трогались в путь.

На любовном фронте стали твориться чудеса: кто теперь только за нею не ухаживал! Лишь сытый да ленивый. Да мёртвый. Остальные — тут как тут. И красавцы богатыри с картины Васнецова, и молодцы попроще. Таскался с шалыми, виноградиной выкатывающимися глазищами школьный учитель, нервно трогал вялую бородёнку, повторял: «Э-э-э, дорогая вы моя…» Захаживал мощный богатырь — мастер плиточник. Кудревато-блудливо усмехался, извинялся, что выпимши. Встречалась с таксистом, который, что ни вечер, всё куда-то уезжал; встречалась со слащавого вида карикатурным официантом. «Кушать подано, девушки!» «Ах, чем тебе этот-то не подошёл?» — спустя месяц, любопытные лесенки-подружки. «Не знаю. Он сам куда-то пропал. Не звонит, не приезжает. И вообще, он какой-то недалёкий».

— Ты что-то делаешь не так, — беспокоился сиреневый куб. — Скажи, что на твоём рисунке?

— Всё. Перестань. С меня довольно! Больше я в эти детские кубики не играю!

А между тем с лестницей тоже начали происходить опасные чудеса: теперь она… летала. Отшвыривалась далеко назад, валялась в кустах, ржавеючи. Ночью, в кромешной тьме, скулила и змеёй приползала обратно. Снова отшвыривалась. Ступеней становилось всё меньше, но вид их теперь был более добротным (а попервоначалу-то казалось, куда уж лучше!), нежели раньше. Более надёжным. Вскоре лестница стала кубу… как бы это сказать… коротковатой. Едва доходила до талии. Ну, то есть — до середины. Протирать пыль стало проблематично.

— Перевёрнутая она у нас. Одно слово: перевёрнутая, — сокрушались старики. — Как развелась, всё шиворот-навыворот пошло: не поможет ничем, в доме иной раз не приберётся; за ребёночком, кабы не мы, пригляду б никакого. Разве ж это мать? Наказание перевёрнутое.

Пытались поговорить, но у той мотив один: «Нечего было замуж меня выдавать помимо моего собственного слова». Пробовали напоминать: «Он ведь тебе был не безразличен…» Нет, говорит, в ранней юности все, так или иначе, друг другу интересны. На всё у неё, короче, мудрёные отговорки. А долгие споры вести — не в преклонном родительском возрасте. Так и отстали: путь живёт, как хочет. Ребёночка только жаль. Умненький, живенький, но несколько заброшенный без трепетного материнского внимания.

А лошади всё прибывали, да так лихо, так настойчиво, что от них начало мутить. Лестница была теперь неудобно коротка и потому куб… стал потихоньку таять. В первый раз героиня отметила этот факт, случайно взглянув при удобном случае на собственную картинку, автоматом тестируя знакомую женщину в детском дошкольном учреждении. («Мой куб? Красный, с серебряными крапинками… Красив, красив. Снаружи из пластика, внутри совершенно полый… Лестница? Не нужна была мне никакая лестница! Валяется там где-нибудь без дела, поодаль… Цветы? Знаете, а ну их — к лестнице!.. О чем я, говорите, не сказала? О размере куба? Довольно большой такой: метр на метр».) «Эге, — отметила наша героиня про себя, — да разве ж это большой!» И тут же своему рисунку удивилась: куб, прежде размером с просторную комнату, ростом стал не больше двери! Чудеса в решете, зато лестнице удобнее. Но лошади, лошади… Мелькнула мысль: «Неужели я их бессмысленно, по один раз заданной программе представляю? Зачем их тогда изображать, если мне они совершенно ненужные?» В другой раз она подивилась переменам в картинке, пока опрашиваемый сослуживец бахвалился громадным, из чёрного дерева кубом, рост которого тютелька в тютельку совпадал с человеческим. И пока начальник отдела расхаживал вверх-вниз по скрипучей, из морёного дуба, старинной винтовой лестнице, увитой плющом и непомерно разросшимся дикорастущим виноградом («Вы себе не представляете, виноград — точь-в-точь, как на даче у одного моего доброго знакомого!»), она вглядывалась в свой драгоценный куб, ростом тоже сравнявшийся с человеческим. «Зато убирать легко, — резво скакали тревожные мысли, наводя порядок в ящичках и щедрой рукой кормя сумасшедше голодных (как же давно я этого не делала) рыбок. — Но вдруг назавтра он исчезнет совсем?.. Что тогда?»

На другой вечер, перед самым сном, пришлось проверить. Куб стоял как был. Удивительно чистенький, аккуратненький. Зеленовато-голубой, с ящичками, с прозрачной водой, с водорослями, с довольными сытыми рыбками. Ровненькая меленькая травка по обе стороны, как и раньше, оформлялась в скромные газончики. Лесенка — короткая, из пары-тройки ступенек, но крайне прочная, всё также преданно прилегала к каменному, из мрамора и яшмы, гладкому боку. Поблизости паслась симпатичная доброжелательная лошадь. Вот она мотнула хвостом, подошла вплотную к кубу и, тряхнув гривой, умиротворённо присела рядом. Женщина закрыла глаза, расслабленно улыбаясь: по переднему плану лёгким прозрачным занавесом затрепыхались крохотные, едва уловимые бежевые цветочки. «Завтра я обязательно позвоню ему», — решила она и уснула.

17. Куб, пирамида, жеребёнок. Финал

— Как жизнь?

— Слушай, здорово, что ты позвонила! Я и сам собирался тебе набрать: тут последние три года такие чудеса происходят… Как твой куб поживает?

— Стоит. Чуть меньше стал, а в остальном — всё в норме.

— Мой тоже меньше стал. Ты не поверишь, сколько так называемых верблюдиц нашли свой последний приют у его подножия! Я какой-то такой, что женщины в непосредственной близи со мною долго не выдерживают.

— Погоди; не куб — пирамида.

— Что ты! Она давным-давно трансформировалась: в куб переродилась. Цвет по-прежнему чёрный, но это только в сумерках. На свету он темно-зелёный, напоминает драгоценный камень. Прозрачный, но взглядом дотянуться до дальней стенки довольно сложно. И главное, сейчас ты сильно удивишься: у него появилась лестница! Очень маленькая, металлическая, с вытянутым основанием и парой надёжных перекладин, — как в бассейне. Между прочим, в последнее время я частенько общаюсь с одним дельным приятелем, в прошлом олимпийским призёром, а ныне — тренером по плаванию. Как думаешь, эти известия между собой связаны?

— Почему — удивлюсь? Совсем даже не удивлюсь. Всё это в высшей степени вероятно. Если бы я рассказала тебе о своём кубе…

— Любопытно. Надо бы нам встретиться. Кстати, как поживает твой малыш? Я знаю, у тебя мальчик.

— Спасибо. В целом — неплохо. Но то, что ты придумал с нами встретиться, вообще замечательно!

— Давай не откладывать на потом? Как вы планируете провести выходные?

— Собираемся с одним давним знакомым пойти в зоопарк…

— Твой «давний знакомый» — это, случайно, не я?

— Догадка верна, но слово «случайно» — лишнее.

18. Заключительные слова

— Хитра ты! Столько наглядных картинок читателю нарисовала, а о себе — ни слова!

— В чём дело?

— Расскажи читателю, твой-то куб — какой?

— «Вы хотите об этом поговорить?»

— Да! Прямо «здесь и сейчас».

— «Вы действительно хотите об этом поговорить?!»

— Описывай куб, довольно прикалываться.

— Хорошо. Он находится в центре рисунка. Маленький, размером с кубик Рубика. Легко умещается на ладони. В любой момент его можно убрать в сумку.

— Цветом какой?

— Такой же, как у кубика Рубика. Шесть цветов; легко разбирается и при желании его так же легко можно собрать. Вот, — я протягиваю ладонь, — представь, что он теперь здесь.

— Да, представляю.

— А теперь смотри, — медленно сжимаю пальцы и убираю руку в карман. — Всё: исчез. Нету.

— А где же лестница? А цветы?

— Всё — там, в кармане. Как ты это объяснишь?

— Такое маленькое-маленькое? Наверное, крайне низкая самооценка…

— Та-ак… Продолжай…

— Всё вперемешку, всё внутри… Не знаю, как это отгадывать…

— Тогда обратись с расспросами к кому-нибудь другому, легче устроенному, более понятному. Если возникло желание, не стесняйся и именно «здесь, в настоящий момент» заключи своё любопытство в складные слова и предложи аудитории, наблюдающей за сюжетом, тоже поучаствовать — самой ответить на ряд известных вопросов.

— Нет проблем, пожалуйста:

Каков твой куб и в чём его изъян?

Что впереди? Разметь далёкий план;

Где лестница и где друзья-подруги?

Читатель ждёт, не дай ему от скуки

Зевать и повторять за разом раз:

«Где лошадь?» — нарисуй её сейчас.

Каков твой цвет? Какого цвета мысли?

Мотивы каковы? Ступенек числа, —

Будь храбр, озвучь и дай нам разглядеть,

Что ты за птица. Стой, от нас не улететь!

Цветы, деревья, листья и плоды —

Рисуй смелее, но в ответ не жди

Ни благосклонности, ни чуда снисхожденья:

Один в пустыне ты и нет иного мнения,

Как лишь твоё. Итак, отбрось же стыд —

Рисуй и предъяви свой голый вид!