Крым. Зарисовки

Четвёртое января 2021 года. Чатыр-Даг

Четвёртое января 2021 года. Чатыр-Даг

Мой поход в зимние крымские горы состоялся, несмотря на незадачу с треккинговыми ботинками. Увы, из пары дюжин обуви для гор мне не подошла ни одна. Поэтому я влезла в растоптанные шкары украинского происхождения на зализанной полиуретановой подошве и отправилась по зову Товарища на Чатыр-Даг.

За восемьдесят рублей троллейбус везёт до Ангарского перевала. В интеллектуальной беседе время пролетает незаметно. Погрузившись в литературные, социальные и политические новости, ни разу не оглянулись по сторонам. Да и на что глядеть? Повсюду межсезонное уныние.

Но стоит ноге шагнуть в зимнее урочище, где вместо снега лежит рыжая шепелявая листва, и – всё. Ты раб и обожатель колдовского леса. Деревья независимо и горделиво простирают в небо голые ветви, сплетают в вышине ажурный купол и шепчут что-то друг другу. Ты для них – ноль.

Мы шагаем к Чатыр-Дагу, утопая по щиколотку в коварной листве, под которой коряги и камни таят скрытую опасность. Рядом юлит перелопаченная шинами авто вязкая дорога. Мы идём, сокращая путь, в полном молчании. Товарищ впереди, я – сзади на некотором отдалении. Иногда останавливаюсь, чтобы сделать снимок, окликаю впереди идущего вопросом. Он отвечает: «Это бук… Это граб… Это ясень… Слева за стволами голубеет Изобильненское водохранилище. Потом мы его увидим с высоты».

Проходя мимо Кутузовского озера, убеждаемся, что минувшее лето стало для него фатальным. Водоём полностью пересох и на дне даже пролегли тропинки. Водная судьба Крыма в 2020 году оказалась сложной. Ситуацию не спас специальный самолёт, стреляющий по облакам серебряными пулями, которые вызывают дождь.

Мамонтовые деревья – секвойи – видны издалека. Они совсем юные, их возраст не более пятьдесят лет. Крепкая рощица, насаженная человеком, будоражит неожиданной зеленью на фоне повсеместной серости. Взрослые тысячелетние секвойи имеют более десятка метров в обхвате, а высота их просто непостижима. Я любуюсь красотой и фотографирую веточки вблизи. Хвоя на ощупь, оказывается, мягкая, как у туи. Попутно удивляюсь бестолковости людей, которые разместили деревья слишком плотно друг к другу, так что по прошествии лет расширяться им будет некуда. Ветвям и сейчас уже тесновато. Среди стволов я вижу блуждающих туристов, совершенно незаметных в своих чёрных одеждах. Мы набираем воды из ручья, замаскировавшегося в корягах, и продолжаем путь, не останавливаясь ни на минуту.

Поднявшись на пригорок, Товарищ показывает мне прибитую к дереву доску в честь партизанского движения в Крымских лесах. Оказывается, не нужно обивать пороги в министерствах, чтобы получить разрешение и миллионы рублей на установление памятной доски. Для увековечивания славы наших героев, защитивших землю от фашистов в ВОВ, достаточно иметь совесть и гражданскую позицию.

Постояв у памятной доски и почтив героев минутой молчания, мы начинаем восхождение. Где-то там, впереди, нас ждёт невидимый Чатыр-Даг. Обнаружить его можно только поднявшись из низины наверх. Здесь мои фотографические моменты прекращаются. Товарищ выбирает из валежника для нас по две палки. На них я и опираюсь, когда ползу по склону. Преодолев первое восхождение, я снимаю шапку вместе с непродуваемым лыжным костюмом и, переведя дух, вижу людей.

Желающих размяться на подъёмах и спусках в крымских горах предостаточно и почти все они выходцы их континентальных глубин. Здесь туристы, точно старые знакомые, здороваются друг с другом, улыбаются, желают счастья в новом году. Вдали от сутолоки городов, проклятого коронобесия и локдауна люди снова становятся людьми, возвращаются в свободный и радостный мир. Преимущественно лица мужского пола – юноши, мужчины старшего возраста и мальчишки-школьники – быстро и легко, точно лесные жители в естественной среде обитания, передвигаются по пересечённой местности, а я с завистью смотрю на их треккинговые ботинки.

И снова восхождение. По мере того как поднимаюсь всё выше, за моей спиной постепенно открывается величественная панорама, обозреть которую полностью я могу лишь добравшись до смотровой площадки. Товарищ не даёт мне ни единого шанса расслабиться. Наконец, объявлен привал, и я достаю камеру.

По левую сторону от нас гора Чёрная. Там находится заповедник. Рядом с нею слева направо – Большая Чучель и Малая Чучель – две горы-близняшки с красивейшим ущельем между ними. Затем следует Бабуган-Яйла, на которую так любил смотреть из своего окошка Иван Шмелёв. Потом гора Куш-Кая, перевал Дипло. А далеко внизу Изобильненское водохранилище под пасмурным январским небом лежит роскошным серо-голубым овалом. Даже не верится, что два часа назад, мы прошли мимо него – такого с первого взгляда непримечательного.

Разжигающее кровь восхождение продолжается, но уже совсем не жарко. И вот, наконец, Чатыр-даг – Шатёр-Гора! На плато нас встречает нешуточный ветер, поэтому мне приходится всё то, что сняла, одеть снова. Товарищ протягивает руку с указательным пальцем в воздух и говорит: «Симферополь… Симферопольское водохранилище… Ак-Кая… Бахчисарай…». Внизу до самого горизонта простирается равнина, на ней – пересохший водоём, городской массив, Белая Скала. Бахчисарая не вижу. Неописуемое зрелище кружит голову. Вокруг горы, наши крымские горы – холмистые, величественные.

Движемся к восточной части плато к горе Ангар-Бурун. На самом её краю из листового железа кто-то смастерил шатёр для путников, защищающий от ветра. Я вхожу в него и «пробую голос». Звук резонирует, как в храме.

Неподалёку в ложбинке между камнями я вижу белые и чёрные комочки. Это, оказывается, маленькое стадо домашних коз. Они сбежали от своего хозяина и живут-поживают в гармонии с миром.

Глубоко внизу между гор и густого леса, точно шрам в медвежьей шкуре, пролегает едва заметная дорога, связывающая Симферополь и Ялту. Под ногами совершенно прямой обрыв. Один молодой человек подходит к самому краю. Увидев это, мой проводник говорит ему, чтобы тот не рисковал, потому что в горах часто буквально на ровном месте возникают порывы ветра, и можно запросто улететь в пропасть.

Над моей головой фланируют птицы. Внизу, так глубоко, что взглядом не различить деталей, лежат заросшие деревьями ущелья, равнины, водоёмы. Где-то ниже уровня глаз бело-сизым рыхлым настом простирается слой облаков. Он висит между небом и землёй, пряча за собой море. Низкорослые хребты в точности такие, как на акварелях Волошина. Эмоции и ветер вышибают у меня слёзы.

Я думаю о том, что по-настоящему вижу Крым только сегодня. Впервые. На всех этих бардовских мероприятиях, что проводятся в крымских горах, бываю буквально привязана к сценической площадке, поэтому и оглядеться некогда. Нет бы взять и слинять от этой обязаловки, да и пойти куда глаза глядят.

Безжизненная зимняя почва на Чатыр-Даге удивляет обширными очагами стелющегося, как вьюнок, можжевельника с обильной россыпью сизых ягод. Улёгшись на реликтовое растение без малейшего зазрения совести, я уже мечтаю о том, что приду сюда снова. Но не в впопыхах, как сегодня, когда короткий зимний день подгоняет туристов начать поскорее спуск, пока не настали сумерки. Мой Товарищ заранее предупредил, что если застрянем ночью в лесу, то это будет смерти подобно.

Мы спускаемся к дороге, ведущей домой. По пути нам встречается буковая лощина. Её разрезает речка с величественным названием Ангара. Название речонки такой худосочной, что её одним шагом можно перемахнуть, невольно вызывает смех. Но вскоре вся моя весёлость и благодушное настроение испаряются.

Спуск всегда опасней и сложнее, чем подъём, а тем более, если этот спуск крут, – примерно сорок пять градусов. Для меня он стал настоящим испытанием. Много раз падала, скользила, ехала юзом с большой вероятностью напороться на сук. Но с Божьей и товарищеской помощью испытание я преодолела. В результате ноги болели три дня, после чего микротравмы в мышцах зажили, и я стала сильнее.

В тот день/вечер, когда стояла на остановке троллейбуса «Ялта-Симферополь» утомлённая, с невольной дрожью в коленках и гудящими стопами, но довольная, как сытый кот, всё думала о сбежавших козочках. Эти животные оказались гораздо умней многих людей. Они умчали в горы и избавились от своих рабовладельцев. Так просто.

5.01.2021

Как я в поход ходила

Вчера сама отправилась на Качи-Кальон. Как говаривала моя бабушка, «тэрпэць урвався»*. Кстати, такой подход к путешествию мне понравился. А то зачастую выходит, как в русской поговорке: «Маньки нету – Ванька есть, Ваньки нету – Манька есть». Ходок-одиночка берёт ноги в руки и, ни у кого не спросясь, – вперёд!

Побывать в древнем пещерном городе оказалось просто и по времени, и по деньгам. Предварительно познакомившись с археологическим памятником в интернете, выписав в бумажку самую важную инфу, я покинула свой Биюк Онлар в 7.15, а на месте была около 10-ти. На дорогу ушло всего 150 р. и минимум нервов.

Когда стояла лицом к пещерному городищу, что-то в сценарии моего культурного похода пошло не так. Вместо того чтобы повернуть направо и пройти козьей тропой по заочно уже знакомым местам, я направилась в другую сторону – искать скит святой Анастасии узорешительницы. Это было сделать несложно. Во-первых, есть указатель, а во-вторых, дорожка в тот бисерный рай (без шуток) вымощена автопокрышками, что является замечательным инженерным изобретением с одной стороны, а с другой – вынужденной необходимостью. С той крутизны скатиться можно запросто.

Бисерный храм – единственный в мире – расположен в скальном массиве Качи-Кальона на территории мужского скита святой Анастасии, где, к слову сказать, молодых служительниц в платочках и длиннополых одеждах я встретила немало. Скиту насчитывается уже более десятка лет, вопреки сведениям из инета. Я и не мечтала его найти, а он вот, пожалуйста, весь, как на ладони.

Вопреки моему ожиданию кельи для монахов, которых я не видела, но проживание коих предопределено на территории любого скита, расположены не в скалах, а в деревянных постройках, изукрашенных бисером и на подпорках. Они напоминают избушки на курьих ножках расширенной планировки. Здесь же стоит терем и две лавки для продажи священной бисерной атрибутики, а также свеч.

Подбираясь к скиту, я и не думала, что меня здесь примут. Обогнув источник с общественной кружкой при нём, минуя памятное место с молитвой на мраморной табличке, а также каменную скамью, вырубленную в стене, я осторожно выглядывала из-за скального уступа.

Впереди пылилась довольно широкая дорога. Слева белой вертикалью возвышалось грандиозное плато. У его подножья активно велись строительные работы. Большие и малые ангары были вырублены и готовились разместить в себе монашеский скарб. Белая пыль обильно насыщала воздух. Два брата с тачками трудились в поте лица; один – немолодой тщедушный монах в выгоревшей рясе, а второй, в подкатанных штанах и голый до пояса – молодой трудник. Как потом выяснилось, этот второй напросился поработать на благо скита бесплатно. Жизнь мирская задавила, вот он и сбежал от неё до поры до времени.

Прямо посреди дороги лежал огромный, как гора, каменный валун. Тот, что в рясе, стоял на нём, и глядя на меня сверху вниз, сиял улыбкой. Он заговорил первый. От него я и узнала, что попала в мужской монастырь. Я ожидала, что меня попросят удалиться, а случилось совсем наоборот. Приветливый монах, единственный в моём поле зрения, показал мне чёрную дверь и сказал: «Иди, посмотри на то, чего никогда не видела – бисерный храм». Я подумала, что это нечто уникальное, поблагодарила, подошла к чёрной двери и с некоторой робостью потянула на себя ручку. Всё-таки мне не верилось, что за этой архаичной, грубо сколоченной деревянной доской, высотой примерно с мой рост, может располагаться что-либо представляющее интерес. Что ж это за храм такой, если и купола даже не видать?

Меня встретил маленький дворик с узким, точно коридор хрущёвской квартиры, проходом. На стенах висели тематические бисерные росписи. Они меня немного подбодрили, мне показалось, что я всё-таки на верном пути, хотя ничего, что могло хотя бы намекать на присутствие святилища, в поле моего зрения не оказалось. Я не смогла удержаться, чтобы не снять вышитые бисером святые лики и кресты на старую мобилу, хотя знала, что скинуть фотки на комп по техническим причинам не удастся. Потом я поспешила облачиться в халат с капюшоном, один из тех, что при входе висят специально для таких нерадивиц, как я – простоволосых и в штанах, и двинулась вперёд в единственно возможном направлении.

И вот он – храм – это миниатюрное помещение, выдолбленное в стене. Он буквально весь по потолку и стенам облачен в бисер. У меня нет слов для описания увиденного. Несмотря на свои крошечные размеры, в храме помещалось всё необходимое: аналой, подсвечники, лампады, иконостас, образа, паникадило и в придачу ко всему миллион бисерных фонариков на потолке. Ещё потрясли стулья вдоль стен, напоминающие готические троны средневековых королей, изукрашенные бисером и с заповедями Божьими на спинках. На них можно (и нужно) сидеть!

Матушка, пожилая сухонькая женщина в тёмных одеждах усадила меня рядом с собой, немного поговорила о мирской суете, о духовных потребностях людей, о бисерном храме святой Анастасии – единственном в мире. Я сказала, что знаю еще об одном уникальном храме, в Чехии, сделанном из человеческих костей. Но из бисера, однозначно, краше. Услышанным матушка подивилась, перекрестилась, закрыла глаза, потом открыла глаза и спросила:

– Чем занимаешься, дочка?

– Я певица. И литератор.

Старица попросила спеть. Я встала, повернулась лицом к иконостасу и, глядя на огоньки свечей, запела свою авторскую «Молитву».

Побереги меня, Господи –

Дай мне с три короба дел.

Дай не наесться мне досыта,

Дай превозмочь свой удел.

Дай нагуляться мне досыта,

Дай отоспаться в траве,

Белыми, белыми росами

Волосы вымой Ты мне.

Дай мне руками, как реками,

Шар оплести голубой.

Дай Ты мне нежный ли, крепкий ли

Дух, воспаряющий Твой.

Дай мне рассыпаться звездами,

Дай мне для сева семян.

Побереги меня, Господи, –

Дай не сберечь мне себя.

Когда закончила, то увидела у входа людей, слушающих «Молитву». Вот тогда и подумала, что написала её не напрасно.

Когда направлялась от храма в обратную сторону, то снова встретила монаха. При близком взгляде было видно какое доброе у него лицо, как светятся его глаза и как искренне он верит в Бога. Поговорили о храме, заповедях, служении. И тут я, словно чёрт меня дернул за язык, стала его спрашивать о том, о чем спрашиваю при случае у всех церковников, встречающихся на моём жизненном пути. Начинаю передавать содержание рассказа «Божий дар». Когда-то писатель-фантаст, замечательный прозаик Леонид Панасенко, которого я втайне считаю своим наставником, прочитав моё сочинение, возмутился

– Неплохой рассказик, но аморальный. Главный герой убивает двух людей, а его за это никуда не сажают. Как так?!

– Леонид Николаевич, но ведь главному герою всего шестнадцать лет, – горячо защищала я свое творение, – он несовершеннолетний. Это раз. Двоих подросток убивает одною пулей. Одной! И притом в состоянии аффекта. Это два. А самое главное, что он покаялся, просился в тюрьму, от горячки чуть не умер. Монахи его случайно спасли, когда он под стенами скита лежал без сознания. Вылечили мальца только молитвами да святой водой. Потом парень в скиту жил до сорока лет, постриг принял и получил от Бога величайший дар – молиться за других. А когда Владыка узнал о даре монаха, то посчитал, что ему надлежит молиться за многих людей и дал ему приход.

– И все-таки, он убил. Ему полагается наказание соответственно уголовного кодекса. А то так у нас будут думать, что убийство можно каким-то образом оправдать.

Монах слушал внимательно, серьёзно и пристально вглядываясь в мои глаза. Улыбка слетела с его лица, он на минуту задумался, а потом сказал то, что было мне как бальзам на душу:

– Ведь и Моисей убил человека.

– Но он убил из ревности по Богу, а герой рассказа – из ревности тоже, но…

– Да это так. Но кто может человека судить, кроме Бога.

Я чуть не подпрыгнула от радости, что есть человек, мыслящий со мной в одном направлении.

– Я тебе скажу, как отец дочери. Касаемо того, что герой рассказа получил приход, то это случай неординарный, но, тем не менее, не единичный. На практике встречаются батюшки, отсидевшие в тюрьме. В конечном счете, всё решает Владыка. Он может твоего монаха сдать, а может приход дать. Сколько лет герою?

– Сорок.

– Ещё накинь. Пусть он подольше поживет в скиту, обретёт прочное основание и глубокие познания.

– Пятьдесят?

– Годится.

Этот человек в пропылённой поношенной рясе был мне братом по духу. Мне хотелось его по-родственному обнять и расцеловать.

Тут он снова улыбнулся – широко и светло:

– Да ты можешь побеседовать с настоятелем нашего монастыря.

– Неудобно, да и не одета я сегодня.

– Ничего, заходи, не бойся, увидишь, какой у нас настоятель. Вот его келья.

Брат во Христе увлёк меня по ступенькам на второй этаж деревянного строения и дёрнул за веревочку над дверью.

Я совсем растерялась, но отступать было поздно.

– Как его зовут?

– Отец Дорофей, – сообщил мой собеседник, убегая.

Женский мясистый экстерьер в желтой прозрачной рубашонке, стрейчевых джинсах, старых кедах и выгоревшей бейсболке в монашеских покоях? Для меня это было неприемлемо. Дополнительную несуразность к моему внешнему виду добавлял школьный ранец, доставшийся мне по наследству от сына, с торчащим в бок веником из растений, которые я успела надёргать по дороге в скит.

Я робела, представляя себе седовласого, умудренного испытаниями старца с писанием в руках, чья иссушенная в постах и молитвах плоть была чужда всему мирскому и наполнена величайшим духом кротости и терпения.

Закрыв за собой дверь, я попала в сумрачный предбанник, отделяющий меня от настоятеля перегородкой с узким проходом сбоку, и произнесла искательно: «Здравствуйте, отец Дорофей».

В ответ услышала негромкую речь, но не поняла, что это значит. Повторив безрезультатно приветствие, я решилась заглянуть за перегородку и увидела настоятеля, производящего святые бисерные предметы, предназначенные для продажи в церковных лавках. Он нанизывал на тонкую проволоку мелкие радужные шарики, потом перекручивал её, загибал плоскогубцами петлю, и получался крест. На кровати вполне вписавшейся в закуток размером два на два в большом количестве лежал исходный материал и готовые изделия. Попутно духовное лицо беседовало по айфону, прицепив микрофон к уху.

Из примет монашества на Отце Дорофее была только растительность. Тёмного цвета и избыточной длины пряди волос вкупе с бородой плохо маскировали молодой возраст. Как выяснилось из разговора, настоятель имел 37 лет от роду. Увидев его «монашеское облачение», я перестала комплексовать. На фоне майки и шорт, которые отчаянно пытались сохранить последние монастырские приличия хотя бы чёрным своим цветом, я выглядела вполне пристойно. Обозрев довольно плотные телеса с круглым животиком, покатые плечи и женственные руки я пришла к мнению, что духовное лицо не измождает себя постом и физическим трудом.

Я не стала дожидаться, когда он договорит и предложит мне сесть, и умостилась напротив него на единственном стуле для посетителей.

– Вот ведь сколько забот, только успевай поворачиваться, – наконец вымолвил настоятель без здрасьте и пожалуйста.

Мне не пришлось отвечать, так как над дверью раздался небесной красоты звонок, и в келью боком втиснулась служительница. В течение пяти минут я терпеливо ждала, когда закончатся поучения относительно какого-то утюга. Отмечу, что за время моей «аудиенции» со священником в келье происходила активная движуха. Служители монастыря, мужчины и женщины, то и дело энергично заходили с какими-то вопросами, поэтому я чувствовала себя помехой святому делу благоустроительства скита.

Когда дама ушла я, чтобы не тратить попусту время, постаралась озвучить цель своего вторжения. Она заключалась в том, чтобы услышать от духовного лица мнение о моём рассказе. После того как я предельно сжато передала суть повествования, отец Дорофей спросил:

– А вы кем являетесь?

На несколько секунд я зависла, потом ответила, ввернув расхожую шутку:

– Я – три в одном. Поэтесса, бард, прозаик.

– Обратите внимание, как вы себя позиционируете. Миряне думают не о духовном, а о душевном. Заботятся о суетном, лелеют гордыню, не стремятся к прекрасному, не берегут природу.

– Согласна. Вместо того чтобы улучшать жизнь на Земле, люди пытаются на полном серьёзе освоить Марс.

– Это всего лишь попытка властей отвлечь человека от проблем. Забивают головы лженаучными историями.

– Но исследования НАСА существуют и уже давно обнародованы.

– Ну, хорошо. Так в чём ваша проблема?

– Видите ли, литераторы считают мой рассказ аморальным.

– А что же вы такого аморального написали? Может, употребили слово б***ь? Обыкновенное старославянское слово, между прочим. Знаете?

Очередная посетительница, оказавшаяся в эту минуту в келье, хихикнула. У меня же чуть глаза не лопнули, и сама я чуть не раскололась, как древнегреческая амфора от непосредственности духовного лица, употребляющего глаголы недуховного содержания.

– Как же… знаю… читала русские народные сказки в собрании Афанасьева…

Я уже пожалела, что пришла. Но потом подумала, что литератору полезны приключения, неожиданные встречи и подобные диалоги.

Отец Дорофей был весьма словоохотлив и в своих речах, как мне показалось, демонстрировал лёгкую агрессию. Наверное, если бы у меня не находилось слов для возражений, то и разговор покатился бы в другую сторону. А может наоборот, застопорился. Зачем говорить, когда тебе не возражают? Хотя есть такой род людей, которым нужен собеседник непременно глухонемой.

Настоятель говорил беспрерывно обо всём и ни о чем, очень кстати вкрапляя имена, термины, научные факты, социологические теории. Речь его была на удивление слаженной, изобилующей фразеологическими оборотами, без единой закавыки. Его не смущали ни звонки по телефону, ни бисерное рукоделие, ни беспрерывные набеги служителей по хозяйственной части. Казалось, человек рожден для того, чтобы говорить.

Он постоянно прерывался, а когда возобновлял беседу, то уже на новую тему. Таким образом была потревожена проблема психического состояния народов в общем и человеческих индивидуумов, в частности. Отец Дорофей пробовал мне доказать, что больным нужно обращаться к психологам. Возможно, он лишь пытался прощупать степень моего невежества. По своей наивности я возражала:

– Разве в писании не говорится, что психическое заболевание, то есть бесноватость, лечится постом и молитвой?

– Но ведь психологи – врачи, а людям следует обращаться к врачам.

– Да какие же они врачи? Ведь они и сами потенциальные пациенты. Наблюдается такая тенденция. Если врач ЛОР, то обязательно тугой на ухо, ортопед колченогий, а психиатр – псих. А психолог вообще недоучка и мошенник.

Девушка, ясная, как лучик, что заскочила по делу и застряла посреди нашего разговора, по-ребячьи засмеялась. После того как она убежала, настоятель перескочил на тему духовности.

– Вот Вы спрашиваете, может ли убийца стать приходским священником. Я отвечаю – нет! Не может. Хотя по нынешним временам и отсидевших зэков берут.

– Это не удивительно. Ведь Всевышнему важны души, прошедшие испытания, очищенные огнем покаяния, боящиеся разгневать Его, а не условности этого мира. Для чего тогда нужны церкви, монастыри? Разве не они призваны взращивать христианскую душу?

– Всё это так. Но по неписаному закону священником может стать только девственник. О преступнике и речи нет. А где их взять, девственников-то? Вот и берут кого попало.

– Но в моем рассказе Владыка даёт назначение раскаявшемуся чёрному монаху не потому, что некого поставить, а потому что такого человека нельзя не поставить. А что касательно девственности, так по этому параметру он подходит на все сто.

Очередной телефонный звонок вклинился в беседу. Я заметила, что на этот раз настоятель не прервал нити разговора.

– Писатели – это те, кто может своим творчеством привести людей к Богу. Не напрямую, окольными путями, намёками заставляют задуматься о горнем. Младенцам нельзя в лоб, им требуется духовное молоко. Иногда, чтобы увлечь, нужно разделить их интересы.

– Так что же Вы советуете, идти у них на поводу? Почему я не могу сказать подруге прямо, что Бог есть, когда Он мне много раз показал Своё могущество, даже несколько раз спасал. Вы предлагаете играть на её низменных чувствах – льстить, угодничать, чтобы не быть ею отвергнутой и иметь возможность хотя бы разок намекнуть ей о Боге. Вы лучше меня знаете, что все люди для Господа – это сосуды в Его большом доме. Есть золотые и серебряные сосуды – чистые сердцем, а есть ночные горшки. И тут ничего не поделать, никакие уловки не помогут. Как ни скачи перед этим горшком, он им так и останется, пока не переплавится и не очистится в горниле испытаний. А рассказ мой не определяется фабулой. В нём множество нюансов, художественных красок, которые раскрывают характер главного героя, его страдания, самоистязание. Давайте, я Вам вышлю…

– Ой, нет! Увольте. У меня не так много времени, чтобы читать всё подряд. Мне хотя бы удавалось прослушивать аудиолекции профессора Самсонова, – отрезал «старец», ловко наворачивая кресты.

Он ещё некоторое время вращал литературную тему вокруг полюбившегося им шедевра «Мастер и Маргарита» и неполюбившегося Достоевского, показывая мне на их примере, как можно доставлять младенцам духовное молоко. Я ему, в свою очередь, завернула свой постулат, который измыслила давно, но никому не прорекала, поскольку некому было.

– А известно ли Вам, что писатели, как и все прочие, подвержены влиянию и божественному, и сатанинскому? Вседержитель и дьявол, каждый по своему усмотрению, используют людей творческих и мыслящих в качестве инструментов для овладения душами. Вы как человек образованный знаете, что только искусство, совершающее созидательную работу в душах, называется искусством. Только оно от Бога и только оно имеет право на существование. Все, что разрушает – от сатаны. Небольшая оппозиция для развития общества необходима. Но в последнее время на стороне дьявола огромный перевес, отчего у людей наблюдается параллакс сознания.

– Вам зачем так необходимо книжки писать? Хотите славы?

– Те, кто не достиг и сорока лет, не могут понять, что кроме славы могут быть у писателя иные побуждения говорить о том, что наболело. Когда есть, о чем сказать, нужно говорить, может быть, кому-то это понадобится… Кроме того, отец Дорофей, Вы упустили из виду, что большинство писателей пишут свои романы ради денег, только и всего.

При этих словах настоятель оторвался от бисероплетения и воткнул в меня свои черные глаза снизу-вверх, как рогатину. Я уже давно встала и порывалась уйти при каждом новом звонке или новом посетителе. Но так как уйти, не попрощавшись, было нельзя, то приходилось дожидаться паузы. Когда же она наступала, настоятель начинал новую тему и прервать его было еще большим хамством, чем уйти по-английски.

– Писатели пишут, не задумываясь о последствиях написанного. Вот вы хотите из убийцы сделать священника. Это может вызвать много толков и даже повредить тому, кто стал на путь к Богу. Я вижу, что вы несведущи относительно традиций, правил и догм в православном духовенстве. Их нарушать нельзя. Вы можете обойти острые углы и сделать из преступника не приходского священника, а кого-нибудь попроще, например, церковного сторожа. Это разрешается. Пусть сторож обладает Божьим даром молиться за других. Якобы, он встретил героиню во дворе и спросил о её беде, ну и прочее… А главное, если рассказ попадет в руки Владыке, то не будет с его стороны никакого возражения. А то может и до суда дойти.

– Поэтому я здесь.

Я провела в келье довольно много времени. Невольно, помимо психологии и литературы, отцом Дорофеем были затронуты темы философии, политики, способностей человеческого ума, православия. По последней я позволила себе высказаться откровенно.

– Я преклоняюсь перед православными верующими, которые безоговорочно и безгранично доверяют Богу. Им и в голову не приходит копаться в писании. Для них достаточно соблюдать ритуалы и осенять себя крестом. Они не догадываются, что заповеди существуют для того, чтобы их нарушать. Никто не объяснил им, что через грехопадение, следовательно, покаяние происходит духовный рост. Если бы не было закона, не было бы и греха. Вот для чего нужен людям закон. Чтобы у них был шанс каяться, очищаться и возрастать.

– Вы подвержены семи грехам. Вам известны семь грехов?

– Мне известны десять заповедей.

– А какую церковь посещали Вы?

– Много лет я была прихожанкой пресвитерианской церкви. И мы очень плотно изучали Слово по главам, по стихам, по строчкам. Я твердо знаю, что не к психологам надо обращаться, а к Богу. Я знаю, что для Всевышнего нет ничего невозможного. Я знаю, что дьявол так же реален, как и Господь. Я знаю, какие стихи из писания надо читать, чтобы защитить себя от сатаны.

Отец Дорофей почему-то опустил глаза и, замерев, сказал:

– Магия…

– Священная магия.

– Магия священной не бывает… Я Вас понимаю, когда сосуд переполнен, то…

Он не договорил. На этом наш разговор закончился. Для проформы я извинилась перед «старцем» за отнятое время, сказала, что теперь буду с друзьями посещать храм святой Анастасии узорешительницы часто. Мои мутные словесания были, в первую очередь, необходимы мне, чтобы хоть как-то замыть ощущение собственной глупости. Нет большей глупости на свете, чем спорить о политике и религии.

– Как Вас зовут? – спросил напоследок священник.

Я ответила и направилась к двери, выбираясь со своим ранцем из узкого проёма, как корова из зарослей. «Наверное, он теперь будет молиться о моей заблудшей душе», – съехидничала одна из моих ипостасей – писательская. Невольный смех вырвался наружу, и я прикрыла рот рукой. Видевший это мой брат во Христе, трудящийся монах, очевидно, не подумал ничего плохого, так как помахал мне на прощанье рукой, улыбаясь честным лицом.

*тэрпэць урвався – укр. терпение кончилось.

Челтер-Коба и Челтер-Мармара. Найти пять отличий

Итак, я стою на обочине дороги, ведущей в Соколиное. Расхлябанный автобус, набитый доброжелательными пассажирами, выплюнул меня не у Малого Садового, как вещает интернет, а у Большого Садового. Так посоветовали мне добрые люди. И всё это не случайно, потому что жизненный опыт подсказывает, что как ты ни строй планы, а реальность вносит свои коррективы. Ещё вчера я собиралась на Мангуп-Кале, а сегодня стою у таблички «Бельбекская долина» и плохо понимаю, что мне надо делать.

Случилось то, что и происходит со мной обычно, когда я ищу себе компаньонов для похода в крымские горы. Я их не нашла. Ни единого. Ну, что тут поделаешь? Мои подруги стали тяжелы на подъём в буквальном смысле этого слова. А «бывалые» отмахиваются от меня, как от мошкары, дескать, незачем нам, продвинутым путешественникам, тратить своё драгоценное время на непонятно что. Поэтому мне остаётся надеяться только на себя, что я и делаю с успехом всю свою сознательную жизнь.

Передо мной – скальные громады, за спиной – неизвестность. Сворачиваю на дорогу, по обе стороны которой раскинулись степные просторы. Посреди поля в позе сфинкса сидит верблюд. Его челюсти в отсутствие верблюжьей колючки бездействуют. Благо, люди, хоть и не часто, встречаются. Шагая по асфальту, встречаю двоих – парня и девушку. Барышня вполне доходчиво объяснила, как пройти к пещерной обители имени святого Феодора Стратилата. Она указала реперные точки – Шрека и крест. От такого сочетания, сознание моё насторожилось (и не напрасно). О святом месте я заблаговременно почитала и посмотрела видос. Там же я надеялась обнаружить мужской монастырь с более полусотен келий, четыре пещерных храма, проходы, смотровые площадки и многое другое. Посчитав себя проинформированной (и напрасно), я двинулась в путь. Миновала мост над речкой Бельбек, которая, как и все речки в Крыму, похожа на ручей. Завернула влево и вошла в безлюдное село.

Малый вредоносный орган, который в Библии характеризуется как враг человека, в путешествии просто незаменим. Ведь он, как известно, до Киева доведёт. Мужчина, попавший в моё поле зрения, ткнул пальцем вверх, на дорогу, ведущую к храму. Моему удивлению не было предела, когда по пути к священным скалам я нашла не только Шрека с ослом, но и несколько шалманов, разлёгшихся по обеим сторонам тропы и подстерегающих клиентов.

Миновав злачный форт-пост, я уверенно углубилась в лес, но у развилки остановилась в растерянности. Указателем для меня стал мешок с мусором. Было логично идти в сторону вещественного доказательства паломников.

Крест нашёлся по тому же принципу.

Хотя, тропинок было достаточно, чтобы заблудиться, мои ноги направлялись туда, где сильней протоптано. Добротная деревянная лавочка с удобной спинкой посреди дороги очень удивила. Для кого она?

Всё время поднимаясь вверх то по камням, то по земляным ступенькам, я подошла к подножию плато. Оно возвышалось надо мной сплошным каменным массивом.

В нём высоко над головой зияют две пещеры. Интересно, как монахи в них попадали. Продолжаю восхождение уже по деревянной лестнице с перилами, в конце которой установлена табличка с надписью «Мужской монастырь святого мученика Феодора Стратилата».

Феодор – один из приверженцев раннего христианства – запечатлён в истории как воин, народный герой, поразивший змея-людоеда. За свой подвиг он от римского императора Ликиния должность военачальника (стратилата). Позднее император его обезглавил за активную христианскую деятельность. Надо сказать, что и военачальник был не промах. Хитростью убедил самодержца привезти в христианский город римских идолов, чтобы принести им щедрые жертвоприношения. Ликиний купился, как мальчик. Золотые и серебряные тотемы колоссальных размеров свезли в одно место. А ночью Феодор их разбил и раздал драгоценный металл нищим. Примечательно, что Феодор родился в турецком городе Евхаите. Был ли он турком?

Поднявшись, оказываюсь на небольшой площадке. Прямо передо мной настоятель монастыря седовласый, милейшего вида и плотного телосложения отец Даниил. Рядом с ним влюблённая парочка – парень с девушкой. Тут же два дощатых закутка. Один, по всему видать, – жилище святого лица, а второй – часовенка с маленьким металлическим куполом и крестом. Я здороваюсь и спрашиваю разрешение у настоятеля – отца Даниила – осмотреть исторический памятник. Он милостиво соизволяет и тут же скрывается в своей келье.

Мы, трое проходим через второй фанерный закуток, выполняющий роль часовенки, и оказываемся прямо над обрывом на узкой протяжённой площадке, вырубленной в скале.Хлипкие деревянные перильца не внушают доверия. По зализанным камням с большой осторожностью направляемся в пещерный храм, который находится тут же, при выходе из часовенки.

С одной стороны – пропасть, с другой возвышается скала.

У входа в храм находятся прямоугольные углубления сантиметров пятьдесят. Когда-то это были захоронения. Я обратила внимание, что монахи, судя по параметрам могил, были низкорослы и щуплы, чего не скажешь об отце Данииле.

Довольно обширное помещение, вырытое в скале, почему-то сплошь закрыто мутными листами чего-то, напоминающего плексиглас. Внутри всё слишком вычурно, чтобы называться пещерным храмом. Апсида 3-4-го века, характеризующая культовое сооружение как раннехристианский греческий храм, наглым образом заслонена. Я была во многих древних христианских храмах и подобного нигде не видела.

Парочка с трепетом заходит в храм. Молодой человек выражает удовлетворение, что свечи не продаются, а лежат сами по себе, и каждый может опустить в коробочку пожертвование по своему желанию. Он берёт свечу и кладёт 100 рублей. Однако, я обнаруживаю цены на свечах и плачу по таксе. Стою у алтаря,задумавшись.

Выйдя наружу, медленно движемся обратно по скользким камням вдоль каменной террасы.

Если у тебя не треккинговые ботинки с подошвой вибрам по цене 20 тысяч рублей, а всего-навсего китайские кеды за 6 сотен, то ты должен быть предельно осторожен. Справа сплошной обрыв, огороженный кривыми тонкими брёвнами. Слева над нами под углом буквально нависает плато Челтер-Кая. В нём на высоте два и пять метров чернеют несколько закопченных маленьких келий как доказательство того, что монахи здесь жили на постоянной основе и зимой отапливаясь кострами. Одно из углублений закрыто розоватой заслонкой в точности, как на видео в интернете. Ко второй приставлена старая, грубо сколоченная бревенчатая лестница. Барышня изъявляет желание влезть в келью. Я держу лестницу и помогаю ей взобраться. Юноша ведёт съёмку. Благодаря ему у меня есть фотография моего экстерьера на фоне монастыря.

Молодые люди отправляются на поиски Сюйреньской крепости, а я иду искать монастырь и ещё 3 пещерные церкви, которые по моему представлению должны находиться в противоположной стороне. Навстречу мне – настоятель, молодой монах, парни и девушка совсем не монашеского вида. Молодёжь вытаскивает из скальной кладовки какие-то пожитки, возможно туристическое снаряжение. Я задаю вопрос об остальных трёх пещерных церквях настоятелю. Он отвечает, что у них такого нету, и у меня происходит замыкание. Я, наконец, понимаю, что попала не туда. Что я нахожусь в Челтер-Коба, а не в Челтер-Мармара, куда собиралась сегодня попасть. Это два различных мужских монастыря, носящие имена разных святых.

Ну, да ладно. Иду в обход, надеясь попасть на плато. Слева от меня – святой источник в виде сочащейся трубы под четырёхугольной крышей с маковкой. Тут же – купель. Оба объекта соединены одним шлангом. Рядом надпись «вода течёт не из купели». Это меня слегка покоробило. Я запечатлеваю на кадр предбанник с ширмочкой, дощатые аналои в количестве двух, некий потусторонний хлам, железный витиеватый мостик над оврагом, заплесневевшую лужу с растениями, зачумленные казаны, дрова, предметы быта, какие-то мешки, доски, примитивные орудия труда, признаки строительства.

Особое любопытство у меня вызывают туалеты. Захожу в один из них, и глаза мои вылезают на лоб почти, как у рака-отшельника. Дыра в полу уходит не в грунт, как это положено по законам санэпидемстанции, а в воздух. Вернее, в ручей, который едва-едва сочится по дну оврага, туда же, куда течёт водица из святого источника. От дыры под углом к ручью воткнута фанерная доска. Ну, это чтобы го*но валилось не в пышные кусты вниз, а скатывалось прямиком в водный источник.

Наконец, я отдаляюсь от святой обители и нахожу в скалистых зарослях местечко, где, подобно ящерице, могу пролезть вверх. Цепляясь за кусты и коренья, взбираюсь на плато. Ура! Я наверху! Чувствую себя Демиургом. Под силиконом моей обувки прощупываются бугры и впадины. Внизу залитая солнцем Бельбекская долина с яркими пятнами крыш. Напротив – скалы, поросшие, как мхом, низкорослым крымским лесом. Над головой бескрайняя и безукоризненная голубизна.

Поверхность плато – это застывшие миллионы лет назад вулканические бурления. Они до сих пор остаются девственными, потому как кроме меня никто в эти места не забирался. Незачем. Зализанные камни монастырей и курортов завидуют своим собратьям.

Местами прямо из горной породы тянутся травинки. В них – микроскопические ящерицы, жучки и паучки. Одного такого, ярко-жёлтого, я фотографирую с разных ракурсов. Красавчик!

В пяти метрах от обрыва начинается лес. Ещё одна из загадок природы – деревья, растущие на камнях.

Времени остаётся ещё достаточно много. Поразмыслив, я решаю сходить на Сюйреньскую крепость. Спустившись, отправляюсь обратно, туда, где стоит крест, откуда в крепость ведёт тропа. Проходя мимо монастыря, вижу преподобного Даниила, без тени стеснения окунающего в купели свои белые, холёные, совершенно нагие телеса. Да, однозначно, я попала не туда…

27.05.2021

Сюйреньская крепость

Не имея ни малейшего представления, куда мне идти, тем не менее, направляюсь в Сюйреньскую крепость без колебаний. Моя внутренняя составляющая подсказала мне, что из этой ситуации найдётся выход. И верно. Навстречу неспешно движутся две дамы, одетые по-городскому. По всему видно, что подъём в крымские горы для них – обычная воскресная прогулка. Я расспрашиваю, как мне попасть к достопримечательности. Они объясняют, что к ней можно добраться двумя способами. Один – мимо монастыря св. Феодора вправо вверх до развилки. Потом влево на плато. Дорога правее ведёт к посёлку Куйбышево. Второй путь более трудный, зато и более быстрый – вниз до креста, потом направо по ущелью до развилки и налево резко вверх, ориентируясь на ленточки, привязанные к деревьям. Ленточки обнадёживают, и я выбираю второй вариант.

Разжаренная на солнцепёке, я с удовольствием погружаюсь в прохладу ущелья. Лиственные деревья здесь не пышны и не широки в стволах, но высоки, как корабельные сосны, которые я видела в трускавецких лесах. Это и не мудрено. Всё живое, кроме червей, тянется к свету. Дорога хорошо протоптана, хотя вокруг – никого. По-видимому, ещё не сезон.

Впереди, перекрывая путь, лежит мёртвый гигант – павшее дерево с трещиной вдоль тела. Я ныряю под него, хотя и страшновато, в любой момент ствол может развалиться и рухнуть на голову. Это можно отнести и к горным камням, которые раз в сто или тысячу лет внезапно катятся с вершин. Но, как говорится, волка бояться – в лес не ходить.

Мимо меня не пролетела ни одна пичуга, но судя по их звонким голосам, их здесь полно, где-то там, в верхних слоях леса. Я записываю птичий щебет на телефон. Слева вижу валун с гротом. Любопытство влечёт меня к нему. И о, чудо! Внутри – родник.

Он слабо сочится вниз, слегка орошая почву, но в каменном своде, в луже с галечным дном глубиной 5-10 см. довольно много воды. Так что путник, решивший остановиться в лесу на ночь, не умрёт от жажды. Хотя, лучше заночевать на плато, так как в лесу ночью темно, точно в погребе. Да и прохладно. В это время температура воздуха, как в холодильнике – 5 градусов. Зато на камнях, прогретых за день солнцем, спать будет тепло.

Дохожу до развилки, которая не оправдывает своего названия. Дороги вправо просто нет, на её месте нагромождение камней. Влево едва заметный намёк на продолжение пути. Ищу ленточки и нахожу на ветках деревьев ветхие, почти невидимые на стволах, клочки ткани.

Освежаю их бежево-полосатыми ленточками, отрезанными от старой отцовской рубашки. Папа давно отправился на небеса, а его рубаха ещё на земле. Теперь её жизнь продолжится в крымском лесу, указывая дорогу путешественникам. Цепляясь за камни, коренья и кусты, восхожу на плато.

Сразу же перед моими глазами возникает пирамидка из камней. Кто-то отметил точку отсчёта для тех, кто будет спускаться. Наверху поначалу пугающая, но уже привычная моему глазу поверхность застывшей кипящей лавы. Есть что-то фантастическое в ямках и буграх, лежащих сплошным настилом на плоскости крымских плато.

Иду по заросшей тропе, совсем не похожей на широкую дорогу, которую видела в интернете. Сомнения посещают меня от того, что долго не вижу крепости. А туда ли я иду?

И вдруг, она внезапно возникает за густыми зарослями. Ура! Я прибавляю шаг и оказываюсь напротив удивительного строения с прилегающими остатками оборонительной стены.

Башня высока, кругла и узка. Прохожу в городские ворота, вернее сказать, то, что от них осталось, и оказываюсь на территории военного гарнизона. Печальный случай. Башня, оказывается, лишена половины. Время раскололо её сверху до низу, как древний сосуд. Мне известно, что крепость подвергалась реставрации. Также была восстановлена часть городской стены. Но, к сожалению, новострой быстро разрушилась. А вот старая кладка сохранилась. В местах развалов она демонстрирует инженерное устройство. Снаружи известняк крупный, а внутри – мелкий, скреплённый известковым раствором. За сотни лет поверхность камней хоть и стала несколько рыхлой, но до сих пор цела.

О крепости Сюйрень в Википедии немного. Хотя и за несколькими строчками видны целые пласты истории. Основана византийцами в 6-11 веках. Это значит, что ещё задолго до крещения Руси в Крыму обретались христиане, а именно греки. Первоначальное название, стало быть, неизвестно. Другая строчка из информационного источника повествует, что после византийцев в крепости обосновались готы. Писатель 16-го века Бусбек, путешествующий по Крыму, даёт о крепости некоторые данные. Что в городе имеются домообразные греческие захоронения, и что поселение называется Таш Боскан Сюйрен. Что Мангуп и Сюйрен – главные города готов, поселившихся в Крыму. Готы, создавшие на острове княжество Феодоро со столицей Мангуп, жили здесь вплоть до конца 15-го века. Рыцари дали своему месту жительства очень точное название Шиварин (по-готски scivaro) – обломок скалы. Крепость стоит на маленьком пятачке, по обе стороны которого – крутые обрывы. В дальнейшем топоним трансформировался и закрепился в реестрах как Сюйрень.

В это время (в 13-14 веках) внутренние стены здания были расписаны фресками, скорее всего, на религиозную тематику, поскольку исследователи определили, что во втором этаже помещалась часовенка. Из неё выходит высоко расположенное и, довольно обширное для башни, окно на дорогу, проложенную по поверхности плато. Увы, фресок я не вижу. Время стирает все следы.

Предположительно, существовал ещё и третий этаж. Но что в нём находилось, этого уже никто никогда не узнает. В 1475 году османы разрушили фортификационное укрепление. Крепость, ведущая наблюдение за Бельбекской долиной и охраняющая подступы к Мангупу, пала. А следом за нею погибло и всё княжество Феодоро.

Кстати, феодориты были православными христианами (!). Многие народы – готы, греки, аланы, караимы, черкесы, армяне и и др. являлись носителями одной религии. Я присаживаюсь на камень и задумываюсь о бренности существования. О том, что пройдут ещё несколько веков или десятилетий, и Сюйреньская крепость канет в Лету так же, как и её защитники вкупе с завоевателями.

Внутри башни, как и положено, имеются узкие бойницы, но открыта только одна, выходящая на ущелье, остальные заложены кирпичом. Вверху – купол. Стены внушительной толщины, около метра или даже больше. Невдалеке целые кучи каких-то серо-зелёных, остроугольных камней. Откуда они? Ведь в этих местах преобладает известняк.

Неподалёку лежат пять крупных валунов, внутри пустых. Сколько им лет и как они сюда попали? Свалиться им просто неоткуда. Может сами пришли? Повсюду непроходимые заросли. Понятно, что туристов в последнее время мало, иначе они вытоптали бы всю зелень. Греческих захоронений или что-то похожее на некрополь я, как ни пытаюсь, не нахожу. Где-то поблизости площадка джамперов, но её я не ищу за недостатком времени.

Взобравшись на полуразвалившуюся стену, снимаю короткое видео. Внизу бордовыми лоскутками пестрят крыши Большого Садового. Отсюда хорошо видно, как широка и пустынна крымская земля. А где людские массы? Да в Ялте. Где же ещё им быть? Вот и пусть там остаются. Скалы и пересечённая местность не для курортников. Знаю, что после сегодняшнего похода мышцы ног будут болеть три дня, пока не заживут микротравмы. Обычное дело.

Деревья и травы, привяленные на солнце, распространяют одуряющий аромат. Здесь много растений-эндемиков, которых я никогда раньше не видела.

Среди них есть и такие, которые широко распространены в нашем степном районе. Микроскопические ящерицы при моём приближении мчат в разные стороны, приводя в волнение чашечки цветов. Одна взрослая особь притаилась на серой коряге, полностью с нею слившись. Подкравшись, я снимаю её на телефон.

Пора в обратный путь. На дне ущелья мне встречается девушка с палкой в руке. При помощи этого нехитрого устройства она быстро обгоняет меня, поздоровавшись. Здесь все здороваются, как друзья. Иначе и быть не может. Среди непролазных лесов и скальных громад могут бродить только люди одной породы – стоической. Я удивляюсь, увидев внезапно возникшую на тропе путницу, и, догнав её, спрашиваю откуда она идёт. Та отвечает, что возвращается с горы Утюг, что на ней хоть и нет никаких достопримечательностей, но зато смотровая площадка - отличная. Девушка быстро удаляется, а я даю себе слово вернуться сюда снова.

На тропинке молодая мусульманская парочка. Мне приятно видеть их – таких юных и жизнерадостных. Кыз сидит на камне и, улыбаясь, делает селфи. Паренёк, как верный страж, стоит за её спиной. Мы обмениваемся приветствиями. Девушку жаль, трудно ей придётся в длиннополых одеждах подниматься в гору. Мне тоже нелегко, спускаться всегда тяжелее, чем идти в гору. Тут я вспоминаю свой поход на Чатыр-Даг и ту отчаянную группу туристов, которая бежала по отвесному склону, подпрыгивая на камнях. Я рискую повторить трюк, и это у меня прекрасно получается. Китайские кеды, как ни странно, здорово выручают. Точно на крыльях, я долетаю до Большого Садового.

Справа – цветущее поле. Посреди него по-прежнему сидит верблюд. Я стою на остановке и наблюдаю за приближением двух городских дам, которые встретились мне у монастыря. Увидев меня, они удивляются что я так быстро обернулась в Сюйрень и обратно. Я не рискую посвящать их в технику бега по наклонной плоскости, а показываю фото жёлтого паука. Они в восторге. Со стороны Терновки приближается автобус на Симферополь. Он прибывает точно по расписанию в 16:50.

28.05.2021

Между небом и землёй. Розовое озеро

Если отправиться из Симферополя в Евпаторию на электричке, то в районе ж/д станции Прибрежное справа по ходу транспорта между небом и землей можно наблюдать розовую полосу. Это зрелище столь необычное, что меня подмывает выйти и изучить данное явление природы. Выскакиваю на остановке, перешагиваю через рельсы, бреду по колено в жесткой траве через лесополосу из серебристых ив, преодолеваю несколько маленьких холмов и рвов в направлении противоположном морскому пляжу.

И вот передо мной пустырь, пугающий своими масштабами. Его странным образом перечеркивают параллельные и перпендикулярные линии пунктиров, деля всю площадь на квадраты. Из земли (если можно назвать землей грунт под ногами) рядами торчат доживающие свой век деревянные пеньки. Полвека назад здесь размещался Сольпром, снабжающий великий Союз натрием хлора. Между рядами деревянных свай туда-сюда бегали вагонетки с грузом. Постепенно соляные копи опустошались, а колья остались. Теперь же они представляют собою просоленные, трухлявые огрызки. Казалось, дунь на них, и они рассыплются. Ан нет, стоят стоймя уродливые чубуки, опушенные отрепленной до махровости древесиной.

Меня поражает незнакомый тонкий аромат. Очень сомнительно, что та растительность, которая предстала моему взгляду, могла так пахнуть. Зелень здесь не отличаются разнообразием. Она локализуются редкими очажками на фоне сплошных бардовых солончаковых трав, которые лежат повсюду, куда глаз не кинь. Это суккулент солерос, и цветов на нем не наблюдается. Его побеги похожи на гофрированных червячков. Срываю один из них, растираю в ладонях и обнаруживаю, что хлорофилл в нем розового (!) цвета. Он горько пахнет алкалоидами, флавоноидами, антоцианами, дубильными и прочими ценными веществами.

Меня преследует желание отыскать ароматную траву, и я нюхаю все, что произрастает из соленого, прожаренного и колючего, как аппликатор Кузнецова, грунта. Я сую нос в пониклые коричневые метелки осота, в кустики с мелкими лиловыми искорками, в серебристо-пыльные жидкие пучки. Они пахнут стерильной медицинской ватой, то есть ничем. И вот я натыкаюсь на скопление растений притушенного желтого цвета. Они похожи на веточки мимозы в миниатюре. Сажусь на корточки и приближаю к ним ноздри. Нет сомнений – это он, источник солончакового благоухания. Шагая по направлению к розовой полосе, я срываю травинку, облепленную ароматными крупинками, чтобы какое-то время наслаждаться запахом.

По пути мне встречается малочисленный народ, который, как и я не смог побороть любопытства и вместо того, чтобы валяться на пляже, обжаривая бока до сочных волдырей, потянулся на тихий зов розового чуда. Приближаясь к лиману, встречаю слева от дорожки разрытые недра. Здесь болящие, самоисцеляющиеся от гнили костей добывают черную грязь. В отдаленных от лимана местах она не засолена и годится для лечения суставов. Черная грязь располагается вперемешку с голубой глиной пластами. Сверху может находится слой голубой, а под ним черный и наоборот. Поэтому, если вы собрались на грязи, то обязательно захватите какую-нибудь лопатку.

В отдалении активно орудуют ковшами экскаваторы. Они добывают строительный материал – серую смесь песка, глины и гальки и уже вырыли внушительную яму, которая по закону сообщающихся сосудов тут же наполнилась водой, превращаясь в новый водоем. Очевидно, поэтому соленое озеро обмельчало. Два года назад я в нем купалась, дно было илистым, а в рапе мельтешили красные колонии мотыля. Теперь вода кое-где не прикрывает и щиколоток.

Между прочим, этот случай не единичный. Одним из показательных примеров нарушения водных горизонтов и путей – озеро в Инкермане. В окрестностях мужского монастыря был источник, названный в честь святого мученика Климента. В результате карьерных разработок белого известняка движение подземных вод было изменено, родник пробил себе новый путь и заполнил яму пресной водой. Карьер превратился в глубокое озеро.

Я пересекаю узкую песчаную полоску, за ней метров на двадцать простирается слой сильно засасывающей засоленной грязи. Ею лечиться нельзя. Далее разлеглось еще одно побережье – белый прочный шипастый соляной наст, на который я и выбираюсь, как на льдину. Осторожно ступая, подбираюсь к озеру. Вода толщиной пять сантиметров и на дне соль – все розового цвета. Бесформенные белые булыжники, выступающие на поверхность – это затвердевшие комки соли. Близко к берегу она рассыпчатая, напоминает песок. Дальше – твердая, неровная, вся в игольчатых пупырышках.

На поверхности плавает некая субстанция, напоминающая ржавчину. Надеюсь, это не что иное как дуналиелла. Эта микроскопическая водоросль, чувствует себя, как дома в рапе, выедающей глаза. Пишут, что она синтезирует каротин, который и определяет цвет тех мест, где она обретает.

Озираюсь вокруг себя и делаю снимки необозримой, до самого горизонта водной глади. Двое, парень и девушка бредут, как дети – рука в руке – по озеру, тихо смеясь и переговариваясь. Они впервые соприкасаются с первозданной природой. По интонации их голосов я чувствую, что они трепещут, ошеломленные красотой, величием и абсолютной тишиной. Их души, точно у меня на ладони, я вижу, как они в этот миг прекрасны, и слезы наворачиваются у меня на глаза.

Недавно СМИ прокукарекали по ящику очередную дурилку про некую особо полезную розовую соль, которая водится в Сиваше и соленых озерах Сак. Я нагребаю со дна килограмма три этого добра и отправляюсь в обратный путь, так как электричка на подходе. Решаю сегодня же рискнуть – посолить суп тем, что добыла «со дна морского».

По пути я размышляю о том, как умные евреи превратили Мертвое море в неисчерпаемый денежный источник. Крошечное государство, которое на карте мира и не видать, где нет ни сельскохозяйственных угодий, ни полезных ископаемых, по сути ничего, кроме Мертвого моря, процветает. Косметические и медицинские препараты на основе грязи и соли существенно укрепляют экономику Израиля. Что же (или кто) мешает нашему многострадальному Крыму сделать то же самое, используя наши солёные озёра?

Остается надеяться, что и у нас найдутся умные евреи.

Я люблю...

Я люблю духовку под названием крымская степь; и раздолбанную электричку, которая, рассекая жар, семенит к морю и относит меня через пустошь – подальше от дома; и повсеместно клубящийся курай*, изжёванный и выхолощенный остервенелым самумом; и далеко на полях крупный рогатый скот, уткнувшийся мордами в очаги хилого сорняка; и сморщенных старичков, замерших на скамейках, как изваяния.

Агапе – любовь в чистом виде без притязаний и условий к кому-либо или чему-либо. Как далека она от эгоистичных потребностей, которыми под завязку нафаршированы массы. Они называют любовью тупое совокупленье и даже не подозревают, что ошибаются.

Моему сентиментальному сердцу, тронутому меланхолией, точно сдобная булка плесенью, милы постсоветские мотивы. На пустырях изломанные остовы домов, домиков и домишек, которые своим видом лишь подтверждают факт бренности существования человека и всего, что он создал. Только земля, с которой я связана плотью, могилами предков, дорогами лихолетий, дочерней любовью – вечна...

...О, чудесное розовое озеро с неуловимым цветочным запахом дивной микроскопической водоросли под названием дуналиелла салина! Как я обожаю тебя, горько-солёное диво! Твоя мёртвая рапа наполнена лиловой растительной жизнью. Ты, словно редчайший самородок, лежишь в недрах крымской земли в прямой доступности для каждого, и любой без входного билета может прийти и смотреть на тебя. Сила красоты так же, как её беззащитность всегда рождают у меня необычайную нежность. Это и есть любовь. Жаль, на прямоходящих она слабо распространяется.

Сегодня ты, о розовое чудо, подаришь мне от своих щедрот три килограмма целительной соли, которая лежит белым колючим настом на глубине всего пять сантиметров. Нынешний путь к тебе будет не таким лёгким и прямолинейным, как прежде. Кровожадные экскаваторы выжрали твои берега вместе с заброшенными соляными копями, с плантациями сочных солончаковых трав, с маслянистыми пластами целебных грязей. Из подземных недр в дыры пришла вода и образовались мини-моря – этакие новоделы чуждого пучинного цвета.

И вот ты рядом, лиловое мелководье! У твоего окоёма стоят гости Крыма. Чтобы познакомиться с тобой, они не поленились преодолеть пару километров от черноморского берега вглубь солончаков. Народу – по пальцам перечесть: не больше десятка поджарых мужчин и женщин разного возраста. Они любуются необычайным водоёмом. Кажется, что у него нет края – бесконечная пурпурная (седьмая вода на киселе) равнина плавно переходит в сиреневое небо. Увы, искупаться не получится– глубина по щиколотку. Хотя, при желании возможно всё. Некоторые, тихо смеясь, медленно ходят по воде, как апостол Андрей.

Одна тётка, возомнив себя моделью боди-арта, с ног до головы обмазала голое тело, особенно те места, которые сильнее привлекают зрителей, чёрной грязью. Я, миновав группу людей, направилась в сторону Евпатории, так как по слухам добротные залежи соли находятся где-то между Прибрежным и пляжем Солнышко. На мне вся одежда белого цвета – юбка до пят, рубаха с длинным рукавом и пляжная шляпа. Это спасёт меня от палящего солнца. В сумке, как у римского легионера, – горсть сухофруктов и вода. Уверенным шагом иду вдоль берега к цели.

В округе ни души. И вдруг слышу женский голос. Из-под нависшего края шляпы мне видно, как «в глубине» озера гуляет пухленькая дамочка с подолом юбки в руках. Она поёт Александра Вертинского: «У ней такая маленькая грудь, а губы – губы алые, как маки». Голос звучит удивительно фальшиво, но женщина, считает, что её никто не слышит, коль она зашла так далеко от берега. Она не догадывается, что в этом месте невероятная акустика. Отдавшись природе и самой себе, она упивается раскрепощённостью. Я в восторге от её непосредственности.

Медленно приближаясь к белой каёмке (соляному настилу) я всё время держу в поле зрения человеческую фигуру, которая беспрестанно шныряет от озера к берегу, очевидно, вычерпывая порции соли. Подойдя, я вижу хорошо накаченного мужика без трусов, но в бейсболке. Минут через пять, закончив улов и взгромоздив на спину здоровенный рюкзак, он гордо марширует мимо, не удостаивая меня взглядом.

Заткнув подол за пояс, я добываю достаточно соли, чтобы наполнить ею доверху два пластиковых ведёрка из-под майонеза и отправляюсь в обратный путь. И, хотя солнце жжёт не по-детски, я иду не по краю берега, как проще, а навпростэць* – тропою нехоженою, перерытою гусеницами тракторов и шинами КРАЗов. Мне интересно узнать, до каких чёртиков изменился ландшафт родного края, и какие на вкус новые исчерна-синие пугающие озёра. Они, оказывается, нисколько не отличаются от рапы…

Пройдут годы, совдеповские электрички и пустыри останутся в прошлом. Прогресс сотрясёт Крым, извлекая выгоду из видимого и невидимого. А потом настанут такие времена, когда дикая первозданность станет роскошью даже для очень богатых людей.

*курай – укр. чертополох.

*навпростэць – укр. по прямой.

Какие бывают сковородки

Я живу на «сковороде». Утро, восемь часов. Температура воздуха в тени тридцать пять по Цельсию, это значит, что днём будет больше сорока. Такова степная часть Крыма. Летом невыносимая жара, зимой – пронизывающий холод. Окна и двери в моём жилище наглухо закрыты от внешнего мира. На стёклах отражатели, шторы задёрнуты. Темно. Кондиционер опасная штука, полчаса в его присутствии обеспечивают серьёзную простуду. В магазины заходить страшно – кондиционеры. Ночью я открываю всё настежь, и лёгкая прохлада обвевает моё голое тело. Комаров нет, – высокая температура не даёт им шанса для размножения. А с учётом того, что век их жизни одни сутки, то до очередного дождя можно спать спокойно. Все-таки есть определённая польза от «сковородки».

В две тысячи десятом году работала в Симферополе на крытом рынке. Арабы из Ирака, спасаясь от войны, приняли гражданство Украины: они и взяли меня на работу. Я сидела за машинкой и строчила по прямой, но это не всегда получалось, потому что приходили заказчицы, и мне приходилось шить им изысканные платья. Обращались мужчины, просили подрубить купленные только что брюки: тогда я ползала, что называется, у их ног. Когда ударила неимоверная жара, и все СМИ не рекомендовали без надобности выходить на улицу, то мой хозяин – маленький добренький мусульманин – сказал, что на их родине в такое пекло не работают, а значит, и я буду сидеть дома. Но потом изменил слову и выдёргивал меня в свой магазин. В пять часов вечера я отправлялась в полуторачасовой путь домой, и пятидесятиградусный ад сжигал меня до полусмерти. В транспорте люди падали в обморок. Были смертельные случаи.

Теперь я счастлива от одной только мысли, что свободна, могу делать, что вздумается и работать только по своему личному хотению. Поэтому сегодня я бью баклуши, сижу дома, строчу этот утренний текст и надеюсь, что жажда профессиональной деятельности когда-нибудь наступит. И пока «сковородка» не раскалилась до красна, нужно выполнить некоторые обязанности. Я надеваю распашонку с длинным рукавом, холщовые штаны, широкополую шляпу, подкачиваю велосипед и еду на рынок за продуктами. В первую очередь нужно позаботиться о своём котике. В мясную лавку захожу, чтобы взять ему говяжьих потрохов. Покупаю средство от земляных блох, они особенно трудновыводимы. Потом прохожусь по фруктовому ряду. Черешня и вишня в этом году не уродила, и цены на них соответственные. А клубника была не дорогая.

С нею, с клубникой, в нашем районе целая история. Эту наивкуснейшую ягоду выращивают в селе Петровка (бывший совхоз-миллионер "Дружба народов"). Теперь там хозяйничают частники. Так вот они придумали для регулирования урожая разбивать дождевые облака. В прошлом году осадков в нашем районе не было вообще, засуха тянулась целое лето. А при том, что Украина обрезала днепровскую воду, – это катастрофа. Муниципалитет с арендаторами судился. Горе-фермеры заплатили миллион (не знаю, чего) и этим летом на нас упали спасительные ливни.

Осенью «сковородка» превращается в квашню. Первый поход на Крым графа Орлова закончился неудачей по этому самому поводу. Оказавшись в центральной части полуострова, граф протёр свои ясные очи, огляделся и увидел аж до самого горизонта, непролазную пустыню. Копыта коней, утопая в крымской грязи, расползались. В степи не нашлось ни воды, ни еды, никого и ничего. Пришлось повернуть назад.

Никита Сергеевич вовсе не подарил Крым Украине, о чём истерично завывают СМИ и прочие рупоры всяких разных политических шаек. Это являлось острой экономической необходимостью. Чтобы превратить крымскую землю в сад, требовалось водное орошение. Днепровская вода пролегала поблизости. Без лишних проволочек Крым был передан руководством Советского союза в руки Украины. Институт водного хозяйства в Киеве 10 лет вёл изучение ландшафта, грунтов, особенностей климата, разрабатывал схему канала. В результате пустыня степной части Крыма превратилась в лесостепь. Сейчас наблюдается обратный процесс.

Жизнь вышла на берег из воды. И без воды нет жизни. Без воды человек может продержаться всего три дня. Что может сделать человек для сбережения воды? Многое. Но об этом в другой зарисовке.

Малый Иерусалим. Текие дервишей. Танец смерти

Решение ехать в Евпаторию созрело в одну минуту. В шесть часов крымского летнего утра светло и жарко, как днём. В двенадцать, естественно, начинается пекло. До прямой электрички Джанкой-Евпатория почти два с половиной часа, так что времени валом, чтобы придумать план передвижения по Гезлёву. Моя мечта побывать в Малом Иерусалиме, а именно в текие дервишей, должна исполниться сегодня.

Электричка делает резкий поворот в Остряково и меняет курс на запад полуострова, чем полностью дискредитирует своё название «прямая». От нашего Биюка до Евпатории ехать час двадцать. В прохладе кондиционеров время проходит быстро. Новенькие, с иголочки пригородные поезда – это подарок от новоявленной родины. Мои любимые пляжи: «Прибрежное», «Солнышко», «Новый» застроены под завязку. Остовы многоэтажных корпусов и смешных треугольных домиков, напоминающих палатки, превратили девственные просторы в муравейники. Слева от «железки» без устали роются экскаваторы, перелопачивая благословенную крымскую землю на горы стройматериала.

Я выхожу на пустынную платформу и отправляюсь в комнаты отдыха, узнать, что по чём. Если не успею на обратный поезд, то придётся заночевать в городе. В этом году койко-место на вокзале с удобствами в конце коридора, с душем за отдельную плату, с раздолбанным замком, обшарпанным полом и расхлябанными тумбочками стоит четыреста р. Море не так далеко, ехать на трамвае всего несколько остановок. На перроне с трудом отыскиваю хотя бы кого-нибудь, чтобы расспросить, как мне попасть в текие. Миловидная женщина с метлой в руке обстоятельно и доброжелательно описывает путь до него: в её глазах я – туристка. Мне даже стыдно за себя. В своём родном крае я ещё не везде побывала. В киоске покупаю карту города и иду в указанном направлении.

Шагаю к своей мечте по улице Интернациональной, восхищаясь неподражаемым убожеством отдельных домов.

Каменная старина с живописными нишами, козырьками, балкончиками, лоджиями и перилами не видела ремонта с позапрошлого века. Воистину, – древность неподдельная.

Вдруг, как стоп-сигнал, – телефон-автомат с надписью: «Звонки бесплатно». Изумлённо поднимаю трубку. В узком окошке засвечиваются три слова «Только карты кредит». Моё настроение скачет в груди весенним лягушонком. Налицо все признаки того, что я по-прежнему на родной земле, где ничего не изменилось, где странности не поддаются логике, где восток со всей своей непосредственностью и аляповатостью прёт через край, где старьё и развалины веселят душу (лично мою).

Дохожу до текие. Железные ворота закрыты, под торговым навесом сидит сердитая чёрная тётка, которой задавать вопросы небезопасно. Поэтому я звоню по телефону, указанному в рекламном плакате. Оказывается, музыкальная часть экскурсии проводится не каждый день. Но сегодня день как раз тот самый. Начало в шестнадцать, то есть через шесть часов. Есть время, чтобы разгуляться. Пересекая две зебры, подхожу к Гезлёвским воротам.

К нему ведёт целый ряд татарских чайных. Диваны с парчовыми подушками, столики с кружевными скатертями. Всё в газовых занавесках, создающих приглушённую интимную обстановку. Немногочисленных посетителей обслуживают тонкие красавцы. Даже язык не поворачивается назвать официантами.

Название Малый Иерусалим евпаторийские власти решили дать старому городу потому, что он, как и израильский Иерусалим, включает в себя культуру трёх конфессий: христианской, мусульманской и иудейской. Памятники старины никакие не новоделы, а настоящие, с конца пятнадцатого века, когда турецким захватчиком Османом на месте древнего бывшего поселения древних греков Керкинитиды (V в. до н.э. – IIв. н.э.) был отстроен город-крепость Гезлёв. В 1784-м году город стал частью Российской империи и был переименован в честь понтийского царя Митридата VI Евпатора.

Гезлёв – старинный город-порт, который располагался в ХV – ХVIII веках на месте современной Евпатории. И вот я подхожу к Гезлёвским воротам. Это каменная громадина высотой с пятиэтажный дом, со сводчатым длинным проходом посередине – всё, что осталось от городской стены, длина которой прежде была три километра. Её высота составляла девять метров, а толщина – от трёх до пяти. Увы, в прошлом веке она была разрушена в один день по приказу коммунистических вандалов, которые решили, что, историческое заграждение мешает движению машин. Но сохранились эти ворота и ещё где-то двое (их первоначально было пять). Городская стена имеет такую толщину, что проём напоминает тоннель.. На втором этаже – ресторан в восточном стиле.

Ещё выше – исторический музей, посвящённый Гезлёву и Крымскому ханству.

Внутри ворот, по обе стороны каменного коридора располагаются сувенирные лавки

Повсюду распространяется аромат хорошего кофе. Иду на запах и попадаю во дворик с кофейней, лавчонками и развилками улиц.

Слева расположен какой-то старинный дом с нарисованными дверями. Спрашиваю у зевающих продавщиц: «Что это?». Отвечают: «Купеческая синагога». Вход в неё мне найти не удалось.

В Малом Иерусалиме на постоянной основе живут граждане в своих маленьких домиках, и никто ни разу не посягнул на их недвижимость. Входные двери в их жилища, согласно общему антуражу городища, в духе старины.

Подхожу к стенду, где в подробностях описывается посещение Николая II с семьёй города Гезлёва 16 (29) мая 1916 года. Его встречал цвет городского общества. Зажиточные караимы оказали царю-батюшке роскошный приём. Документальная хроника запечатлела на фотографиях пышно разодетые толпы, запрудившие улицы.

Государь с супругой и детьми сначала посетил Свято-Николаевский собор, где прошло богослужение. Потом царская семья направилась к мечети Хан-Джами (Джума-Джами), расположенной поблизости. На Соборной площади монарших особ встречали на прекрасных лошадях татары и караимы, одетые в яркие национальные костюмы. Отдав дань всем конфессиям Евпатории, Император проследовал к цели своего приезда – Приморскому санаторию-лазарету, чтобы поприветствовать раненых солдатиков. Это была последняя поездка последнего русского царя в Крым.

Я иду на поиски караимских кенас. Интуиция мне подсказывает, что они находятся на улице Караимской. Прохожие сказали, что нужно идти всё время прямо, хотя в лабиринтах Гезлёва нет прямых улиц. Кенасы, которые являются действующим культовым сооружением, бесплатно посетить нельзя. Даже вход во дворик стоит (стоил в то время) двести пятьдесят рублей. Меня это огорошило, потому что во все церкви, мечети и синагоги я всегда заходила свободно. У меня сразу отпадает желание посещать сей духовный объект, поскольку возникли сомнения относительно его духовности.

Направляясь в обратную сторону. Некоторое время брожу по улочкам и выясняю, что в них легко потеряться. На моём пути встречается синагога с загадочным названием «Егия Капай», куда я захожу абсолютно бесплатно.

Её закладной камень был установлен в 911-м году, а уже в 912 –м синагога обрела стены. И случилось это за семьдесят с лишком лет до официального появления на Руси христианства. Ажурные ворота распахнуты настежь, вверх ведут ступени. Я попадаю в миниатюрный дворик, в котором находится такая же миниатюрная Стена плача.

Смысл её в том, чтобы принимать в свою пористую и щелястую поверхность записки рабов Б-га. Тут же, рядом с коробочкой для пожертвований лежат крошечные клочки бумаги. Над головой монитор, который беспрерывно транслирует трёхминутный ролик, повествующий о дальнейшей судьбе записок. Их каждый год изымают, ссыпают в коробку и отправляют в Иерусалим. С каждым разом коробка в размерах увеличивается. Интересно, какова она была в год возникновения бананофикуса?

Захожу внутрь синагоги и вижу одиноко сидящего человека за чтением Торы. Здесь, как в костёле – лавки и столы. Помещение прямоугольное, двухъярусное, с ровным потолком. Второй этаж ограничен перилами, есть комнаты (их видно при взгляде снизу верх). Стена первого этажа заставлена книжными стеллажами с многотомной Торой, русско-еврейскими словарями, историей еврейского народа и пр. Вижу на верхней полке фолиант под названием «Книга памяти воинов-евреев, павших в боях с нацизмом в 41-45 годах». По периметру стенды с цитатами из Торы. Впечатляет одна: «Если ты лишился денег, поблагодари Б-га за то, что Он взял деньгами». Никакой помпезности. Изображения хануки, шестиконечных звёзд, во главе синагоги – маленький столик для Святого Писания. У входа на дверном косяке знак – перечёркнутый фотоаппарат.

Ещё одна дверь уникально древняя вызвала у меня интерес? Куда она ведёт и почему у неё такой неприкрыто архаичный вид?

Выхожу во дворик. Здесь встречаю огромного деревянного кота цвета солнца. Одновременно он выполняет роль и лавочки, и копилки для пожертвований. Широченная щель, в которую можно легко просунуть ладонь намекает на щедрость руки дарителя. На спине усатого надпись: «На добрые дела». Во дворике синагоги расположен ресторан национальной кухни «Ёськин кот». Звучит музыка не духовного содержания. Она больше похожа на шансон, который традиционно сопутствует питейным заведениям. Но ничего непристойного. Здесь же маленький домик – прибежище для нуждающихся.

Прохожу вдоль столиков и попадаю на другую улицу. Немного побродив, натыкаюсь на турецкие бани – одну из ярких достопримечательностей Евпатории. Ворота закрыты. Сегодня «не банный день». Иду вдоль высоченной стены и вижу мечеть Джума-Джами или по-другому Хан-Джами, ту самую, в которой в мае 1916-го года побывал последний император России.

Здесь бесплатная экскурсия проводится каждый час. Во дворе мечети много молодёжи и детей. Посещение строго в одеждах, укрывающих тело почти полностью. Это для женщин. Для мужчин тоже есть некоторые незначительные строгости. Мечеть очень красивая, из белого камня, высокая, с двумя минаретами, куполом, арками и колоннами. Перед входом каменный цветник, на котором растёт какая-то скудная травка. Старинный фонтан в центре двора точно такой же, как у берега моря на улице Фрунзе. Он льёт тонкие струйки воды, подчёркивая её ценность в маловодных землях Крыма. Хан-Джами была построена при Османах в шестнадцатом веке и являлась самой крупной мечетью во всём Крыму. Здесь ханы, прибывшие из Константинополя, получали посвящение на владение регионами полуострова.

К двум дня прибывает экскурсионная группа, выходит тонкий, как свеча, молодой голубоглазый и горбоносый служитель мечети, читает вводный инструктаж (что можно, что нельзя) и ведёт нас к Хан-Джами. Здесь, слегка картавя, он рассказывает об истории святого места в контексте правления Османской империи и ханов Гиреев. Внутри все снимают обувь и садятся на маленькие табуретки. Пол устлан ковром, за определённую черту которого заходить нельзя. Напротив, у киблы молится мусульманин, справа под колоннами девушка-мусульманка учит мальчишек Корану. Они галдят, заглушая экскурсовода. Он подходит к ним и делает замечание, но тщетно. Служитель рассказывает о мусульманстве, об уважении мусульманами всех религиозных конфессий и всех пророков. Но. Если возникает пророк новый (таким является Мухаммед), то истины предыдущих отменяются. Тем не менее мусульманство и христианство – религии однокоренные.

После экскурсии разрешается делать фото, но не селфи. Внутри всё скромно. Выбеленные стены, никаких лишних атрибутов, никаких изображений. Святая простота.

Справа лесенка ведёт к маленькому возвышению, на котором мулла читает проповеди (это минбар). Два яруса. На втором, как мне известно, располагаются женщины. Но экскурсовод сказал, что второй этаж для большей вместимости.

Арки, колонны, необыкновенная остроконечная деревянная люстра, купол, как в любом храме. По периметру второго этажа скромные витражи, символизирующие времена года. Ото всюду льётся свет.

Кроме витражей есть окна на первом этаже в два яруса, – арочные и круглые, как иллюминаторы. На втором этаже светятся витражи и, что самое удивительное – окошки по кругу на куполе в количестве пятнадцати.

Я спрашиваю разрешения обойти мечеть и получаю его. Справа во дворе вижу захоронения священных особ с арабской вязью на каменных столбах. На одном – каменный тюрбан. Это свидетельствует о совершении покойным хаджа.

В двух шагах от мечети стоит Свято-Николаевский собор. Купола и крыши фасада неожиданно бирюзового цвета.

После мусульманской непритязательности православие буквально ослепляет помпезностью. Внутреннее убранство всё облеплено золотом. Как сказано выше, последний российский монарх стоял здесь с непокрытой головой незадолго до революционных событий.

По периметру и на куполе изображены сценки из библейской жизни. Над головами прихожан не одна, а несколько люстр, и все горят, ослепляя, а главная (всесвешник), свисая с купола потрясает воображение.

Густо посаженные свечи сияют огненными островками. Здесь, конечно, никто не проводит экскурсий, поэтому я очень удивилась, что один молодой человек (предположительно искусствовед) что-то рассказывает двум почтенным дамам об изображениях святых мужей, расположенных в нишах стен. Я напрягла уши, но ничего не услышала. Народ – в основном туристы – гудят, как на вокзале.

Ставлю две свечки – за здравие и за упокой всех близких и сродников. Сажусь на лавку под стеной, рядом с двумя то ли монахинями, то ли ортодоксальными прихожанками. Но мне не сидится, нет чувства святости. Выбираюсь на свежий воздух и обхожу достопримечательность вокруг.

Здесь вижу захоронения служителей церкви и среди них могилу Якова Чепурина, строителя и настоятеля храма, почившего в 1898-м году.

Так как время приближается к четырём, отправляюсь обратно. По пути захожу в татарское кафе, чтобы подкрепиться восточными сладостями. Парчовые подушки остались мною нетронуты, белоснежная ажурная скатерть тоже. Присаживаюсь на край диванчика и съедаю вкусную выпечку, запивая ароматнейшим чаем. После этого отправляюсь в текие, навстречу своей мечте. Я сразу же настроила себя на то, что часть экскурсии придётся сократить, чтобы не опоздать на электричку.

Толпа экскурсантов вносит меня на территорию мечети Шукурулла-эфенди. Это храм дервишего суфийского ордена «Мевлеви». Здесь же находится музей этнографии и освящённый источник. Мечеть – одна из трёх действующих в городе. Она являет собой простоту прямо-таки пещерную. Оно и не удивительно, ведь дервиши, которые пребывают здесь время от времени, стремятся только к одному – познать Бога в самом себе и услышать Его голос. При этом всякие там красоты и удобства жизни считаются абсолютно неприличными. Здание мечети построено тем же зодчим, который создал мечеть Хан-Джами. Архитектурный комплекс построен из ракушечника. В него входят медресе и текие с кельями. Келья дервиша – это такая щель в стене, где помещается только дервиш, и больше ничего. Культовое строение уникально, во всём мире таких текие только три: в Сирии, Турции и Евпатории.

Мечеть довольно высокая. Неоштукатуренный фасад подчёркивает первозданную старину. Есть минарет, на который время от времени поднимается муэдзин, чтобы пропеть короткое воззвание к Аллаху.

Верхние каменные кольца минарета пришлось снять, потому что его удивительная каменная кладка без раствора угрожала рухнуть. Кольца лежат в маленьком дворике, занимая половину территории. К стенам приставлены надгробия: их извлекли из земли в процессе ремонтных работ.

Среди них надгробие с чалмой. Это значит, что упокоенный совершил хадж (паломничество в Мекку). Экскурсовод в шёлковом оранжевом халате и в серой высокой войлочной шапке рассказывает об архитектуре мечети, реставрационных работах, традициях дервишей.

Потом он ведёт нас по узким проходам. Мы гуськом следуем друг за другом мимо незастеклённого строения. Через проём окна я запечатлеваю на камеру стулья и столешницы. Видимо, это - медрессе.

Рядом находится колодец интересной конструкции, – это святой источник.

Под стенами текие высокое надгробие – символ священства покойного.

Обогнув угол, мы проходим между двумя стенами к входному проёму мечети. Его высота невелика и заставляет, прежде чем проникнуть внутрь, поклониться святыне.

Минуем клетушку с голубым ковриком и травами на стене, в точности как показал интернет, и попадаем в мечеть с высоким куполом, освещённую через высоко посаженные арочные проёмы. Очень много света.

Здесь по периметру находятся тёмные узкие, как пинал, кельи с крошечными окошками.

Они совершенно пустые, на каменном полу нет даже подстилки.

Внутри архитектурного сооружения отсутствует какой-либо декор, стены абсолютно голые, серые, покрытые одной только штукатуркой. Удивительно, что внутри здание круглое, хотя снаружи оно имеет прямоугольный вид.

Для зрителей стоят длинные деревянные лавки в несколько рядов. По бокам тоже по паре лав. Я сажусь на боковую. Вслушиваюсь в повествование о том, как дервиш начинает свой путь к просветлению и постижению тайн магического суфизма, о том, как переходит на новые этапы развития и испытаний. Как он, подойдя к последнему порогу своего внутреннего «Я», облачается в белые, цвета савана, одежды и входит в текие для священного танца, который называется танцем смерти.

Постепенно начиная вращаться против часовой стрелки, что неестественно для организма человека, дервиш постепенно, согласно музыке, ускоряет танец. Правая рука согнута в локте и поднята вверх, левая отставлена в сторону и опущена вниз. Такая позиция рук символизирует связь в человеке божественного и земного. Голова слегка повёрнута влево и наклонена к правому плечу, глаза смотрят на указательный палец левой руки. Вращение длится от двух до семи часов, после чего наступает асфиксия головного мозга. Из этого состояния у дервиша два выхода. Либо он вступит в контакт со Всевышним, либо умрёт. После окончания вращения дервиши уединяются в кельях и, умиротворённо лёжа на каменном полу, стараются услышать внутри себя голос Бога. Рассказ экскурсовода поражает меня в самое сердце. Я не знала, что вращение приводит дервишей к смерти.

Показ действия начинается. Сначала из кельи выходят двое музыкантов в белом. Один играет на гобое, другой на перкуссии. Протяжная печальная музыка завораживает.

Затем появляется дервиш также в белом халате и серой высокой войлочной шапке со сложенными крест-накрест руками. Он медленно кланяется и начинает вращение, постепенно размыкая руки. Движение его со временем ускоряется, фалды халата раздуваются парусом, струятся волнами, поднимают вокруг ветер. Раньше, для утяжеления подола дервиши вшивали в него песок и мелкие камешки. Сейчас их функцию выполняют тяжёлые полоски ткани.

Без пятнадцати пять я убираюсь восвояси. Эти пятнадцать самых сладких минут будут долго меня глодать. Не полностью утолённая жажда познания жизни дервишей и истории древнего города Гезлёва когда-то снова позовёт меня в эти места.

1.07.2021

Поход на Тепе-Кермен

МашиноХодила в поход. Как всегда, одна. Ни в реальной жизни, ни в интернете не нашла себе попутчиков. На этот раз мои стопы направились в древнее пещерное городище Тепе-Кермен ( крымскотатарское название означает крепость на холме), которое расположено на Столовой горе. Начитавшись об этом заповеднике, а также насмотревшись видеороликов, отправилась в путешествие, будучи уверена, что оно мне по плечу.

Разбитной автобусик, юрко мчащий на Синапное, высадил меня в Машино. Передо мной распростёрлась широкая и глубокая, как речное русло, балка, поросшая густющим лесом. За ней возвышалась вся белым-бела Столовая гора. Этот цвет ей, как и многим другим горам и скалам в Крыму (например, Белая Скала) придаёт известняк.

Местами он прочен, как камень, а порой очень мягок и напоминает обычный мел. Тем не менее, пещеры, выдолбленные в крымских горных массивах ещё тысячи лет назад, стоят нерушимы, и только стараниями цивилизованных дикарей они почернели, закоптились и покрылись рукописными письменами. Это показательно. Как там Володя Высоцкий написал? «И даже в иностранных туалетах есть надписи на русском языке».

Пару лет назад волонтёры, а также все неравнодушные местные жители приняли участие в акции по очищению от скверны исторического памятника, которым является Столовая гора. На пути мне встретились плакаты и таблички с напоминанием, что человек, как существо мыслящее, обязан ценить и беречь природу, ибо он её малая часть.

Продравшись сквозь заросли, я остановилась у подножия горы и увидела перед собой прямую, широкую, заведомо трудную дорогу, которая почему-то напомнила мне «Апокалипсис» Спилберга. Как по такой же широкой и крутой дороге катились с подскоком человеческие головы во славу кровожадного Ваала.

Ступив на скользкий, в буквальном смысле этого слова, путь, я начала восхождение под уже вовсю раскочегаренным крымским солнцем. Отцовская рубаха с длинным рукавом, шаровары и кепи спасли меня от солнечного удара. Видимо червь, медленно ползущий вверх, был любопытен орланам и геликоптерам. Они кружили над горой и даже приближались ко мне, вызывая ужас.

Человекообразное насекомое, то бишь я, с трудом продвигалось вперёд по предательским камням, которые улетали вниз, стоило лишь к ним прикоснуться. Личинка цеплялась за выступы, хлипкие растеньица, часто срывалась и ехал юзом вниз. Иногда она замирала, и тогда могло показаться, что всё кончено, падаль готова к употреблению. Но проходили минуты, и жалкое создание вновь возобновляло копошение.

Где-то посреди пути я, лёжа на белом валуне, вся в известковой пыли, точно пчела в пыльце, стала подумывать о возвращении назад. Но только я сделала шаг вниз, как сразу поняла, что спуск будет ещё тяжелей и опасней. Поэтому, отдышавшись и собрав волю в кулак, я продолжила восхождение. Маяком была разинутая прямо на меня широкая пасть пещеры, манящая прохладой пуще злата. Когда было совсем невмоготу, я останавливалась и, поднимая залитые потом, ничего не видящие, кроме дороги, глаза, смотрела на чёрную дыру, как на икону...

Потом я лежала на каменном полу пещеры, который был мне мягче и удобней любого ортопедического матраца, и смотрела сверху вниз на красоту, на которую не обращала внимания во время подъёма. Вот так и в жизни. Видишь цель и ничего кроме цели. Когда она достигнута, можно остановиться и оглядеться. Многие беспрестанно куда-то стремятся, не озираясь по сторонам, и вся радость бытия скользит мимо них незамеченною...

Затем я, цепляясь за корни кустов, протиснулась вверх сквозь узкую скальную щель и оказалась на плато. И только здесь я обнаружила людей, которые тихо бродили или стояли на краю, ошарашенные величественным видом. Я надеюсь, что полёты на дронах скоро станут обычным делом, и я вознесусь над этой зелёной громадой, над худосочной речкой Кача, над грандиозными прорвами скал, над аккуратными сельскохозяйственными квадратиками, над табунками лошадей, над, над, над...Кто сказал, что люди не летают?

Время поджимало, поэтому мне удалось лишь пробежаться, чтобы хоть немного набраться впечатлений. Наслаждаться прелестями достопримечательности и релаксировать было некогда. Чтобы обернуться за один день в пещеры Бахчисарая и обратно домой, мне надо было вставать с утренней зарёй. Если опоздать на автобус, то придётся ночевать под открытым небом. А к такому повороту событий я не была готова. В моём рюкзачке была лишь поллитровка воды и бутерброд. Я поругала себя за неосмотрительность и заранее запланировала прийти сюда ещё раз.

Заглянув во все пещеры и норки, преодолев все выступы и провалы, посетив главную достопримечательность Тепе-Кермен – пещерный храм, обратно я отправилась дорогой, которая обманным путём повлекла меня далеко вкруговую. Видимо, этот день был послан мне для испытаний. За два часа пути мне не встретилось ни одной живой души, так что даже не у кого было спросить куда я иду. Выбившись из сил, я продолжала переставлять ноги уже на автопилоте, чётко памятуя, что все дороги ведут к храму. Он предстал предо мной в виде кудринской автобусной остановки.

Потом, рассказывая сыну о своём походе, наблюдала, как у него вытягивается лицо и округляются глаза. «Ну, ма, ты даёшь! – сказал он, – Через Машино ходят экстремалы. Этим маршрутом наша спортгруппа поднималась с инструктором и со спецснаряжением. А ты... Для туристов есть простая пешеходная тропа из Кудрино».

А я... А я не знала.

Фонтаны Феодосии и не только

В Феодосии много интересного и необыкновенного. Одно из удивлений для меня – фонтаны. На перекрёстке улиц Галерейной и Земской стоит парочка под зонтом, с которого стекают тонкие водяные струи. Он - в солдатской форме, она - босая в лёгком летнем платье. Здесь постоянно происходит движение. По вечерам у фонтана обязательно кто-то из самодеятельных музыкантов выступает, а туристы, собравшись вокруг, с удовольствием их слушают. Есть среди уличных музыкантов и профи. Один из них, которого я зову Паганини, виртуозно играет на электрогитаре не только на Набережной в Феодосии, но и на заграничных площадках.

Следующий фонтан, о котором пойдёт речь, был открыт в 1998-м году и не представляет никакой исторической ценности кроме того, что он находится на территории дачи табачного магната Стамболи, караима по происхождению, чей дворец в годы ВОВ уцелел.

По словам экскурсовода, который водил меня по городским улицам и улочкам, все памятники архитектуры за исключением одного крыла дома Айвазовского и дачи Стамболи являются новоделами. Дело в том, что фашисты настолько плотно обосновались в оккупированной Феодосии, что Сталин отдал приказ стереть город с лица земли. Его просто засыпали бомбами.

По пути в Генуэзскую крепость, в Юбилейном парке стоит замечательный фонтан И.К.Айвазовского – живописное каменное сооружение под ажурной крышей в восточном стиле. Оно имеет четырёхугольную форму и внушительные размеры. В нише находиться отверстие, из которой сочится вода. Ничего общего современные фонтаны не имеют со старинными фонтанами Крыма, которые напоминают собою слабые ручейки. Не нужно забывать, что на полуострове всегда с водою было туго.

Иван Константинович за собственные средства провёл из Субашского источника, что находился в его имении Шах-Мамай (ныне село Айвазовское), воду. Жители города страдали от жажды, и великий маринист вывел их из бедственного положения и предоставил им воду бесплатно. Сначала фонтан носил имя Александра III. Но самодержец, узнав историю его происхождения, велел восстановить справедливость. Ныне на памятной табличке начертано «Фонтан И.К.Айвазовского», а под нею погребена надпись «Фонтан Александра III».

Дорога, ведущая на гору Митридат (одноимённая гора есть в Керчи) обязательно приведёт вас наверх, к самому старому, знаковому и загадочному фонтану древней Кафы – караимскому, хоть и заброшенному, но вполне целому. Мне очень хотелось разузнать, что находится внутри огромного каменного куба. Но никто на это не мог дать ответ.

Чуть ниже по улице Морской находится дом, в котором родился и какое-то время жил Айвазовский (во время ВОВ был разрушен). Дама, у которой я снимала жильё в переулке Айвазовского буквально в двух шагах от исторического дома и от старинного фонтана утверждала, что на самом деле великий маринист родился в её доме. А ещё до этого там жил некий хан. Глядя на стены метровой толщины, я вполне соглашусь, что, если не хан, то какая-то вельможная особа замуровывала клады в толстенных стенах. Это было типично для культуры крымских татар.

Феодосия буквально дышит историей. Что касаемо фонтанов, то в старину они представляли собой большую ценность. Вода была очень дорогой. Чтобы облагородить внешний вид неприглядного источника, его облекали в некую архитектурно-эстетическую форму.

К слову сказать, Бахчисарайский фонтан был буквально создан воображением Александра Пушкина. После того, как великий поэт описал его в своём легендарном произведении, зодчим не оставалось ничего другого, как превратить ржавую, затерявшуюся в осклизлых камнях трубу в место паломничества литераторов.

В генуэзской Каффе наличествовало восемьдесят источников воды, и все они являлись фонтанами, изготовленными из камня, красочно украшенными барельефами и надписям. Одни предназначались для питья, другие для омовения ног перед посещением храмов. После появления водопровода острая необходимость в прежних фонтанах отпала. Таким образом этих уникальных памятников архитектуры осталось мало.

В Старом Крыму (Солхате) тоже есть старинные фонтаны. Один из них я запечатлела на фото, когда была в раннехристианском греческом монастыре Сурб-Хаче – культурно-историческом памятнике. Монастырь действующий, и так как он находится в отдалении от трассы Симферополь-Феодосия, то на его территории строится гостевой дом для паломников.

Но есть в Солхате также потрясающий памятник человеческому бескультурью и вандализму. Это – фонтан Екатерины Великой, который силами/бессилием одичавших властей превращён в груду камней. Существуют фото, на котором исторический памятник ещё узнаваем. На самом его верху восседала Екатерина и с царственной высоты общалась с подданными.

После освобождения Крыма от турков, императрица отправилась в путешествие по Крыму. Её нога ступала и по нашему степному району, недалеко от моего места жительства. Об этом факте в своих книгах указывает писатель Валерий Линевич, описывая бивачные стоянки Екатерины II и её эскорта в степном Крыму.