Кто, если не я

Глава 1

«Есть натуры, будто заранее предназначенные для тихого подвига любви».

Вл. Короленко

Посвящается маме,

которой нет со мной уже долгих десять лет.

1

Голоса в её голове звучали постоянно. Что бы она ни делала, куда бы ни шла...

Чаще — негодующие и упрекающие, реже — сочувствующие и жалостливые. Выбирай, какие ненавидеть больше...

Вот уже пятнадцать минут она стояла за спиной ребёнка и фиксировала маленькую голову, прижимая ладони к детским щекам.

Кучерявая рыжая десятилетняя девочка с двумя растрепавшимися косичками сидела за столом. Она тихонько всхлипывала, упираясь невидящим от слез взглядом в пляшущие буквы на белой странице книги в твёрдом переплете. Миниатюрные ручки шарили по гладкой столешнице, пытаясь ухватить то карандаш, то тетрадь.

— Читай.

Женщина повторяла одно слово. Снова и снова. Внутри раскачивался стержень метронома, четко и равномерно, только вместо щелчка звучал твердый голос: читай — читай — читай...

А на сердце висел груз — тот самый, с рождения малышки... Сколько раз женщине говорили, что она не виновата… Столько же, сколько и бросали в спину или открыто в лицо плевали другое: «Ты сама дефективная, зачем поперлась рожать??»

— Мамочка, я хочу гулять...

Как назло, за стеклом висело весеннее солнце, точно пришитая к синему полотну желтая брошь, заливая светом площадку, где радостно носились дети. Яркие лучи очерчивали узоры из веснушек на щеках девчушки, хватали за ворот свободного зеленого платьишка и тянули на улицу.

— Как сделаешь задание, сразу пойдёшь. Обещаю.

— Мамочка, ну я же уже делала...

— Чи-тай.

Женщина сдавила голову ребенка сильнее и чуть-чуть дернула вперед-назад. А потом с испуга замерла, чувствуя, как сжалось от спазма горло, раздражение сменилось нахлынувшим ужасом.

Ноги затекли. Спина ныла.

Как же хочется не тщательно зашпаклевывать трещину, выравнивая каждую стену, а просто закрыть разлом красивой картиной. Так проще. Так делали многие.

Женщина нервно вдохнула.

— Ты сказала, что хочешь быть кинологом.

— Да! Мамочка! Очень!

— Чтобы преуспеть в жизни, ты должна уметь читать. Например, чтобы дать собаке правильное лекарство или знать методы дрессировки. Читать, писать — базовые навыки… Никто тебя ждать не будет. Понимаешь?

Девочка затихла, потом быстро вытерла слезы.

— Поэтому я должна хорошо учиться?

— Поэтому. Читай.

— А если я получу двойку? Но я же стараюсь! Я всегда стараюсь, ты же видишь, — теперь без рыданий и дрожи в голосе выпалила как факт девчушка.

— Если ты будешь получать двойки регулярно, придут из органов опеки. Тебя...

Женщина осеклась, прислушалась к своим ощущениям в затвердевшем теле, не обращая внимания на детское: «Органов? Внутренних? Это как печень?»

— …тебя могут забрать у меня.

— Забрать? Но как? Ты же моя мама... Ты стараешься.

«И не за такое забирали».

— Чи-тай.

— Хорошо. Но ты только не кричи, мамочка. Мне трудно, буквы разбегаются... — после долгой паузы девчушка наконец начала медленно проговаривать вслух витиеватые строки.

Женщина не могла винить дочь, порой заходящуюся в приступах агрессии и истерики, когда дело касалось учебы. Каждый раз, когда они садились в маленькой квартирке с цветастыми обоями на кухне за уроки, мать мысленно перемещалась в другое место. На беговую многополосную дорожку, где по обеим сторонам стояли незнакомые люди с секундомерами, что-то вечно кричали и уже дали короткий звуковой сигнал о начале забега. Женщина наблюдала со стороны, как ее дочь провожала растерянным взглядом спины убегающих детей, резво стартанула, с усердием, со рвением, видя маленький красный флажок финиша впереди…

Но асфальт через несколько метров всегда превращался под ногами её девочки в песок, который уходил вдаль барханами. И вот уже не видно флага, не видно конечной цели. Поэтому девочка и задавалась вопросом: зачем же тогда бежать? Куда?

— Про-с-нув… я… дол-го-не-мог… со…бра…со…бра… зить где-я…

В следующий раз мать будет сидеть рядом на соседнем неудобном стуле с твердой спинкой…

— На…бо... мо… до… рас…лось… гол-гол-голу…е не-бо…[1]

…и держать её указательный пальчик — девчонка постоянно хочет вырвать руку, дернуться, сбежать! — и вместе водить по строкам. Столько, сколько нужно...

…А на другой день мать будет проговаривать предложения вслух, а девочка повторять с бегающим по страницам взглядом, пытаясь найти и выудить нужные буквы, правильно распределить их по местам...

Усталость в какой-то момент обязательно накроет — так бывает всегда, — тогда приходит апатия, раздражение и гадкие вопросы, которые могли бы расчистить песок с тропинки, позволив женщине сбежать.

А может, пусть заберут?

Женщина опустила взгляд, посмотрела на голову в своих ладонях, наклонилась и поцеловала макушку, стараясь, чтобы слезы не капали на рыжие пряди.

Девчонка снова попыталась вырваться, руки бесцельно шарили по столу, сметая на пол карандаши, тетради и учебники. Но мать крепко держала, чтобы она не отвлекалась… сосредоточилась… срослась воедино хотя бы на эти мгновения.

Мать что-то придумает. Обязательно.

Ведь, как говорил дядька Максим, «что жизнь — борьба и что в ней нет места для инвалидов»[2].

[1] В. Г. Короленко «Река играет».

[2] В. Г. Короленко «Слепой музыкант».

2

Несколько лет спустя женщина смотрела вместе с мужем сериал «Аутсайдеры»[1]. Легкая, юмористическая документалка о природе с сальными шуточками от весельчака Райана Рейнольдса. Час коротких эпизодов, где жестокость сглаживается веселыми комментариями, где показаны сомнительные таланты и ритуалы, коварные техники маскировки и жестокие навыки воспитания потомства.

Супруг такое любил, — в смысле, документалки о природе, да и актёр ему импонировал, — а женщина поначалу думала, что не сможет выдержать даже одного эпизода. Но уже через полчаса хохотала в голос, давясь слезами. Она будто умирала вместе с аутсайдерами — неказистыми и обособленными, какой всегда была она сама, — и возрождалась, чтобы залечить одну рану — «Ты плохая мать!», вторую — «Чокнутая баба, лезет везде», третью — «Мама, лучше бы тебя не было...»

Вместе с диким смехом она выплескивала стресс, обиды, горькие слова пятнадцатилетней дочери, где всё чаще звучала фраза: «Я тебя ненавижу». Теперь голову девчонки не удержишь в тисках… Поэтому в ход шли другие ограничения и ухищрения в попытках собрать ребёнка воедино… сконцентрировать.

А голоса в голове все продолжали кричать: «Оставь её уже в покое, черт тебя дери», «Ты её уже достала, поэтому она постоянно убегает от тебя», «Почему ты вечно орешь ей в лицо?».

И на несколько месяцев женщина отпустила вожжи, перестала каждый раз пояснять диагнозы незнакомцам, заламывать руки, когда дочь уносилась неизвестно куда, натягивать поводок ограничений, о которых другие дети и не догадывались...

Желаемая свобода опьяняла, бурлила в жилах: литературные встречи и вечеринки подруг, долгожданные походы в театр и долгие прогулки по парку под сияние миллиардов звезд, которых она не замечала…

Но пощёчиной стало извещение от школы:

«ваша дочь не успевает с программой»,

«ваша дочь кинула пиджак одноклассника в унитаз»,

«ваша дочь просидела под партой весь урок».

ПРИМИТЕ МЕРЫ.

Плохое воспитание. Два слова, которые, как та самая картина, оправдывали нежелание людей наклониться и посмотреть в глубь трещины, которую женщина так старательно залатывала с рождения малышки.

И мать снова, стерев косметику, согнув спину, сменив платье на удобные джинсы, села в повозку и взяла прутья, — а ведь мозоли на ладонях только начали заживать. И понеслась по адскому колесу, которое крутилось чужими руками беспощадной системы.

Но вот такие моменты на диване, в обнимку с мужем, когда они вместе трескали чипсы и печеньки, приносили ей временное затишье.

На экране показывали Гренландию. Суровую землю с цепью покрытых ледниками скал и обрывов, которые перемежались бесконечной тьмой, где жизнь была возможна лишь на изрезанной фьордами прибрежной линии.

С незапамятных времен гуси летели туда ровным строем, чтобы свить гнездо на высоте 250 метров и вывести птенцов, в плену лавин и наводнений. Будто иллюстрация для каждого родителя: как бы ни готовилась супружеская пара, а когда-то и где-то корабль все равно сядет на мель из-за подводных камней.

Вылупились малыши, им предстояло спуститься с громадины. Родители, кажется, забыли: они умеют летать, а птенцы — нет. Но ученые уверяли: этот грандиозный полет малыш должен сделать от 36 до 72 часов после рождения, пока есть пушистые перья для амортизации и кости ещё не затвердели, чтобы их не переломать. Звучит логично, но смотрится как насмешка природы.

Вот! Загорелись глаза женщины. Эта та самая картина ее попыток встроить дочь в систему. Но не винтиком, который тут же потеряется, а через несколько десятков лет заржавеет и отвалится, освобождая место другому… А человеком, который не потеряет себя…

Будет счастливым.

Но нужно оттолкнуться и полететь в эту чертову пропасть. Отбивая пороги скал, кувыркаясь через голову, врезаясь маленьким пузом в щербатые выступы.

Сначала были танцы. Дочь осталась в восторге. Горящие глаза, широкая улыбка, яркий румянец на щеках — что ещё нужно? А через несколько занятий — снова голоса: «Мы не обладаем должной квалификацией… Ваша девочка нам не совсем походит. Подумайте о спорте. Возможно, это пройдет».

Женщина не могла винить их. Она всё видела на экране, сидя в холле, и в отчаянии впивалась ногтями в кожу до крови каждый раз, когда дочь громко орала в ухо мальчику, нарушала танцевальный строй, толкнув соседку, наматывала круги по залу, что-то истошно вереща.

Но это так не проходит.

Это с ней на всю жизнь.

Особенности не нужно отрезать по первому велению недовольных лиц — это уже женщина уяснила за годы борьбы. Откромсаешь часть ребенка, а ли́ца так и останутся недовольными — ведь всегда можно уровнять поровнее.

Был и конный спорт, который подавал большие надежды, только вот женщина, увы, не спотыкалась о мешки с деньгами на балконе, поэтому пришлось его оставить. Кошелек с отложенными средствами на терапию — вот их скромные запасы.

Программирование далось тяжело и закончилось в один день — девчонка все никак не могла сосредоточиться, а под конец расшвыряла контейнеры с лего…

Шахматы и шашки... Ей не было равных в сообразительности, она легко запоминала комбинации, связанные с "детским" матом, жертвой ферзя и двойным ударом. Играючи обходила конкурентов постарше. Но могла на турнирах просто прохаживаться часами между столами, наблюдая за другими игроками. И ее уже нельзя было усадить для завершения своей партии.

Прошли годы… и дочь выросла, замкнулась, поставленная системой в дальний угол, ненавидя мать за то, что она пытается вытащить ее из дома. «Зачем ты это делаешь?! Ненавижу! Не пойду! Иди к черту!» И руки женщины опускались, она тихонько примащивалась на низенький пуфик у порога, спрашивала себя: «Действительно, а зачем?» — и сидела так, не шевелясь, до прихода мужа с работы.

И вот птенец упал пузом кверху и больше не шевелился. Но через мгновение встрепенулся и вскочил на хлипкие лапы...

— Этого не может быть... — вырвалось у женщины, когда она смогла сглотнуть слезы.

Птенец проковылял дальше, попискивая и подзывая кого-то, метров десять, пока его не схватил мощными лапами гриф и не унес прочь.

Ответ на тот давний вопрос «зачем?» пришёл сам собой: а что, если она не успеет, пока пух ещё не сошёл, а сознание — не затвердело?

3

— Это Короленко?

Девушка подняла голову. Взгляд забегал — по беседке, в которой она спряталась от дождя; по нагнувшейся, будто желая подслушать разговор, иве с раскидистыми ветвями и влажными листьями; по пульсирующим от капель лужам.

Что он тут забыл?

Девушка потянулась к сумке, в недрах которой всегда лежала острая пилочка. Но паники не испытала. Сколько она себя помнила, её всегда тянуло к мальчишкам, потому что в своре ребят она была своей: шустрая непоседа, может бросаться камнями, может вскарабкаться в платье на дерево, сверкая трусами, может показать неприличный жест. А что же девочки? А девочкам так не положено. Не статусно. Мать всегда заплетала ей косы на улицу, могла красиво уложить кольцом на голове или закрутить бубликами. Но через пять минут волосы стояли торчком, а чистенький комбинезон превращался в серую тряпку, потому что она гонялась за животными, чтобы их погладить.

Теперь девушка читала гораздо больше, нежели мать хотела, в душе понимая, что многое делает ей назло. Давно уже появилась четкая межбровная морщинка на лице, плотно сжатые губы, хотя они от рождения и не были тонкими, напряженные скулы. Конечно, столько лет она пыталась держать язык за зубами и заглушить вопросы, которые крутились в голове и которыми она фонтанировала в детстве, огорошивая зачастую незнакомых людей.

Повзрослев, она преимущественно читала известных британских писателей-постмодернистов — Барнса, Макьюэна, Эмиса, Свифта, в произведениях которых как раз и пыталась найти ответы относительно природы истины, человеческого восприятия, идентичности и моральных дилемм современности. Но в этот вечер, буквально полчаса назад устроившись в уединённом месте, девушка достала из сумки сборник эксклюзивной классики, навевающий давние воспоминания.

— Нет.

Наконец ответила девушка и отвернулась, взмахнув книгой, где четко отпечаталась фамилия Владимира Галактионовича.

— Ясно.

Она глубоко вдохнула. Воздух пах сырой землей, будто только взрыхленной заботливыми руками дождя, сиренью, посаженной вдоль аллеи и роняющей фиолетовые лепестки в озеро, и… раздражением. Зачем он еще ладонь так близко положил — что, места не хватает? Черт! Придется уйти. Но почему снова она должна бежать? Ведь она хотела лишь отдохнуть после рабочего дня!

— А у меня вот, — откуда-то взялся поводок, а на поводке, упираясь всеми лапами, появился щенок лабрадора. Он мотал головой, рычал и скулил, пытаясь избавиться от тоненького ошейника. — Не хочет домой идти, не знаю. Может, по лужам не любит. Как думаешь?

Девушка даже не посмотрела на сидящего парня, в глазах ее загорелся детский огонек. Она отложила книгу на скамейку. Странички от влажности разъехались гармошкой.

— М…можно?

— У него спроси. Отец всегда говорит, что нельзя псину поощрять, что нужно в строгости держать, все по расписанию… Дело энергозатратное — проявлять заботу.

Девушка слушала вполуха, подняла одной ладонью щенка — пальцы тут же утонули в мягкой короткой шерстке — и усадила на колени. Она расстегнула пуговицы плаща и накрыла по́лами дрожащий комочек.

— Знаешь, я часто обвиняю отца, что бездействую. Иногда кажется, что поводок на мне, но даже если его убрать, я не знаю, куда идти.

Девушка была полностью поглощена ощущениями, о которых забыла: теплоты, ласки, добра, беспомощности, наивности, нежности — и это все в одном маленьком комочке, который сейчас дарил ей истинное счастье.

— Смотри.

Сверкнуло лезвие. Раздался щелчок. Один взмах — и тонкий ошейник оказался в ближайшей урне. Парень убрал маленькие ножницы в карман черного пальто и сосредоточился на дожде, который по-прежнему отыгрывал свою барабанную партию.

Только сейчас, с громыхающим в груди сердцем, девушка смогла различить парня. Так часто бывает: общаясь с людьми, мы видим их через призму мыслей или ярлыков, статуса и должности, и в какой-то момент — в пылу безумного поступка — с них слезает тщательно натянутая защитная шкура. И на время человек становится обнажённым.

Вот и сейчас девушка смотрела на парня, и он действительно был обнажен. Не телом, а мыслями, эмоциями, словами.

— Почему он не уходит?

Она моргнула, будто не веря в происходящее, перевела взгляд на щенка и почувствовала ком в горле.

— Потому что, — голос сорвался, — тяжело уйти от единственного огонька, когда вокруг сплошная тьма.

— Даже если этот огонек порой разгорается и больно жалит.

Это был самый длинный осмысленный диалог с мужчиной в её жизни. Не считаются театральные курсы, куда ее все-таки втиснули, школьные постановки, добровольно-принудительные мероприятия на очередной работе.

Они долго сидели молча, а потом зачем-то девушка открыла книгу и начала читать… вслух.

— «Живое чувство… род… ной при… природы, чуткая ор…иг…инальная связь с непосредственными источниками на…народ… родной мелодии сказывались в импровизации, которая лилась из-под рук слепого музыканта».

— «Казалось по временам: то буря гулко гремит в небесах, раскатываясь в бесконечном просторе, то лишь степной ветер звенит в траве, на кургане, навевая смутные грёзы о минувшем…» — продолжил он на одной ноте, которая сочеталась с дождём и звучала столь трепетно, что девушку бросило в жар и холод одновременно.

— Память...

— Что?

— Память такая...

— Ты шахматист?

Она не смотрела на парня — лишь на капли дождя, спадающие каскадом с крыши беседки. Обложки давно перестали интересовать её — как книг, так и людей. Ни в какие глаза она нырять не собиралась. Потому что голубые всегда будут как омуты, зеленые — как лесные тропинки, а карие... Карие... Как рыхлая земля поверх закопанного покойника... Только вот туда что-то никто нырять не хотел.

— У тебя руки...

Парень повертел ладони перед глазами, будто удивлённый их наличием.

— Когда показывают турниры по телеку, у них руки красивые... Берут коня... Ферзя...

— Нет.

— Музыкант?

— Хотелось бы.

Мать, наверное, сходит с ума. Если уж не сидит здесь где-то под кустом — как же глупо они вдвоем выглядят! — или грызет ногти в их двухкомнатке. Ничего, скоро прилетит коршуном.

— Смотри.

Если он снова достанет ножницы...

Но это был лист бумаги. Альбомный. Без рисунка.

— Это… ммм... Занимательно.

Где мать? Почему опаздывает? Или не опаздывает? Воздуха будто не хватает… Хотя нет, его слишком много… Почему же тогда она задыхается?

— Это ещё не всё.

— А-а-а-а.

И тогда его руки действительно стали творить волшебство. Пальцы загибали, отрывали лишнее, перемещали и вертели, делали углы и снова сгибали. Так быстро, что девушка не успевала следить взглядом.

— Тебе.

Парень протянул широкую ладонь, а на ней сидела белоснежная птица с острым длинным клювом и забавными оттопыренными крылышками.

— А, подожди.

Снова мелькнули ножницы.

Парень забрал птичку и проткнул клюв насквозь, делая широкие ноздри, щёлкнул несколько раз по крыльям, чтобы они были похожи на перья.

— Проведи, и услышишь приятный шелестящий звук.

Что девушка сразу и сделала. Завороженно, что, даже если бы незнакомец тыкнул сейчас ей ножницами в шею, она бы продолжала смотреть на птичку и глупо улыбаться.

— Это... Как бы… индивидуальное.

— Ага.

Парень встал и протянул ладонь.

— Я бы оставил его у тебя, но не могу. Отец...

— Я понимаю...

Маленький спящий комок перекочевал под черное пальто. Парень кивнул, резко развернувшись и подняв ворот, и поспешно удалился.

Как же хотелось побежать за ним! Но она лишь сильно сжала губы, прикусив нижнюю, отчего пошла кровь.

Девушка перевела взгляд на ладонь — там по-прежнему сидела птица.

Единственное белое пятно, что трудно заметить в пыли, которую пытаются пустить окружающие в глаза, чтобы самим вылезти из грязи...

Птица...

Сделанная из бумаги.

Сделанная для неё.

4.

В один из осенних дней мать постучалась в комнату дочери и слегка приоткрыла дверь. Створка зацепилась за что-то и застряла. Сзади стоял муж, который — понял только вчера! — не видел свою девочку долгими неделями. Заметив, что творится в комнатушке, они растерянно переглянулись. Отец собирался гневно ворваться — да какого!.. Но мать не пустила.

— Погоди... Не мешай... Пусть... Пробует.

— Мать, ей под тридцать, а она уже столько работ сменила… копейки приносит… снова уволилась… Она вообще расчесывается? Кто на нее посмотрит?

— А мы что, в помощи нуждаемся...

— Нет, но…

— Тогда молчи, настало время просто смотреть.

Мать сделала несколько глотков воздуха, будто выпивая эликсир храбрости, вошла и затворила за собой дверь. Прислонилась к створке, оглядывая весь масштаб бедствия. В груди быстрее закачался стержень метронома, щелчки раздавали оглушительные. Как и голоса…

— Мама?

Женщина в углу захлопала глазами, будто ее выдернули из сна. Нет, не сон. Горы бумаги валялись повсюду, белые ошметки покрывали столешницу, погребли под собой ноутбук, полки, диван… Везде ножницы — обычные и рельефные, мотки ниток на ковре, скотч — белый и прозрачный — был даже на стенах.

Неужели это новый виток какой-то истерии, о которой женщина не говорила со специалистами?

— Ты прервала терапию...

— Мне не нужно… Смотри, смотри!

— Я-то смотрю. И давно ты… не ходишь?

Женщина растерялась, глядя на всё это, совсем как в тот день, когда дочери впервые поставили диагнозы, когда она не знала, куда бежать… И сейчас, похоже, не знает. Да и как тут сбежишь — бумаги по колено!

— Что там у тебя? — рискнула она спросить.

— Эта техника оригами, знаешь?

— Я...

— Виддекоративноприкладногоискусствазаключаетсявскладываниифигурокизбумаги.

Мать рукой сгребла растерзанный ворох в сторону и присела на краешек дивана. Дочь снова тараторила, как в детстве, но изменилось что-то еще…

Все это время девушка — хрупкая, невысокого роста, растрепанная — ей ни за что не дашь тридцать! — металась по комнате, выуживая из бумажных сугробов то одну поделку, ту другую, то третью… Кажется, ей просто нравилось ходить туда-сюда, чтобы листы и ошметки успокаивающе хрустели под ногами.

— Я поясню!

Дочь резко замерла посреди комнаты, повернулась на мать. Отец в чем-то был прав: сальные волосы, футболка с пятнами, на штанах две дырки, в уголках рта осталась сметана — мать только сегодня приготовила ее любимый борщ.

— Так, так, я вижу, что ты… Ты напугана? — стараясь говорить медленнее, девушка подошла и села на колени перед матерью. — Я попробовала разные техники… Больше всего понравилось модульное… оригами — фигурки состоят из отдельно складываемых деталей, которые затем вставляются друг в друга в определённом порядке. Понимаешь? — Девушка из-за спины вытащила поделку покрупнее, разобрала ее и снова собрала.

А у матери в голове набатом стучала фраза, которая смешила в детстве, а сейчас пугала до тошноты: «Входит и выходит, замечательно выходит!».

— Одна из разновидностей этой техники — кусудама, или собирание фигур в виде шара с последующим их сшиванием…

Мать покосилась на кровать. Так. Здесь явно должны валяться иголки…

— Я покажу! Покажу, мама! Я сделаю тебе цветок…

Девушка вырвала из огромной стопки красный альбомный лист. Она работала прямо на полу, высунув язык, согнув неуклюже колени и то и дело раздраженно отшвыривая пятками белые комки, которые норовили ей помешать. Мать смотрела сверху вниз на дочь, и невольно по ее щекам потекли слезы.

Как в детстве, все как в детстве, на первой ступени ада…

— Смотри, складываем по диагонали. Раскрываем заготовку, а затем еще раз сгибаем… Чтобы получился бумажный квадрат со складкой в форме буквы «X».

Мать подошла к столу, чтобы открыть окно. Она не могла… она задыхалась от беспомощности, голова кружилась настолько, что ей пришлось ухватиться ослабевшими пальцами за столешницу.

— Возьмем один из углов и согнем его к центру квадрата…

…И девушка вскочила, протягивая матери красный тюльпан. Ее руки заметно дрожали от предвкушения.

— Кажется, я нашла! Я нашла! Мама! Как он и говорил…

Женщина нахмурилась.

— Кто говорил?

— Он… тот парень… А ты разве не видела его? Ты же там была, где-то в темноте… Ладно. Он дал мне вот это… Это сделал он… для меня.

И дочь достала с самой верхней полки птичку — белоснежную, аккуратную, особенную — всучила матери, которая повертела поделку в руках, внимательно осматривая. Без парня все-таки не обошлось…

— Теперь… гм… теперь осталось понять, что с этим делать, — чётко и твёрдо заключила женщина. Но её глаза разбегались от незнания. Совершенной беспомощности, как будто она повисла на одной руке над пропастью. — Может, все-таки… программирование? — с лёгкой надеждой в голосе уточнила. — Ну или ветеринарка, а…

Они посмотрели друг на друга и разразились громким хохотом. Дочь упала на пол и, раскинув ноги и руки в стороны, стала изображать ангела на снегу.

— Я не знаю... Что с этим делать. Я просто… не знаю.

Найти себя… Стать личностью… Не быть серым винтиком в системе…

За что боролась, называется... Черт! Такой подставы она не ожидала…

Они что-то придумают. Обязательно! После тридцати капель валерьянки, бутылки красного и похода в караоке, где она с подругами повоет в удовольствие о своей несчастной судьбе, — мать обязательно что-то придумает.

Но теперь она не одна.

Наконец-то.

— А ты ему позвонила? — осторожно поинтересовалась женщина.

— Что? Но… он… как? Это было четыре месяца назад… Я же не знаю его номера… Онконечномилыйностранныйиянезнаюонтакойбылсщенкоммамасщенкомкакямечтала…

— Да ты же моя…

Женщина подошла ближе, легла рядом с дочерью — так, чтобы их головы соприкоснулись, — и словно волшебным движением руки подняла одно крыло птички.

Там все это время были написаны заветные цифры.

5

— И-и-итак, встречаем нашего дизайнера!!!

Овации. Щелканье камер. Широкие улыбки именитых гостей — пусть только российских знаменитостей, но с чего-то нужно начинать.

Девушка была одета в струящееся платье с пышным жабо на тонкой шее, представляя собой кокон из птиц. И все это — по технике оригами с изюминками: огоньками и струящимся эффектом, особым методом отпаривания и драпировками. Волосы уложены в замысловатую прическу, напоминающую огненно-рыжее гнездо. Ее модели напоминали почти двухметровых стройных птиц из русских народных сказок — Алконост, Сирин, Гамаюн — которые мать заставляла ее читать в детстве. Они и завораживали, и пугали, и удивляли. Но к каждой хотелось прикоснуться, убедиться — там, за ворохом искусно сложенных костюмов и платьев действительно скрывается человек? Подиум на этот заветный час триумфа превратился в лесной массив, а на экране, помимо кадров с моделями, отснятыми заранее по сценкам сказок, то и дело мелькало название: «Огоньки».

На фоне приглушенной музыки солировал мужской голос. Не томный, не бархатный баритон, не изящно хрипловатый — она наелась стереотипов в детстве. Это был его голос. Однотонный, как шуршание дождя, безэмоциональный, точно ворох бумаги, в которой она когда-то «купалась», но при этом скрывающий нечто фантастическое.

Нечто глубинное. Оголенное.

— «Свойство этих ночных огней — приближаться, побеждая тьму, и сверкать, и обещать, и манить своею близостью. Кажется, вот-вот еще два-три удара веслом — и путь кончен… А между тем — далеко!..»[2].

Этот текст всегда ассоциировался у нее с зачином сказочных историй, поэтому и пришла в голову затея: поиграться с волшебными образами.

Девушка шла по подиуму и не замечала никого, кроме человека, стоявшего в проходе, у двери.

Мать, которая — нет! — не вытащила её из мрака. Пока человек сам не захочет выйти из этой лодки отчаяния, никто не сможет помочь ему причалить к долгожданному берегу. Она дала ей весла, научила ими пользоваться, показала, как ориентировать в бурлящих течениях жизни.

Мать же перенеслась на много лет назад. Тогда она тоже стояла с дочерью, перед которой расстилалась все та же широкая беговая многополосная дорожка, нетерпеливо кружили люди с секундомерами — кто быстрее допрыгнет, сделает, заработает. Но только после свистка её дочь больше не отставала, она прорывалась вперёд туда, куда ей надо. Как сначала возилась с бумажными фигурками, как потом делала уникальную канцелярию, как создавала коллекцию — в своем темпе, со срывами и препаратами, не в состоянии определиться и понять, что же хочет получить в итоге. Теперь это была её дорожка, её полоса, где она была лучшей, сколько бы соперников ни толкалось рядом.

Затем мать поймала взгляд дочери — та светилась от счастья! Они кивнули друг другу, и женщина вышла из шумного помещения.

Через полчаса девушка спешно переоделась и нашла мать в кафетерии за чашкой капучино и малиновым пирожным. Голову испещрила седина, руки уже были морщинистыми, иногда — дочь только заметила, вырвавшись из клетки бесконечных обид и обвинений! — у нее подергивалась левая нога — нервный тик. Женщина сидела лицом к окну, где стройным светящимся потоком неслись машины. И сейчас дочь могла лично отвезти ее домой — правда, сдала на права она только с четвертого раза, совсем недавно, к своему тридцати трехлетию.

Девушка села на соседний стул, обвила руками со спины мать, очень плотно, но аккуратно сдавливая такие хрупкие плечи — как родительница делала в детстве с её головой или запястьями, чтобы она не дёргалась каждую минуту.

— Ты поедешь? На фабрику, завтра, нам уже должны показать ткани.

— Пэпер-что-то там, это оно?

— Recycled paper fabric — высокотехнологичный текстильный материал, который сочетает в себе прочность ткани и экологичность бумаги. Мы пытаемся сделать аналог, и прогнозы очень даже хороши. Мыпрошлисорторивкуиочисткудробление-волокнистоймассысноваобратботки… — снова затараторила дочь, явно с воодушевлением. — Начнем с дизайнерской одежды, еще он связался с представителями автомобильной промышленности.

Девушка несколько раз тихо выдохнула, чтобы усмирить участившееся сердцебиение, и решилась сделать это сейчас. Она достала телефон и показала матери картинку.

— Вот.

— Это что?

Девушка сглотнула.

— Это наш новый дом.

Женщина молчала несколько минут, рассматривая и хмурясь, а затем осипшим голосом произнесла:

— Это я вижу. Дом. Но я про другое.

Девушка улыбнулась. Она опять забыла, что мать никогда не была про материальное. Женщина рассматривала так пристально проект дома, который высветился на экране, не поэтому. Конечно же.

— Это дом по моему проекту... Моделирование… оригами… помнишь? Ну то есть я, конечно, не дизайнер и не архитектор, поэтому мне понадобился помощник для такого масштаба...

— Кажется, я знаю, кто...

— Он в этом шарит, мама, представляешь! В общем, я хотела сделать нечто иное. Для нас, для тебя... И получилось, что показала модульный дом-конструктор в одной фирме. Они воодушевились и…

Девушка будто задыхалась от продолжительного бега.

— Коллеги так загорелись идеей, что показали проекты, а затем и чертежи руководству. А те — инвесторам… Они хотят сделать городок... Целый элитный городок! С моими домами... С моими, мама!!! По моим задумкам!

Девушка снова уткнулась головой в плечо матери и тайком стирала выступившие слезы о ткань черного платья вместе с тушью.

— Ты всё это время знала, мама? Ты... Только ты... Что я… я смогу…

В голове безымянной женщины, — достаточно того, что она — мать, — смолкли наконец чужие ненавистные голоса и раздался последний громкий щелчок — стержень метронома замер посередине.

Она свободно выдохнула.

— Кто, если не я.

[1] Существующая передача из нескольких серий National Geograpfic.

[2] В. Г. Короленко «Огоньки».