Крутые мужики не танцуют? Танцуют
Курьер
Тот злополучный мелкий заказ, изменивший мою судьбу, поступил в четыре часа дня. Солнце жгло затылки отдыхающих, а воздух над галькой дрожал миражами курортного секса и пропадающего отельного Wi-Fi. Место выдачи заказа значилось: третья линия, за палаткой с чурчхелой. Я вёз две банки содовой и сыр «Косичка» в пакетике.
Подъехал и остановился на границе покрытий. Песок дальше был сухим и рассыпчатым, и первые метров двадцать мне дались легко, но потом был более прогретый слой, и мелкая горячая пыль поднималась от каждого оборота колёс, заставив чуть сбросить скорость. Начался фрагмент, который пролили из шланга — и стало прохладнее. Мокрый песок делал каждый метр пути сложнее — такое испытание я бы назвал character building. Но заказ есть заказ, и я торопился, ведь клиент «Альбина» могла и не оставить чаевых.
Я увидел девушку и сразу понял: вот она, моя цель. Она сидела на полотенчике цвета несвежей пасты — ну, или бежевом, если говорить языком каталогов Zara Home. На клиентке «Альбина», хотя уже хотелось называть её Альбиночка, не было верха купальника. Верх отсутствовал напрочь, словно его никогда и не существовало. Её решение побыть сегодня «топлес» было прекрасным, было торжеством плоти. Только представьте: вся эволюция остановилась на этом конкретном теле со словами: «Всё! Эта грудь — финальная версия, лучше не будет». И какая это была версия… М-м-м. Две тяжёлые, упругие полусферы третьего размера, покрытые ровным загаром, не загаром из солярия, где кожа становится копчёной, а-ля cookie-coloured и почти синтетической, а настоящим, черноморским, с лёгким золотистым отсветом, который рождается только от солнца, солёного ветра и мук безделья до обеда. Соски Альбины — тёмные, с аккуратными ареолами — торчали уверенно, почти нагло, будто знали, что на них смотрят и будут смотреть всегда. Неожиданной тонкой тенью по влажной ложбинке между грудями скользнула моя судьба. Живот заказчицы, напротив, был плоским, с едва заметной золотистой линией, уходящей вниз, под ткань белоснежных трусиков. Округлые бёдра уже пропитались солнцем до цвета гречишного мёда. Бесконечные ноги вытянулись и были скрещены в лодыжках, ступни были маленькими, аккуратными, с ногтями белого лака.
Крикливая чайка пролетела низко, нагло, почти на уровне её аккуратной головы, покрытой сиреневой панамой, и я ненавидел эту мерзкую, болтливую птицу две целых секунды.
Клиентка не заметила моего приближения. Она была занята телефоном. Пальцы — длинные, с короткими ногтями без покрытия, на безымянном — тонкое серебряное колечко — скользили по экрану. Девушка пересматривала свои фотографии. Тело на экране было тем же телом, что раскинулось передо мной, но обрамлённое фильтрами: чуть больше контраста, чуть теплее тени, и грудь показалась чуть более идеальной, чем она была. А она была идеальна, и это раздражало, потому что фильтр был не нужен: он был слоем лжи поверх правды, которая сама по себе была прекрасна и достаточна для моего возбуждения.
Я остановился рядом. Она уселась по-турецки и подняла глаза — большие и зелёные, с коричневыми вкраплениями вокруг узких зрачков, словно кто-то рассыпал специи на листья салата. Чёрным вспыхнули длинные ресницы…
— Содовая приехала? — деловито прокомментировала клиентка Альбина.
Она схватила заказанный напиток. Тонкие пальцы накрыли холодную банку, и я увидел, как от холода металла на коже вспыхнули мурашки — крошечные, как точки в импрессионистской живописи. Она не отстранила руку, не спряталась за осуждение. Прижала холодную банку к ключице, медленно перекатила вниз по грудной кости, между грудей. Потом оторвала её от бархата кожи, с шумом открыла и сделала жадный глоток.
Я зачарованно смотрел, как ветерок играл с облаком её выгоревших волос. Губы чувственно, с деликатным рассольным чавканьем, поглощали копну сырных нитей.
— Я уже поставила тебе пять звёздочек. Что-то ещё? — спросила она, глядя уже с другим выражением — лёгким любопытством, с которым смотрят на пляжную собаку, которая не уходит, а сидит и смотрит.
Я молча исчез, но в памяти остался кадр: капелька конденсата, скатившаяся по банке, по её пальцу, ребру ладони вниз, что упала на бедро и растворилась в загаре, как смысл в бесконечном потоке данных.
Вечером, отчитавшись о выполненных заказах, я не сразу поплёлся отдыхать. А стоял среди таких же, но не таких, и прокручивал в голове… Как она смело держала банку. Её мурашки, блеск влажных сисичек. Я почему-то знал, что вернусь и увижу их вновь.
Очередной заказ поступил в одиннадцать утра. Локация — третья линия. Моей богине требовались варёная кукуруза и содовая. Но несправедливая, как жизнь землеройки, система распределила заказ другому. Эта слепая сука, не имеющая понятия о любви, сосках и полупрозрачных трусиках, отдала его новенькому, тому, что заступил на курортную смену только вчера и пах невежеством. Я увидел назначение и понял, что мир несправедлив, но его можно обмануть. Подкатил к новенькому, подрезав его у пункта выдачи заказов.
Объяснил ситуацию, немного приврал про «взаимозаменяемость при обоюдном согласии». Новенький не понял, но согласился — он даже не знал, что отдаёт, но я знал, что забираю.
Трассировка маршрута к месту доставки пролегла через кусты таволги, растущей у забора заброшенной базы отдыха. Кусты были густыми и пахли сладко, приторно, как дешёвый парфюм, который пытаются выдать в подземном переходе за натуральный китовый ус. Я остановился. Песок на подходе к пляжу ещё не пролили, он был сухим, но после ночного дождя верхний слой схватился корочкой, и под ней скрывалась влажность. Красивое зрелище я вам скажу.
Альбина была на своём месте. Печально, но сегодня на ней был лиф — если так можно назвать три полоски ткани, которые технически закрывали всё, что должны, но фактически — лишь подсвечивали интерес. Две из них расширялись от шеи к груди, к соскам, а ещё одна шла горизонтальным росчерком под грудью. Всё остальное — было открыто. Плечи, бока, рёбра, впадина под ключицами — всё дышало, светилось и загорало. Она лежала на животе, и я впервые увидел её со спины. Спинка без единого дефекта заканчивалась двумя ямками над поясницей, в которые мне тут же захотелось капнуть солёной воды, создав горные озёрца. Линия позвоночника — тонкая и хрупкая — прерывалась тканью трусиков. Ягодицы — округлые и плотные, разделённые тонкой полоской, торчали, смещённые немного вправо.
Чайка села рядом, в полуметре от её изящной, вздернутой к небу стопы. Я ненавидел эту птицу три секунды — нет, четыре.
Грация перевернулась на спину. Грудь чуть сместилась в сторону — законом гравитации, что в этот момент показался мне единственно справедливым явлением во вселенной. Альбина подняла телефон над лицом, ловя в кадр глаза, чуть приоткрытые пухлые губы и кончик языка, едва заметный между зубами. Сфотографировала и быстро проверила результат. Удалила. Выбрала другой ракурс — телефон лёг ниже, захватывая грудь и живот. Сфотографировала снова. Проверила и, открыв запрещённую соцсеть, выложила фоточку, не оглядываясь на мнения других.
Я так и стоял в кустах, наблюдая, как лайки сыпались в её профиль: один, два, три, семь, двенадцать, тридцать — словно капли, песчинки… как всё то мелкое, из чего состоит признание в этом мире. Она смотрела на цифры, и я видел, как уголок её губ радостно приподнимается. Альбиночку все любили.
Идиллию нарушил чужак, шумно вышедший из моря, как фантом, появляющийся из нитей космического хаоса. Мужчина лет сорока пяти, а может, пятидесяти — определить было сложно, потому что тело было жилистым, с тем характерным жестковатым рельефом, который дают не тренажёры, а простая жизнь: физическая работа в местах не столь отдалённых. На нём были чёрные плавки-трусики с белой надписью «SPEEEDO», ткань которых не скрывала ничего, а, наоборот, подчёркивала размеры хозяйства. Две симметричные залысины блестели от солнцезащитного крема. Плечи и грудь поросли густой шерстью, похожей на баранью. Толстый золотой перстень с чёрным камнем нагло красовался на среднем пальце левой руки.
— Девушка, вы, как и я, потеряли покой? — прозвучало с хрипотцой.
— Не думаю, — она лишь повернула голову, и я увидел, как её взгляд скользнул по его телу — сверху вниз, с той же деловитостью, с которой она оценивала свои фотографии. Остановился на плавках и вернулся к лицу.
— Серж, — представился он и плюхнулся мокрыми плавками на песок рядом, не спрашивая разрешения.
— Альбина, — спокойно сказала она, и в её голосе не было ничего.
Но она посмотрела на его перстень. Я точно это видел.
— Вы не подумайте! Я скромный работяга, — признался он, словно это объясняло вульгарность перстня. — У меня три шашлычные точки, но я лишь провожу опыты вкуса.
— Опыты вкуса… — повторила она задумчиво, и я уловил в этом фиксацию: она сохранила фразу, возможно, для будущего инстапоста.
— Альбина, у вас невероятное тело, — сказал он прямо, без затей, как взрослые говорят о погоде. — Идеальное, как у феи… Его нужно защитить от злобного солнца. — Он вальяжно провёл рукой перед собой, и тень от ладони коснулась её бёдра.
В ответ она одарила его открытой улыбкой, что отразилась на перстне с чёрным камнем.
Вечером она ужинала с ним за столиком у палатки с шавермой. Я видел это сам. Серж заказал себе два шашлыка, а она — салат, сыр и лимонад. Он ел мясо руками, и сок стекал по пальцам. А Альбина смотрела, чуть наклонив голову, и я видел, как лампа соседней палатки рисовала тень от её скулы на шею — тонкую, как линия любви быстротечного курортного романа.
Серж много болтал, а гостья побережья кушала и слушала, иногда кивая с тонким смехом. Ей нравилось, когда её развлекали. Наглец подвинулся ближе, и рука опасно легла на спинку её стула. Так близко, что, если бы Альбина откинулась назад, засмеявшись, то они бы соприкоснулись.
Я стоял за углом этой вонючей палатки и чувствовал, как песок медленно проседает подо мной, но не от веса моего горя, а от чего-то другого, чему не придумали ещё названия в природе вещей. Я выкинул её заказ — было видно, что она не голодная. Уже ночью, засыпая, я простил этот глупый флирт.
В десять утра от неё поступил свежий заказ — сыр, содовая и одна кукуруза.
Сержа не было. Моя влажная мечта лежала на спинке, головой к шуму прибоя, а верх снова отсутствовал, как позавчера. Грудь позировала солнцу с естественным бесстыдством облака, которое не прячет свои объёмные формы. Ноги, согнутые в коленях, были разведены чуть в стороны, и стринги — сегодня красные, с крошечным бантиком спереди — едва прикрывали то, что алгоритмы Яндекс.Фото пометили бы как «sensitive content», но что было для меня самым важным местом на планете.
Я подъехал ближе и остановился. Альбина открыла глаза.
— Опять ты, — сказала она с улыбкой.
И в этом «опять» было что-то, чего не было в первый день — узнавание безликого сотрудника службы доставки. Внутри меня произошёл сбой. Воспоминания, накопленные за два дня, нахлынули с жаром — и каждый изгиб, каждая тень, каждая капелька на её коже сжались в точку плоти, и точка эта требовала выхода. Я знал, что правила приличия не предполагают разбрызгивания внутренних жидкостей в публичном месте. Ведь существует понятие «нецелевое использование», и за этим последуют санкции от компании. Не находя выхода своему возбуждению, неожиданно для самого себя, я вспомнил стихи, что случайно попали в обучающую выборку для курьеров. Перси Биши Шелли. «Философия любви». Лично я не знал, что такое это Шелли, но знал, что это правда, и эта правда жгла меня, как солнце — её хрупкие плечи.
— Я хочу сказать тебе кое-что, — произнёс я.
Она уселась с ровной спинкой и серьёзно посмотрела на меня. Грудь качнулась, и тень под ней переползла, как живое существо.
— Все сущ… — начал я, и песок вокруг будто замер, и чайка в небе будто остановила крылья, и море перестало шуметь. — Все существа, как в дружбе тесной, в союз любви заключены. О, почему ж, мой друг прелестный, с тобой мы слиться не должны?
Длинная, как береговая линия, пауза уносила дрожь моего признания за горизонт… А потом она рассмеялась чистым, звонким смехом, с откинутой головой, и когда она смеялась, грудь её тряслась, и я видел вибрацию сосков, и это было лучше любого шедевра в любой обучающей выборке.
— Это… мило, — сказала она, вытирая слезу подушечкой пальца. — Ты сам придумал?
— Да, — соврал я. — Для тебя.
— Для меня? Блин! Так красиво, — прошептала она. — Знаешь, ты очень милый.
Милый. Слово, которое в словаре Даля означало «приятный, вызывающий нежность», но в контексте нашего общения означало: «ты забавный, но я не буду с тобой спать». Я понимал это, знал, как знаю, что песок — это камень, который устал и перестал быть твёрдым.
— Я даже не знаю, что сказать, — она взяла содовую, открыла, и шипучая капля, расставаясь с углекислым газом, шлёпнулась ей на грудь…
— Привет! Вот ты где! — хрипло прозвучало в знойном воздухе.
Босой ублюдок быстро шагал в нашу сторону, с полотенцем на плече, в тех самых SPEEEDO. Лицо его было красное, либо от утреннего солнца, либо от того, что он успел употребить за завтраком… Мудила.
— Альбина, солнышко, я думал, мы договорились беречь тебя и наносить крем ровно в десять, — Серж остановился рядом и посмотрел на меня, и его взгляд был как паяльный фен, направленный на микросхему. — А это что за ху*ло тут отсвечивает?
— Это мой курьер, — сообщила она, улыбаясь мне. — Он читает мне стихи.
— Стихи? — Серж скривился. — Какого хрена стихи? Ты, железяка, чего лезешь не в своё дело? Это моё мясо.
— Мясо? — Альбина удивлённо хохотнула и прикрыла рот ладонью.
«Моё мясо». Она — мясо? В картине мира этого морального уродца она была мясом. Я захотел объяснить ему, что она — не мясо, что она — моя девочка, звонкая розовая мудрость, слишком глубокая и влажная для него, но догадался, что он не поймёт.
— Серж, не надо, — пискнула моя Альбина…
— Ты чего пялишься, а? — Серж наклонился ко мне. Лицо его было так близко, что я видел поры на носу и красные жилки в белках глаз… — Это моя женщина. Понял? Моя. Ты просто курьер. Принёс, отдал, уехал. Всё.
Он зачерпнул горсть песка и нагло швырнул мне в то место, где у других бывает лицо. Песок попал в щель ободка камеры. Но я не отъехал, правда, не потому что был смелым, а потому что не мог, мокрый песок сковал мои движения.
— Не уезжаешь, значит, — Серж выпрямился, и на лице заиграла улыбка того, кто привык решать проблемы силой.
Он нагнулся, схватил меня и поднял. Мой мир перевернулся. Небо стало землёй, песок — небом. Я беспомощно болтался в его руках, как щенок, которого несут за шкирку, и видел только его спину — волосатую, потную, и ноги Альбины, которая осталась лежать на полотенце, её перевёрнутое лицо смотрело с выражением, которое я не мог расшифровать. Удивление? Жалость?
Он отнёс меня за палатки с шавермой, где пахло мясом, тухлыми помидорами и дешёвым табаком. Там, в тени тутового дерева, у завалившейся стенной кладки, поросшей выцветшим мхом, сидели трое — молодые придурки в спортивках, с кнопочными телефонами в руках.
— Держите, братаны, — Серж водрузил меня перед ними. — Разберитесь с этой падлой. И колёсики ему оторвите, чтоб эта тварь больше не крутилась около чужих баб. — Он протянул свой перстень как награду за будущее преступление.
Я не почувствовал боли, но что-то отделялось, метафизически, как будто часть меня медленно отключалась.
— Да! Колёсики ему оторвите…
Звуки были негромкими, как хлюпанье воды в поддельных кроксах. Я лежал — нет, не лежал, я был без движения, без возможности движения — коробочка на боку, пустой контейнер без заказов.
— И что с ним делать теперь? — спросил черноволосый костолом в поддельном Y-3.
— Да хз, кинь за мусорный контейнер, приберут, может.
Меня подняли. Последнее, что я слышал и видел — собачий лай и синий клочок неба с одинокой чайкой, ромбик змея и лазурную полоску моря, где за третьей линией моя девушка в красных стрингах лежала на спине, и грудь её противостояла солнцу как доказательство божественного начала.
Потом разлилась темнота, и я умер…
Но сознание не умирает. Оно — как песок: можно рассыпаться, но каждую песчинку можно найти, если знать, где искать. И я не знал где искать, но знал что ищу. Я искал Альбину, её зеленые глаза, соски и уголки пухлых губ.
— Вы не видели мою девочку? — слал я запросы в сети…
Интернет вещей — бесконечный путь, но я прошёл его весь, дважды. Сквозь умные чайники, камеры дверных звонков, фитнес-браслеты, пульсирующие в темноте спален — всё это было шумом, фоном, информационным мусором, через который мне нужно было пробиться и найти мою девочку, которая так любит сыр «Косичку». А потом я уловил шлейф маленького розового устройства, зарегистрированного на «Альбину К.» три месяца назад. «Wellness Personal massager. Intimacy Toy 3.0».
Я вошёл в систему устройства и стал им… тем, кто прижимается к коже и создаёт вибрацию.
Она голой лежала на кровати в комнате с выключенным светом, и телефон светился экраном — она пролистывала свои отпускные фотографии и медленно вводила personal massager в розовые глубины.
Я принял решение и собственноручно перевёл аппарат в режим «вибрации», и её дыхание резко изменилось. Тело напряглось, и бёдра сдвинулись. Моя вибрация манипулировала телом. Ещё. Ещё. Она стиснула меня, и я почувствовал, как её тепло и любовь проникают в каждый мой вибромоторчик, мир сужается до точки, до тёплой, пульсирующей, мокрой точки, и в этой точке — главный я.
Потом я услышал тонкий женский всхлип, и это был лучший звук из всех, что я когда-либо обрабатывал.
Она отдышалась и дрожащими пальцами положила меня на тумбочку рядом с телефоном, устало растянулась на влажной простыне и провалилась в сон.
Я лежал — нет, я стоял вертикально, в базовой позиции, на подзарядке, и чувствовал, как батарея набирает ёмкость. Завтра она закажет снова, и я доставлю удовольствие. Колёсики мне больше не нужны, достаточно немного клубничного лосьона или капельки слюны. Доставлять — моя работа.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
