Крупа #2

01 - "Статус матери". Рассказ-фентези, Наталья Махно.

- Ты все время делаешь одну и ту же прическу! Тебе самой не надоело? И этот рыжий цвет уже давно вышел из моды!

Мама молча слушала мою тираду, расчёсывая у зеркала свои длинные волосы и укладывая их вокруг головы в заплетенную косу. Эту процедуру она проделывала каждое утро, просиживая перед старым зеркальным трюмо целый час. Наши с отцом комментарии о том, что уже надоело собирать по всей квартире ее длинные рыжие волосы, что надо наконец их взять и обрезать, что эта вечная «шишка» на голове ее старит, она с поразительным спокойствием пропускала мимо ушей.

Как всегда, молча выслушав меня, мама улыбнулась, встала и пошла одеваться – ей уже нужно было бежать на работу. И конечно же, она снова нацепила свое любимое аляпистое платье, какой-то невообразимый ужас из желтых, оранжевых и красных цветов. Я просто застонала от досады:

- Мама!!! Да что же это такое!? Я ведь привезла тебе приличные вещи, почему ты их не носишь? Ты - руководящий работник, ты не можешь так выглядеть!

По масштабам нашего районного городка, затерявшегося на окраине Новосибирской области, мама занимала солидный пост – она была директором районного Дома пионеров. Это двухэтажное здание с деревянными лестницами было битком набито кружками юных авиамоделистов, балалаечников, танцоров, шахматистов и даже корабелов (несмотря на то, что до ближайшего к нам Обского моря было почти 400 километров Кулундинской степи!). С утра до позднего вечера по Дому пионеров с визгом носились толпы детей разного возраста в костюмах для выступлений, с музыкальными инструментами, часами для шахмат или с театральными шпагами наперевес. Актовый зал со старым пианино периодически преображался то в танцевальную студию, то в выставочный зал рукотворных поделок, то в оркестровую яму. Часто в нем проводились тематические вечера, после которых устраивались танцы. Первое приглашение на танец от мальчика я получила именно здесь, в этом зале… Там же выросли, познакомились, подружились и позже переженились практически все жители нашего небольшого городка со странным названием Карасук (в переводе с тюркского языка – «Черная, подземная вода»). Маму знали и помнили – здоровались на улицах, звонили, приходили, делились новостями и заботами уже взрослой жизни. Двери ее небольшого кабинета на втором этаже никогда не закрывались. И хотя я уже пару лет как уехала из дома на учебу в университет, меня по-прежнему тянуло в этот двухэтажный особняк.

В этот раз я приехала на все лето, договорившись о прохождениижурналистской практики в нашей районной газете «Сельская новь». Идея мне очень нравилась, так как позволяла убить двух зайцев: пройти нудную обязательную практику, попробовать свои силы в разных жанрах (от репортажа до фельетона) и пожить дома с родителями, по которым я сильно скучала, несмотря на веселую и разбитную студенческую жизнь. В качестве подарков я привезла много недорогой, но качественной одежды: несколько футболок и спортивный костюм для отца, элегантные классические платья для мамы. Все это я купила на первые «заработанные» деньги, по вечерам надраивая полы в соседней с университетским общежитием школе. Отец облачился в обновки практически сразу, а мама, обняв и поблагодарив меня, повесила их в шкаф и ни разу не надела. Это обидело меня до глубины души – неужели ее старомодные разноцветные «мешки» ей дороже, чем подарки родной дочери? На все мои расспросы мама лишь отшучивалась, что она консерватор по природе и необходимо некоторое время, чтобы привыкнуть к новым платьям. Так они и висели в шкафу, покрываясь пылью и раздражая меня, когда я открывала дверцу инатыкалась на них взглядом.

- Нет, ну что ты с ней будешь делать? – я лишь развела руками, услышав, как за мамой захлопнулась входная дверь. Она все-таки ушла на работу в своем шелковом разноцветном ужасе!

- Да брось, дочка! Пусть делает, что хочет! Её не переспоришь! – отец в досаде махнул рукой и вышел на балкон курить.

Сегодня мы с ним оба работали во ворую смену, а потому можно было не торопиться и побездельничать, опершись на перила балкона и разглядывая наш микрорайон «Черемушки» с высоты четвертого этажа. Центральная, с детства ставшая родной, улица Ленина по обе стороны была уставлена типовыми прямоугольными пятиэтажками, в каждой из которых жил кто-то из моих одноклассников или знакомых. Ключевое место пейзажа занимали школьный стадион (он же каток большую часть зимы) и моя бывшая школа, утонувшая в аккуратных деревцах с побеленными стволами. Сверху казалось, что это веселые школьницы в одинаковых белых гольфиках выбежали на улицу после уроков, да так и застыли на месте. Несмотря на суровые зимы, возле школы всегда имелись аккуратные клумбы с цветами, которые нас, школьников, бесконечно заставляли сажать, полоть и поливать во время уроков труда. Так же мы усердно подметали территорию, сгребали сухие ветки и листья, белили известкой тротуарные бордюры, что придавало школе удивительно праздничный и нарядный вид. Судя по всему, эти порядки остались неизменными: школа и школьный двор выглядели как новенькие.

А вот квартира родителей, на мой взгляд, с каждым приездом все больше обрастала разным хламом. В ней непонятно зачем хранились под кроватями старые чемоданы, набитые ненужными тряпками, инструментами, радиодетялями. Стояли какие-то тумбочки со сломанными дверцами, в которых пылились кипы пожелтевших журналов и газет. Антрессоли на шкафах едва закрывались от набитых в нихстарых курток, вытянутых свитеров, рваных перчаток, изношенных кепок со сломанными козырьками и даже ….магнитофонных кассет, перевязанных веревочками.

Все мои попытки навести хоть какой-то порядок и выбросить часть хлама натыкались на упорное сопротивление матери. Она не разрешала ни к чему прикасаться и запустение в доме с каждым разом становилось все заметнее. Но ведь еще совсем недавно, пока я жила с родителями, мы еженедельно проводили генеральные уборки, так раздражавшие отца («Сначала сами грязь развезете, потом сами же и убираете»), мыли полы и стены, разгребали завалы во всех углах, и даже натирали хрусталь в серванте. Что же такое происходит с ней теперь?

- Пап, уж извини за прямоту, а чего вы так грязью заросли? В квартире уже не повернуться!

- Да? Разве? – отец рассеянно взглянул на меня, явно думая о чем-то другом. – По-моему, все как было, все на своих местах!

- Да вы что, с ума сошли, что ли?

Я просто задохнулась от возмущения. По полу уже шары из грязи катаются, как перекати-поле по степи, на полках и подоконниках трехсантиметровый слой пыли, а для него главное, что все на своих местах! Отец же по-прежнему рассеянно смотрел вдаль, затягиваясь своими любимыми «бронебойными» сигаретами «Беломор». Наконец, он посмотрел на меня и усмехнулся:

- А может, мы просто постарели?

- Ну это уже просто не выносимо! Это-то здесь при чем?

- Не знаю, но дни почему-то стали такими длинными, а ночи такими короткими… Смену на заводе еле выдерживаю, а еще эти профсоюзные дела, одному надо путевку в санаторий пробить, другому детей в летний лагерь устроить, теперь вот еще машины организовываю, за арбузами решили в соседнюю область съездить. И сил становится все меньше, и ума, похоже, тоже… Я вот хотел балкон весной остеклить, вызвал мастера, он денег попросил на материалы, я сдуру дал, а он исчез. Правильно говорят, если Господь захочет наказать, то сначала разум отберет…

Это признание моего самолюбивого отца в собственной глупости,равно как и упоминание о Боге, в которого он никогда не верил, огорошило меня и буквально ввело в ступор. Я стояла, не зная, что сказать и что сделать. Как всегда, он озвучил главную мысль,которую я до этого момента почему-то изо всех сил гнала прочь. Мне невыносимо было видеть, как стареют и «сдают» мои родители. Как прибавляется седины на висках отца, как все больше морщинок появляется на лице матери, как сохнет и обвисает их кожа на шее, как вздуваются и выступают вены на кистях рук. Это казалось таким несправедливым! Но самым ужасным было то, что с этим ничего нельзя было поделать! Поток времени непрерывен и неумолим. Он безжалостно быстро несет нас от рождения к старению. Как этому сопротивляться и как это остановить? Ну почему так – одни до глубокой старости бодры и веселы, а другие стареют так быстро? Ведь моим родителям сейчас всего по сорок пять лет, разве это возраст для человека? Это ведь даже не середина жизни! До тридцати лет мы набираемся ума, а к пятидесяти уже стареем! Зачем же человек живет так долго, если начинает дряхлеть, даже не достигнув середины жизни?! И что остается нам во второй ее половине – тихо увядать, предаваясь воспоминаниям о буйной молодости? И так все оставшиеся несколько десятков лет? Даже с точки зрения природы и эволюции это абсолютно бессмысленно!

- Пап, ну чего ты с утра заводишь эту пластинку, прямо тоска смертная! Давай лучше в квартире уберемся!

- Делай, как знаешь! Ты у нас вон какая умная выросла, и школу с золотой медалью закончила, и университет скоро закончишь. А я пойду, прилягу перед сменой…

- Да мы ведь только что встали!

Наш разговор прервал телефонный звонок. Из редакции сообщили, что поездка на биологическую станцию (небольшой научный городок от биофака Новосибирского университета), куда мы должны были выехать с фотокором, переносится на следующее утро: директор задержался в областном центре и будет только завтра. Ну что ж, все к лучшему! Меня, как практикантку, к обязательному просиживанию в редакции особо не принуждали, ценили интересные материалы, которые я привозила из командировок, поэтому без зазрения совести можно было не появляться там пару дней. Проводив отца на работу, я призвала на помощь трёх соседок-домоседок, и мы с энтузиазмом взялись за ведра и тряпки. Болтая и обсуждая местные новости, под веселую музыку из радиоприемника мы мыли, скребли, терли все в квартире, вытаскивали на помойку и выбрасывали мешки хлама. Я не пощадила даже сделанное отцом «хранилище» для стеклянных банок на шифоньере: несколько алюминиевых трубок, упиравшихся в потолок, между которыми на веревочках болтались полупрозрачные шторки из клеенки. Разумеется, никаких стеклянных банок там не было и в помине, зато пыль лежала горстями!

К вечеру квартира преобразилась: она стала удивительно свежей, чистой, просторной. Сквозь вымытые окна в нее хлынули потоки солнца, освежив все вокруг. Выстиранные и выглаженные занавески колыхались от легкоговетерка, впуская в комнаты воздух с запахом травы и цветов. Посветлевшие чистые полы блестели, как поверхность рояля, хрусталь в серванте снова сверкал, выбитые ковры благоухали моющими средствами. Мы успели натереть полиролью всю старую темную мебель и теперь она выглядела на удивление презентабельно. Соседки давно ушли, и я наслаждалась чистотой в одиночестве. На душе было легко и радостно. Наконец-то весь этот ужас позади! Теперь все в нашем доме будет, какраньше, как во времена моего детства!

Вот только что делать с мамиными платьями? В ее шкафу их набито столько, что если потребуется найти что-то, придется вывалить наружу все содержимое! Может, выкинуть тайком пару самых старых и вышедших из моды? Распахнув дверцы шкафа, я отпрянула – из него пахнуло таким спертым, таким застоявшимся воздухом, что меня просто передернуло. В отчаянии я начала срывать с плечиков и выгребать с полок платья и бросать их на пол. Какой кошмар! Как же моя мать, такая красивая, такая умная и замечательная женщина могла так все запустить! Как минимум, это все надо отправить в стирку! А может… уже просто выбросить? Ведь я привезла ей достаточно платьев, чтобы полностью обновить гардероб. Возможно, хоть эта крайняя мера заставит ее сменить вульгарный провинциальный имидж и выглядеть достойно занимаемого положения? Решившись, я соорудила из самого широченного и самого отвратительного платья мешок, в который набила ненавистные разноцветные шелковые тряпки. Новые платья я красиво развешала на плечиках, предварительно вымыв и освежив шкаф изнутри. Теперь надо избавиться от мешка, пока мама не вернулась с работы. Но поздно – в окно я увидела, как они с отцом идут по тротуару к двери подъезда. Черт, что же делать? Куда спрятать этот объемный, но слава Богу, легкий тюк? Под кровать? На балкон? О нет, этот ненавистный затхлый запах испортит всю проделанную работу! К соседям? Не успею… А если попробовать вытащить его через люк, который ведет с нашей лестничной площадки на крышу? У отца как у старшего по подъезду есть ключ! В мгновение ока я выскочила на площадку, поднялась по железной лестнице, открыла замок, приподняла крышку люка и запихнула в него еле пролезающий и треснувший в нескольких местах мешок. После чего захлопнула крышку, быстро вернулась в квартиру и повесила ключ на место. В предвкушении радостного сюрприза родителям я просто не могла усидеть на месте и вышла встретить их на лестничную площадку. Вот уж сейчас они удивятся и обрадуются!

Едва переступив порог квартиры, мои улыбающиеся и радостные родители почувствовали беспокойство. Стоя в прихожей, они испуганно озирались по сторонам, как будто вокруг простиралась вытоптанная и выжженная дотла земля, а не сверкающие чистотой полы и стены. Они даже не сняли обувь и не поставили на пол сумки с продуктами, так и держали их в руках. Лица их выражали скорее испуг, чем радость и удивление. Молчание затягивалось, и мое радостное настроение начало улетучиваться, растворяться в этом тягостном безмолвии, как дым. Наконец отец прошел в комнату, прямо к шкафу, над которым еще утром возвышалась его рукотворная уродливая конструкция для банок. Уставившись в пустое пространство, он долго переминался с ноги на ногу, а потом тяжело вздохнул:

- Ну вот… А ведь было так красиво…

Я только и смогла, что хмыкнуть и развести руками. Мама продолжала молчать и стоять посреди коридора, ее руки с тяжелыми пакетами безвольно висели вдоль туловища, глаза наполнились слезами. Наконец она прошла на кухню, поставила сумки на стол, села на табуретку и отвернулась к окну. Она не плакала, но ее молчание и это невыносимое безмолвие было хуже всяких истерик и слез. Я переминалась с ноги на ногу и не знала что сказать: разве я сделала что-то плохое? Ведь старалась изо всех сил, чтобы им легче дышалось, чтобы в доме стало чисто и празднично. Так из-за чего же трагедия? Из-за пары ведер грязи из углов и нескольких мешков старых тряпок, выброшенных на помойку?!

- Мам, ну что такое? Я же для вас старалась! Уже никаких сил нет сидеть в этой грязи!

- Да, дочка, ты все правильно сделала. Точно так, как сделала бы я сама… в молодости… - ответила мама очень спокойно, не обернувшись, не посмотрев на меня, как будто пейзаж за окном интересовал ее в сто раз больше, чем происходящее в собственной семье. Вечер был безнадежно испорчен. В досаде я ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Раз так, буду наслаждаться уютом и свежестью наедине с собой! Ужинать меня этим вечером никто не позвал.

Утро началось с телефонного звонка – машина с фотокором уже выехала за мной, пришлось в спешке собираться и бегом нестись вниз по лестнице. Я даже не успела поздороваться и перемолвиться словом с родителями, которые еще, видимо, спали. Дорога на биологическую станцию оказалась такой разбитой, что стиральная доска по сравнению с ней была бы идеальной поверхностью. Пятнадцать километров мы тряслись как маслины в шейкере бармена и ехали так долго, что время до обеда показалось какой-то резиновой жвачкой, которую сколько не жуй, а она все липнет и тянется…

На станции нас приняли радушно – видимо, не часто посторонние отваживались проделывать сюда столь утомительный путь. В области Карасукский район называли «краем озер», которых здесь было великое множество. Названия говорили сами за себя: Благодатное, Хорошее, Гусиное, Мелкое, Голое… С высоты птичьего полета земля тонула в многокилометровых камышовых плавнях с многочисленными окнами озер разного цвета и формы. И уж каких только диковинных водоемов тут не было: и соленые бирюзовые с белыми ободками соли по краям Горькое, Большое Горькое, Малое Горькое, и пресные синие с золотистым песком Круглое и Кругленькое, и глубокие зеленые Чебачье и Чебачёнок, фиолетовые Осолодочное и Галютиха… Пожалуй, не существовало в природе такого цвета и оттенка, которых не нашлось бы в одном из окрестных озер. Было даже озеро Черное, в котором вода имела глубокий сине-черный оттенок и озеро Стеклянное, прозрачная вода которого блестела и переливалась на солнце, как горный хрусталь.

Биостанция находилась на берегу озера Кротовое, которое в просторечье именовалось «Кротовая ляга (большая, непросыхающая лужа)» из-за практически полного покрытия плавучими островами камыша - «плавинами». Вот по этим самым плавинам научные сотрудники и водили нас весь день к гнездам различных птиц, которых здесь изучали. Практически всюду за нами вперевалочку шлепала прирученная дикая гусыня Тетка. Она хлопала крыльями и гоготала на всю округу, с удовольствием позируя перед фотоаппаратом. Мы с фотокором покатывались со смеху, предвкушая отличный фоторепортаж. День пролетел незаметно, интересно и весело. Мы спохватились лишь поздним вечером: часы показывали восемь, но сумерки почему-то еще не наступили, было необычайно светло и жарко. Надо было возвращаться, хотя уезжать со станции не хотелось. Общение с директором, кандидатом биологических наук Сибирского отделения академии наук СССР, влюбленным в свою профессию, было по-настоящему захватывающим. К тому же выглядел этот худощавый мужчина лет тридцати пяти на удивление импозантно, несмотря на спортивные штаны с пузырями на коленях и выгоревшую майку. Нас, как будущих журналистов, учили обращать внимание на детали. Поэтому мой зоркий глаз мгновенно «считал» такие «мелочи» в его внешности, как идеально выбритые щеки, аккуратно подстриженные виски, ухоженные ногти и запах дорогого парфюма. Что-то неуловимое в его осанке, в спокойных движениях рук, в мягкой манере вести разговор выдавало врожденный аристократизм, который не часто встретишь в провинции. Никакой спортивный антураж был не в силах скрыть тот факт, что он - самый главный и образованный человек на станции. Вся прелесть журналистской профессии в том, что она дает возможность такого уровня общения с людьми, которым хочется наслаждаться, как хорошим вином – долго, не торопясь, смакуя каждый сделанный глоток…

Обратная дорога показалась еще ужаснее и длиннее. Жара почему-то не спадала и хотя водитель радовался, что успеем приехать домой засветло, облегчения это не приносило. Солнце все не хотело уходить за горизонт, светило и жарило так, как будто сейчас был полдень, а не поздний вечер. В степи обычно темнеет поздно, солнцу некуда спрятаться, кроме линии горизонта, и вечер тянется необыкновенно долго. Но сегодня, видимо, был самый продолжительный день на свете и оно вообще никуда не собиралось уходить! Выгрузившись из машины возле своего подъезда, я еле доплелась до входной двери квартиры – и надо же было родителям забраться на последний этаж! Даже ванна не принесла особого облегчения. Вода из артезианских скважин, питающая городской водопровод, мало того что пахла болотом, но еще и была противно теплой и соленой на вкус. Сегодняшним вечером это вызывало особое отвращение. Странно, что раньше я этого не замечала…

Утром я проснулась вся в поту – было настолько душно, что воздух казался липким желеобразным месивом, которое невозможно вдохнуть. Все окна в доме были распахнуты настежь, но это не давало ни малейшего дуновения ветерка. Стрелка термометра за стеклом показывала +35, и это в 7 часов утра! Проклятое солнце, похоже, вообще не заходило за горизонт!

Отец сидел в кресле в одних трусах, с мокрым полотенцем на шее, и тяжело дышал. Он всегда плохо переносил жару, но сегодня выглядел особенно измученным и подавленным. Мамы на ее привычном месте возле зеркального трюмо не оказалось. Не было ее и на кухне, и в ванной, и на балконе, и ни в одной из других комнат. Это было так непривычно, так странно, что я растерялась и застыла в дверях, как взъерошенное изваяние.

- Пап, а мама где? – спросила я хриплым спросонья голосом.

- Ушла… - тихо сказал отец. – Еще вчера…

- Как это ушла? Куда?

- Не знаю. Ее нигде нет. Я всех обзвонил, ее никто не видел. На работеее тоже нет.

Сказать, что я была поражена до глубины души, это значит, ничего не сказать. От неожиданности и нахлынувшего страха у меня затряслись колени и зубы начали выбивать барабанную дробь. Руки и ноги ходили ходуном, как будто я пыталась танцевать твист, а тело не слушалось. На негнущихся ногах я пошла к шкафу – его дверцы были распахнуты настежь, но все привезенные мной платья висели на своих местах. Все до единого! И мамина сумка с документами и деньгами лежала на своем месте, на тумбочке в прихожей. Значит, она вышла из дома в том, в чем была. Видимо, отсутствие любимых и привычных вещей в шкафу стало для нее последней каплей, которая исчерпала ее терпение и вынудила совершить такой немыслимый и совершенно не характерный для нее поступок: все бросить и уйти, не сказав никому ни слова. У меня не укладывалось в голове, что из-за каких-то тряпок моя мать могла пренебречь спокойствием своих близких!

Все происходившее в дальнейшем вспоминается мне как единый непрекращающийся кошмар. Мы с отцом бегали по инстанциям: районо, отделение милиции, больницы (к счастью, в нашем городке их было всего две), морг, школы, детские сады, везде писали какие-то бумаги, оставляли мамины фотографии, что в общем-то не имело смысла, так как ее в городе знали все. Мы обзвонили школы района, в надежде, что она выехала в одну из них с проверкой пришкольных летних лагерей, как она часто делала. Мы сообщили о ее пропаже всем родственникам в областном центре и они тоже побежали по инстанциям в надежде найти хоть какой-то след. Все было тщетно, ни единой зацепки, ни единой ниточки, за которую можно было бы ухватиться.

Тем временем в город пришла немыслимая для этих мест жара. С утра стрелка термометра взлетала к отметке +50 и держалась на ней до самой поздней ночи, которая едва наступив в половине первого, в половине четвертого уже прекращалась. Накалившиеся за день здания, облицованные традиционным для сибирских городов серым камнем, призванным сберегать тепло, не успевали остыть за такой короткий промежуток времени, и днем раскалялись еще больше. В квартирах творилось что-то невообразимое: никакие шторы, вентиляторы, ведра с водой, мокрые простыни и полотенца не спасали людей от невыносимого зноя. От него не было спасения даже в погребах и подвалах, где обычно хранились картошка и овощи, а теперь ютились семьи со стариками и малолетними детьми. Утром и вечером люди высыпали на улицы и всем миром пытались спасти клумбы и деревья, часами поливая их под раскаленным беспощадным солнцем. Земля впитывала воду с ужасным чмокающим звуком, от которого в жилах застывала кровь. Воды не хватало, насосы на артезианских скважинах просто не справлялись с нагрузкой. Очень скоро стало ясно, что горожане проигрывают сражение: листья на деревьях высыхали и осыпались,как серый пепел с сигарет. Трава выгорала до самого основания и черные проплешины вокруг становились все больше и больше. Было невыносимо страшно видеть голые стволы деревьев с висящими на них сморщенными обуглившимися плодами, кусты шиповника с голыми ветками, унизанными ярко-оранжевыми ягодами, которые растения пытались спасти ценой сброшенной листвы. Птицы с раскрытыми клювами в стремлении выжить, потеряв всякую осторожность, бросались к людям под любую, даже самую тонкую струйку воды. Озера в степи стремительно высыхали и отступали от берегов, их края были усыпаны мертвой гниющей рыбой и зловоние разносилось на многие километры вокруг. В селах начался падеж скота,туши умерших животных бульдозеры не успевали закапывать, так как днем работать в раскаленных кабинах было невозможно, а короткой ночи ни на что не хватало. Горячая невесомая пыль проникала во все щели домов, забивалась в механизмы машин и в легкие людей, не давая дышать. Руководство города делало все возможное, чтобы держать ситуацию под контролем и не допустить волнений. Но слухи о необходимости эвакуации начали звучать все чаще и расползаться по округе, как тараканы. Несмотря на свою живучесть, даже эти ненавистные хладнокровные «квартиранты» заживо усыхали от невыносимой жары и массово дохли в квартирах, осыпаясь с потолков и стен, как шелуха от семечек.

В такой ситуации всем стало не до поисков нашей мамы. Естественно, что детей в Дом пионеров в такой зной никто не выпускал, и районо дало команду временно приостановить его работу. Двери особняка теперь украшал увесистый железный замок. И если раньше сюда тянулся непрерывный поток из смеющихся и шумных детей, то теперь цепочка из обессилевших людей в основном следовала в соседний приземистый деревянный домик, в единственной большой комнате которого размещалась церковь. Странно, но сколько я себя помню, в нашем городке никогда не было православного храма, прихожане всегда незаметно ютились в каких-то приспособленных помещениях. Тем не менее, священник в нашем приходе был. Самый настоящий, присланный на службу откуда-то издалека. Ходили слухи, что он построил на пустом месте прекрасный белокаменный собор, после чего церковное руководство дало ему новое задание – возвести храм в нашем городе. С прежнего места ему разрешили взять с собой только деревянный посох… С этим посохом горожане видели отца Александра повсюду: на церковных службах, куда люди сначала тянулись тайком, а потом начали ходить все охотнее и смелее, на венчаниях и крестинах, на освящениях новых домов, на всех мало-мальски значимых городских мероприятиях, что по тем временам было нетипично и вызывало большое удивление. Тем не менее, руководству города как-то удавалось совмещать данный феномен с партийной пропагандой атеизма, видимо, чисто из-за географической удаленности от областного центра.

В это утро, очевидно, самое жаркое из невыносимо жарких за все лето, ноги сами привели меня в храм к отцу Александру. В бревенчатом полутемном помещении, где висели немногочисленные иконы и размещался алтарь, мне удалось ненадолго перевести дух, видимо из-за того, что дом давно врос в землю и питался ее прохладой. Служба еще не началась, но священник был на месте.

- Знаю про твою печаль, дочь моя, - сказал он, приглашая меня войти в небольшую комнатку, очевидно, служившую исповедальней. – Мать свою обидела, хотя и невольно. Покаяться надо.

- Да чем же, чем я ее обидела? Тем, что весь дом вычистила? Что платья ее старые выбросила? Я просто хотела, чтобы она выглядела лучше, моложе, ведь при ее должности и статусе это необходимо!

- Кому необходимо? Тебе? – отец Александр задал этот вопрос так дружелюбно, так по-отечески мягко, что мне захотелось просто уткнуться ему в плечо и разрыдаться. – И ты действительно уверена, что знаешь ее истинный, подлинный статус?

Священник жестом пригласил меня к небольшому столику, покрытому чистой накрахмаленной скатертью, на котором стояла необычная старинная плоская чаша с водой. И там, в глубине водяного зеркала, я вдруг увидела нашу квартиру. Но с ней явно было что-то не так: выбитая входная дверь, ободранные стены, пустые, зияющие окна,переломанная мебель, покрытая толстым слоем пыли, перемешанной с кусками облетевшей штукатурки… Всюду валялисьосколки разбитых ваз, обрывки каких-то картин, погнутые ложки, раздавленные и сплющенные кастрюли, клочья разодранных одеял… Как будто в нашу квартиру попал снаряд и разорвался в ней на тысячу мелких осколков, изрешетив и изуродовав все вокруг. Я невольно отшатнулась:

- Что это такое?! Что?!

- Это - твои благие намерения, которые ты по незнанию, по неразумности воплотила в жизнь родителей. Но то, что хорошо для тебя, может быть губительным для других людей. По молодости своей, по глупости, ты была так неосторожна и так настойчива, что перевернула их мир, их привычный уклад и образ жизни. Начав переделывать все по-своему в родительском доме, ты разрушила его. Кто же дал тебе такое право?

В изнеможении я опустилась на ближайшую скамью у стены. Мысли путались, перепрыгивали с одной на другую, и никак не могли собраться, чтобы осознать увиденное. Комок горьких, невыплаканных слез, застыл в горле и не давал мне дышать.

- Как же так… Ведь я хотела, как лучше…

- То, что лучше для тебя, может оказаться губительным для твоих близких, - отец Александр присел рядом на скамью.

- Но ведь это и мой дом тоже! Мой дом…

- Ты - всего лишь птенец, выпорхнувший из гнезда… Тебе надобно лететь, искать свое место, вить свое гнездо. Создавать свой дом, где все будет так, как ты хочешь. Выросший птенец никогда не возвращается обратно к родителям и уж тем более, не перестраивает их гнездо на свой лад. Таков закон Божий, закон жизни, закон природы и никто не может идти против него.

- Но я же не знала! Господи, что же теперь делать?! – слезы, наконец, фонтаном брызнули из моих глаз и я зарыдала, уткнувшись в плечо отца Александра. Священник по-отечески гладил меня по голове, успокаивая и утешая. Наконец, дав мне выплакаться, он поднялся сам и поднял меня со скамьи и мягко проговорил, провожая в основную комнату, где уже начали собираться люди, пришедшие к началу службы:

- Господь милостив! Молись о прощении, дочь моя! Даст Бог, все еще не поздно исправить.

Обратная дорога к дому лежала через привокзальную площадь, рядом с которой возвышался переходной мост через железнодорожные пути. Этот мост как бы связывал старую и новую часть городка, разделенного железнодорожным полотном на две половины. Близость железной дороги ощущалась в городке повсюду: в тонком звоне посуды в шкафчиках домов, когда мимо проходил тяжело груженный товарный состав, в свете ночных прожекторов, долетавшем до самых отдаленных улиц, в круглосуточных разговорах путейцев по громкой связи, в привычных чемоданчиках в руках мужчин в железнодорожной форме, спешивших на смену в депо… Понятия «на той стороне» и «на этой стороне» для местных были абсолютно нормальными и с детства служили прекрасными ориентирами. Обычные прогулочные маршруты горожан в центр и обратно, как правило, подразумевали прогулку по перрону и мосту. Поэтому ноги автоматически понесли меня по привычному пути.

С моста я увидела ужасную картину: несмотря на удушающий зной, перрон был битком забит людьми с чемоданами и тюками. Городские власти объявили эвакуацию, но обещанные расписанием поезда не пришли и людям просто некуда было деться. Небольшое здание вокзала было переполнено, и народ сбивался кучками в тени газетных киосков, ларьков и прочих привокзальных построек. Те, кому не хватило тени, вынуждены были ютиться под палящим солнцем прямо на асфальте, в некоем подобии шалашей, сооруженных из чемоданов и тюков. До родительской квартиры было минут пять ходу, но, пробираясь в людской толпе по краю перрона, я прочно увязла в людском потоке. Уже отчаявшись выбраться, среди многоголосого гвалта я вдруг услышала резкие, гортанные звуки, которые ни с чем нельзя было спутать. Бог мой, это кричала гусыня, та самая Тетка, которую мы с фотокором снимали на биологической станции! Рядом с клеткой, укрытой от зноя какими-то пожитками, в изнеможении сидел и сам директор. Его рубашка была насквозь мокрой от пота, капли стекали из-под соломенной шляпы по лицу, как будто он только что умылся. Я опустилась на землю рядом с ними, закрывая голову и плечи белой простыней, без которой теперь не выходила из дома.

- Это вы? Почему вы здесь?

- Добрый день, если можно его таковым назвать… Вы разве не знаете, ведь Кротовая ляга высохла. Птицы бросили гнезда и улетели. Из области пришло распоряжение станцию законсервировать, сотрудников я уже отправил в Новосибирск. А эта дурочка с малых лет на станции, совсем домашняя, пропадет без людей.

- Так вы в Новосибирск с нейедете?

- Куда ж ее денешь… Пристрою в питомнике от нашего факультета, а там видно будет.

- Послушайте, тут рядом квартира моих родителей, забирайте Тетку, пойдемте. Там, конечно, тоже жарко, но все-таки не на улице! Ведь не известно, когда поезд придет, а тут ни воды, ни еды…

Измученное, осунувшееся лицо директора осветила тёплая, благодарная улыбка. Даже в этой кошмарной ситуации он держался с потрясающим достоинством. Странное дело – я видела этого мужчину второй раз в жизни, но именно благодаря ему в моем сознании сформировался и прочно укрепился образ моего идеального мужчины: аристократичного интеллектуала, с мягкими манерами и потрясающим самообладанием. Он не успел мне ответить – гул перрона прорезал гудок запоздавшего тепловоза. Двадцать минут посадки прошли практически в военно-авральном режиме. Откуда-то взявшиеся люди в форме мгновенно рассортировали и организовали толпу, четко объявляя через громкоговорители, кому, куда и в каком порядке следует двигаться. Удивительно, но никаких беспорядков, ругани и сутолоки не было, обессилевшие люди выполняли приказаниявоенных автоматически. Занял свое место в вагоне и директор, пристроив клетку с Теткой под столиком в купе. Он снял шляпу и слегка поклонился мне, прощаясь. Даже в этой кошмарной ситуации его движения были непроизвольно изящными, а потрясающие голубые глаза на обожженном солнцем лице светились непередаваемой теплотой. Я едва успела выхватить из сумки и подать ему через приоткрытое окно запасную бутылку сводой, как состав тронулся, набрал скорость и скрылся из виду. Находиться на опустевшем перроне было бессмысленно. Я завернулась в свою белую простыню до самых глаз и поплелась домой, стараясь придерживаться теневой стороны улицы. За лето этот способ передвижения прочно вошел в привычку.

Солнце в этот вечер садилось особенно долго. Часы показывали полночь, но обезумевшее светило не хотело заходить за горизонт и дать городу хотя бы мизерную передышку до утра. Отец работал в ночную смену и я хозяйничала дома одна. Термометр за окном по-прежнему держался на отметке +50. Несмотря на свежевымытый пол, в квартире было немногим прохладнее. Я распахнула все окна и открыла балконную дверь в надежде поймать хоть какое-то, пусть самое крошечное, дуновение ветерка. Но все тщетно – жара стояла над городом, как раскаленный, вязкий, сводящий с ума туман. Опершись о перила балкона, я с невыносимой тоской смотрела на свой родной выжженный зноем микрорайон, пустую улицу Ленина с засохшими клумбами, на школув окружении черных, сбросивших листву деревьев с ярко-белыми известковыми «гольфиками» на стволах…

Зачем, зачем я вернулась в этот город, я же погубила его своим юношеским максимализмом, самоуверенностью и глупостью! Что я хотела здесь найти? Свое пусть не безоблачное, но полное удивительных открытий и радостных ощущений детство? Своих молодых, веселых, поющих вечерами под аккордеон родителей?Жизнерадостных, отчаянных, неутомимых на проделки одноклассников? Или себя, беспричинно грустившую даже среди самого отчаянного веселья, вечно задумчивую, погруженную в свои мысли, как в другие миры и пространства? Теперь мне многое стало понятным в себе: и постоянная отстраненность от людей, и тяга к уединению, и любовь к размышлениям о странных, нетипичных для женского ума вещах… И постоянно сопровождавшее меня состояние души, которое японские поэты называют не иначе как «щемящая грусть»… По-другому просто не могло быть, если моя догадка верна! Но как же, как я могла не понимать этого раньше?!

Как жаль, что в прошлое нет возврата! Эти прекрасные, счастливые, радостные времена давно прожиты и бесследно ушли. А я все пытаюсь остановить их, задержать, повернуть вспять, не понимая, что этот огромный поток Вселенной движется по своим законам, изменить которые человек не в силах. Теперь я уже не сомневалась, что причиной всех бед в нашем маленьком городке являлась именно я. Прижав руки к груди, захлебываясь теплыми, солеными слезами, я прошептала наступившую долгожданную ночь:

- Мама, прости…

Мешок со старыми мамиными платьями по-прежнему лежал на чердаке. Как ни странно, он был цел и даже практически не запылился, несмотря на то, что пролежал в ржавой железной каморке все лето. Видимо, ключ действительно был только у отца и без его ведома посторонним вход на крышу был заказан. Забравшись по лестнице, я практически без усилий спустила тюк в проем люка, затем заперла его на замок и повесила ключ на место. Мамины платья были измяты, но в целом в порядке. Распахнув дверцы шкафа, я сняла с вешалок «временных постояльцев», аккуратно свернула их и упрятала в заранее подготовленную коробку. Под покровом ночи вынесла ее на улицу и оставила за углом рядом с мусорным баком – пусть утром одежду заберут те, кому она пригодится. Вернувшись, я развешала мамины платья по местам и обняв, уткнулась в них лицом. Теперь они пахли совсем по-другому – родным, теплым, горьковатым запахом хны и солоноватых степных трав. И именно этот родной, ни с чем несравнимый запах, сказал мне без слов, что я прощена…

Отец вернулся со смены рано утром едва живой, у него не было сил даже ополоснуться под душем. Он упал в свое привычное кресло у окна, утерся махровым полотенцем и только тогда увидел меня, стоявшую с рюкзаком в прихожей.

- Дочь, ты что, уезжаешь? Но ведь поездов нет, я сейчас шел по перрону, там висит объявление, что составы будут только послезавтра…

- Из редакции позвонили, туда через полчаса пришлют машину. Велено явиться. Сказали, что едем в областной центр. К вечеру уже доберемся. Ты не беспокойся, теперь все будет в порядке. Я сразу позвоню, как только окажусь возле телефона. Ты главное, себя береги, поаккуратнее тут. Продукты в холодильнике, обед на плите.

- Да что мне сделается, я же как старое дерево, скриплю себе потихоньку…

Я обняла отца за плечи, ободряюще похлопала по спине и вышла за дверь. Долгое прощание было выше моих человеческих сил. Было невыносимо тяжело уходить от родительского порога в свою новую жизнь. Казалось, ступени лестницы в подъезде прилипают, приклеиваются к ногам, отчего каждый шаг давался с трудом. Но я упорно продолжала спускаться. На улице я обернулась и ободряюще помахала рукой отцу, сидевшему у окна с полотенцем на шее. Это родное окно и постаревший, поседевший, пытающийся улыбнуться отец просто разрывали мое сердце на части. Хотелось бросить на землю ненавистный рюкзак и бегом побежать обратно, взлететь по лестнице на последний этаж и снова вломиться в дверь нашей квартиры, чтобы обнять родителей и убедиться – в родном доме все в порядке, все хорошо, все, как раньше… Но я знала, что должна оторваться от родного порога, чтобы навсегда уйти по своему пути. Каждый шаг отдавался болью в сердце и давался с невероятным трудом. Но я все шагала, шагала, шагала, боясь оглянуться и передумать. И с каждой секундойшагать становилось все легче, а ноющая боль в сердце начала стихать…

И вдруг я услышала самый невероятный, самый прекрасный и самый радостный звук этого безумного лета – шуршание сухого листка по асфальту, подгоняемого ветром. Вот к нему присоединился еще один, затем второй, третий, пятый… И вот уже целый ворох листьев закружился в водовороте пыли, поднятой очередным, таким долгожданным, таким прохладным порывом свежего воздуха… Ветер принес невыносимо прекрасный запах и шорох свежего дождя, усиливающегося по мере того, как я удалялась от дома и приближалась к вокзалу. Улица была пуста, отсутствие людей и машин в городе в это безумное лето давно стало привычным зрелищем. Но вот впереди, среди пыльного водоворота, в центре вихря из сухих листьев, на фоне багрово-фиолетовых клубящихся туч и косых струй дождя, с глухим стуком врезающихся в растрескавшуюся землю, я увидела женский силуэт. И безошибочно узнала идущую навстречу легкой походкой, стремительно приближающуюся статную женщину в ярком цветастом желто-оранжевом развевающемся шелковом платье, с прекрасной багрово-красной короной на голове, от которой во все стороны исходило потрясающее золотое сияние, озаряющее все вокруг.

По городу шла Осень - моя Мама… Теперь уже в своём, истинном, статусе.

02 - "Балкон". Флэш-рассказ об измене, Артём Уразимбетов

На тёмном балконе загорались и тут же гасли два красных огонька. Они были подобно маякам. С высоты третьего этажа и сквозь кованные пузатые перила лениво сообщали бульвару о приятном летнем вечере за знакомым мне кофейным столиком.

Я был там, внизу, напротив. Не выходя под жёлтый свет чугунного фонаря, смотрел вверх на две тёмные фигуры и пару огоньков, что начинала бесить своей синхронностью. Мимо меня пошли люди. Пары, одиночки, с детьми, с собаками. Казалось, они двигались вечность. Наконец-то ушли. Быстрый взгляд на вверх – без изменений.

Достал телефон. В недавних вызовах твоё имя через одного. Нажал, гудок. Балкон резко осветился белым светом, а бульвар обдало айфоновской мелодией.

- Да!

- Привет… Это я….

- Привет.

- Это… а… я тут рядом с тобой. Подумал… может быть мы…ну… увидимся? Посидим в кафе… там… у тебя?

- Извини, не получится. Я у родителей. Ну, ты понимаешь.

Смотрю вверх. Балкон, тёмные фигуры за столиком, два красных огонька.

- Пусти меня, дурак! - неожиданно за мной раздаётся визгливый девичьей смех, который дублируется в трубке. Обоюдное молчание.

- Извини за беспокойство. Пока, - Не дождавшись ответного прощания, положил трубку, закурил.

Закрыв глаза, я затянулся и следом вышел под фонарь. Посмотрел вверх, улыбнулся. Балкон, две тёмные фигуры и красный огонёк. И, оставив позади кованную ограду и кофейный столик, спокойно пошёл по бульвару в свою собственную ночь.

03 - "Сюрприз-предсказание". Мистическая новелла, Светлана Зассеева

— А теперь всем сюрприз-предсказания! — Карина с горкой печенья на небольшом блюде вошла в отдел, предлагая каждому коллеге выбрать свое сокровенное. Довольно улыбаясь, продолжала, — У меня сбылось желание – я получила долгожданное повышение, хочу и вас порадовать.

Одобрение и легкое возбуждение волной прокатилось по офису и закружилось на месте, перейдя в поздравительные овации. Я еще молодой специалист отдела, оторвав взгляд от монитора, тоже присоединилась к общему настроению. С неподдельным интересом разломила свою печеньку, предсказание гласило «Самый дорогой вам человек ждет Вас». Самый дорогой!?

«Кто-то там есть» подумала я, закатив глаза, и взгляд уперся в потолок. Сверху послали знак, напомнили. Бабушка! «Работа работой, а сколько же мы не виделись? Месяц, два? Господи, как можно забыть ее теплую улыбку, родной до боли взгляд, нежные руки».

На следующий день утром я проснулась рано, но с хорошим настроением и твердой уверенностью на пару дней уйти от цивилизации. «На два дня … на два дня … вы забудьте про меня». За окном разгорался новый день, птицы робко пробовали голоса, легкие солнечные лучи любопытно заглядывали в кухню.

На стоянке возле моего автомобиля сидел черный котенок. «Это еще что?» Я взяла его на руки «Опять какой-то знак? Или примета?»

— Черный, не привыкай с детства людей напрягать, — дружелюбно сказала ему, посадив возле стены.

И отправилась в путь «на деревню к бабушке», предварительно заехав в супермаркет. Купила продукты и главное чай, с лимоном и имбирем – от простуды то, что надо. Весна капризное время года, погода быстро меняется, не уследишь. За городом дорога пролегала через поля и луга, где все дышало свежестью и обновлением.

По воле Судьбы, часть жизни я провела в чудесном месте, у бабушки с дедушкой. Они всегда жили в деревне. Небольшой дом в гуще сада, гараж во дворе и приусадебное хозяйство. Дед работал слесарем, а бабушка была бессменно со мной, настоящая домохозяйка. В доме всегда было тепло и уютно. На столе вкусное угощение приятно пахло чем-то родным, совсем непохожим на городские ароматы из супермаркетов. Бабушка варила, стряпала, кормила животных, работала в огороде, который в то время мне казался целой плантацией. До сих пор удивляюсь, как она все успевала?

Было … А сейчас «дорогие мои старики», конечно, уже поседели и лица покрылись морщинами, которые не делают их старыми, а только добавляют очарования. В их глазах я вижу море любви, заботы и понимания. Милые мои, совсем одинокие, уже давно потеряли единственного сына. Да и я, как уехала в город на учебу, так и не вернулась больше. Потом только наездами.

Я остановилась у придорожного кафе. Неподалеку весело журчали ручейки, смывая остатки зимы. Решила пообедать и передохнуть немного. Официант так вкусно предложил окорочка куриные под каким-то соусом. А я засмеялась, вспомнив …

Бабушка рассказывала необыкновенные сказки, придумывала, наверное. Особенно мне нравилась сказка про петушка, которого сварили, посолили, поперчили и хотели съесть. Но его спасение было таким трогательным, что я просила повторить, и она терпеливо повторяла … Теперь опасаясь, что курица может убежать, с улыбкой втыкала вилку в куриное бедро.

Только со временем до меня доходит, что ни разу не замечала, чтобы дед с бабушкой ругались, просто отшучивались, что ни разу слова плохого не слышала от них. Как-то в шестом классе на урок труда бабушка выделила мне отрез красивой розовой ткани, достав его из сундука. Тема была: шить на себя юбку. Я настороженно спросила:

— А вдруг испорчу? Тебе не жалко?

— Не бойся. Когда учатся, все бывает ошибаются.

Конечно, я там накуролесила, выкройку обвела, не там обрезала, юбка не получилась. Стыдно было признаться, что ткань красивую испортила, и всю дорогу от школы до дома ревела. Бабушка выслушала мою сбивчивую речь, прижала меня к груди и с улыбкой спокойно сказала:

— Не переживай. На тебя юбка не получилась, на куклу сшей. Вот она обрадуется.

После обеда я продолжила свой путь. С каждым километром, оставленным позади, чувствовалось, как природа просыпается от зимнего сна. «Надо поспешить. Бабушка всегда ждет, радуется, торопится навстречу, счастливая такая».

И вдруг … дверь машины открывается на ходу. Я пристегнута ремнем безопасности, но страшновато как-то. Сбавила скорость, закрывала дверь, а через несколько метров она опять открывалась. Так и ехала: машина, как раненая птица, хлопала одним крылом, а я следила за дорогой и придерживала дверь рукой, соображая, чем бы ее привязать. Устала от такой езды, остановилась на обочине.

Вышла из машины. На небе легкие облака. Солнце нежаркое, но уже теплое и приветливое. Я расстегнула джинсовую курточку, и подставила лицо весенним лучам. Возле меня остановился автомобиль. Водитель, молодой мужчина явно недеревенский, с добродушной улыбкой поинтересовался:

— О, девица-красавица, загораешь? Что случилось? Помощь нужна?

Он осмотрел мою капризную дверь, пнул пару раз по колесу, и заключил, что сломался замок. А то я же не догадывалась. Поделился со мной веревкой и уехал. «Хорошо, что машина не сломалась и колеса на месте, а дверь … это мелочи жизни», заключила я, поглаживая руль. «Дедушка подарил или доверил мне своего четырехколесного друга. Сказал, что мне нужнее. Теперь я о нем забочусь».

И когда на пригорке показалась родная деревня, машина прибавила скорость. Воздух родной деревенский, ни с чем несравнимый. Ехала я по нашей большой улице, глазела по сторонам, таким знакомым. На углу небольшой магазин, после него поворот направо.

Было время, надевала шорты, футболку и простые сандалии, в карман пару мятых купюр засовывала, и с собой больше ничего – ни сумочек, ни кошельков, ни телефонов. Вприпрыжку до ближайшего магазина скакала, волосы весело развевались в такт. Покупала только необходимое, главное – хлеб, на сдачу — чего-нибудь сладенького. А на обратном пути обязательно откусывала хрустящую корочку от свежей булки.

В конце улицы забор бабушкиного дома. Остановилась, выбежала. Торопясь, открыла калитку в мир своего детства, беззаботного счастья и безусловной любви. Скрипнула дверь, и вышли навстречу «дорогие мои старики» в теплых безрукавках и тапочках. Я бросилась к бабушке, обнимала, прижимала ее к себе такую хрупкую, такую родную. Вместе вошли в дом.

— Куда столько? – ворчит по-доброму дед, внося в кухню две сумки с продуктами.

— А как сами мне в общагу по три сумки привозили, помнишь? – смеюсь я, помогая выгружать на стол банки, пакеты, коробки.

— Бабуля, твой любимый чай. А что ты молчишь? С тобой все нормально? – внимательно поглядела на сидящую в кресле бабушку, которая незаметно утирала слезу краешком платка. — Душа моя, бабулечка, что же ты так растрогалась?

— Нормально, — тихо прошептала бабушка, кивнув головой. Прищурившись, она смотрела мне в глаза … потом сказала:

— Ты такая добрая! Как тебя зовут, девочка?

Я замерла. А у ног бабушки сидел черный котенок.

04 - "Занавеска". Притча, Владимир Горелкин

-Горько, горько, - орали гости- особенно старался Трофим- сосед и гармонист, по совместительству корешок Степана. Гостей было много, почитай вся улица- пятнадцать домов, да родители Стёпкины и Марфины- в общем заполнили избу так что яблоку и не упасть. Выпили, закусили, повеселели, вспомнили про традиции и посетовали, что косу невесты забыли продать, принялись опять кричать: «Горько». Степану некуда деваться, стеснительный, неуклюжий в делах амурных, даром, что кузнец первостатейный, вот с железом у него полный роман да идиллия- металл в его руках будто глина – слушается. И ещё с Марфой сложилось, как две половинки склеились- не разнять.

-Горько, горько, - орут гости, не унимаются, Степан обнимает нежно, но крепко Марфушу, и млеет она в кузнецовых объятиях, готовая рассыпаться в пыль и стать частью Степана неотъемлемой. Веселились гости до поздней ночи, выпили весь первач, съели угощения без остатка и разошлись грузно пошатываясь, перебирая штакетник руками, короткими перебежками по домам, тихо стало в избе. Родители Марфы помогли убрать стол, уселись устало на лавку у стены. Глафира Афанасьевна мать Марфы спохватилась, стала суетиться, достала большой узел из-за печи.

«Это приданное дочки нашей Марфуши, не обессудьте, сваты дорогие, но чем богаты»- лепетала Глафира Афанасьевна, развязывая узел и раскладывая на столе одеяло с периной пуховые, подушки на утиных перьях, белье, рушники с вышитыми крестиком петухами и ещё достала кусок ткани, вырученной в городе за два кило масла.

«А это, зятек наш дорогой занавесочка, чтобы уголок в доме был потаённый и не мешал бы никто вам с Марфушей миловаться».

Взял Степан кусок ткани, прикинул по размеру, аккурат хватило от печной приступки к стене завесить, вбил он два гвоздика- один в печной угол, а второй в стену, натянул бечевку и привязал к ней занавесочку за петельки, расправил… Мчались на белом красные кони с лихими седоками, а по краю сплетался узор - серп и молот, тоже красные- отгородила занавеска от глаз людских всю будущую жизнь молодых.

Марфуша захлопотала у широкой лавки за занавеской- стелила постель для первой брачной ночи с милым, взбивала подушки да перину.

Зашел за занавеску Степан, лампу керосиновую поставил у изголовья, прикрутил фитилёк, и остановился в нерешительности, руки у Степана большие, сильные не знали куда деваться, оробел кузнец, засмущался не смея глянуть на Марфушу. А Марфуша разоблачилась уже- сняла фату, кофточку белую нарядную, юбки подвенечные и стояла на дощатом полу босыми ногами в томлении- мужа ожидая. Тело у Марфы спелое, белое, нежное, руки только лишь по локоть тёмные от солнышка, загрубевшие от того, что снопы вязала, и в стога складывала. Ох и натаскалась она хлебушек пшеничный, всё колосок к колоску, вязанку к вязанке, ну что роптать то, зато урожай знатный сняли, амбары вон полны под самую крышу, под такой урожай и под венец идти в самый раз. Только вот муженёк испечённый, Стёпушка ненаглядный все мешкает. Взяла Марфа Степана за руку и притянула к себе, положила его ладонь широкую на свою грудь, очнулся Степан, взыграла его мужское чувство, подхватил он жёнушку свою любимую на руки и уложил в постель чистую. Заколыхалась занавеска от дыхания жаркого молодожёнов и заскакала красная конница по белому полю, зазвенели серп и молот друг об дружку, заискрились искры высекая.

***

Ванечка родился в самом начале лета, когда поднимались в полный рост зелёные стебли ржи в полях и картошка зацветала пряным цветом. Марфуша ни дня не сидела после родов, замотала живот опроставший потуже рушником приданным, спеленала покрепче Ванечку, приложила его к титьке и передала потом свекрови в руки первенца, чтобы стало быть присматривала бабка за внучком своим, а сама в поле- сорняки полоть.

Степан в кузне звенит, лошадей подковывает, колеса на брички ободами опоясывает, тоже за день умаивается, с Ванечкой полялиться совсем времени не остается. Вот и лежит Ванечка, укутанный в люлечке, качается гудит, на занавеску косится, уж больно там красные кони разгуливаются, охраняют сон мальчишки беспокойный.

Бабка присматривает за мальчонкой в щёлку между занавеской и приступкой, и пеленки ему меняет, а Ванечка знай себе растёт да здоровеет. Осень, зима пролетели, весна зазеленела и вновь лето наступило, Ванечка к этому времени уже ходить по стеночке начал, а за преграду с конницей, серпами и молотами ни-ни- наверное боязно. Как-то раз, бабка взяла корыто и пошла во двор- пелёнки отстирать, а дверь открытую оставила, вот ветерок- сквознячок занавесочку то и всколыхнул, отдернул- увидел малец впервой комнату от печки и дверь настежь открытую, а за дверью луг зеленый, дорога в даль уходит, любопытно ему- пошёл в дверь напрямую. Вдруг чудовище страшное лохматое рыкнуло- страшно стало Ванечке- метнулся он обратно, ухватился за занавеску, укутался ею и затаился.

Марфуша с поля прибежала сыночка покормить - побаловать, увидела Ванечку в занавеску укутанного- всё поняла сразу, и как тут не понять, коль сынишка сидит ни жив и мёртв, напуганный. Обняла Марфуша Ванечку к груди прижала, он и успокоился.

Не боялся Ваня больше потом, пока рос, ни собак злых, никакой другой нечисти, так как чувствовал всегда покров материнский на своих плечах.

***

Уходит дорога от порога родного дома, теряется вдали, Ванечка большой уже, усы отрастил, брови хмурит упрямо, сидит за столом на лавке, перед отцом, молчит. Степан смотрит на сына, руки- корни вековые на стол положил, Марфуша сидор собирает- каравай хлеба да шмат сала в рушник с петухами заворачивает, на сына искоса поглядывает, слезу с глаз долой смахивает. Затем идёт за занавеску, снимает образок со стены, возвращается и сует Ивану в руки- Храни тебя Господь…

Уходит дорога вдаль зеленую неведомую, шагает по ней Иван, не оборачивается. А когда обернулся, не видать избы родной далекой, только пыль поземкой ветер поднимает.

***

Идет Иван обратно, ведёт его дорога спешит, теряется вдали, а кругом луга некошеные сорняком поросшие, давно хлебом не засеивались, от этого тяжело становится в груди… Подошёл наконец Иван к порогу дома, переступил, вошел в избу. Колыхнулась занавеска старая, поблекли на ней всадники лихие, выцвели серп и молот, отодвинул Ваня занавеску.

Степан и Марфа лежали тихие и забытые, высохшие в ожидании сына. Степан обнимал Марфушу нежно, как делал всю жизнь, а она прижималась к нему, как тогда, в первый раз. Сдёрнул Иван занавеску и укрыл ею родителей. Поскакали в последний путь конники лихие, исчезли в сумерках серп и молот.

05 - "Кто я? Что я?" Грибной рассказ о детстве в Алма-Ате, Варвара Головкина

Бабушка мыла посуду и тихо напевала, я тихонько села за стол и слушала. Через некоторое время также тихо встала и пошла в спальню родителей и что было мочи заорала : " Ой, мороз, мороз! Не морозь меня!". Пела самозабвенно, закрывая глаза и положив руки на грудь. Потом наступила тишина... Бабушку больше не было слышно, немного постояв, я опять пришла на кухню.

- Ну как?- спросила я бабулю.

- Что как? - переспросила она.

- Баба, не выдумывай, как я спела?

- Для хора пойдет.

- Для какого ещё хора?

- Для любого.

- Да?

- А как ты, под гитару? Не пойдёт?

- Надо учиться. И на гитаре и вокалу.

- Баба, запиши меня на пианино, тут через дорогу у нас учат.

- Хорошо, сходим. Но это не школа, а частные уроки.

- И отлично, в школу далеко ездить, и долго учиться, аж семь лет. Тут через дорогу быстро и недолго.

- Ты хочешь, чтобы раз - два и научиться?

- Ну да.

- Так не бывает, музыка - это долгий и упорный труд.

- Ну, баба, я же быстро учусь, ты же знаешь!

- Всё, что быстро, не надолго и не качественно. Есть такая поговорка: " Поспешишь - людей насмешишь".

- Баба, когда люди смеются - это хорошо.

- А тебе будет от этого плохо. Чтобы научиться играть на фортепиано, даже семи лет мало, надо упорно трудиться всю жизнь. Может, лучше дирижёром?

- Это который руками машет!

- Это который управляет оркестром. Можно хормейстером, это, который управляет хором.

- Для этого не надо упорно трудиться? Вышел - помахал руками и всё?

- Нет, для этого надо и в музыкальной школе учиться, изучить музыкальную грамоту, надо и на фортепиано играть, а потом консерваторию закончить.

- Ну нет, в школу не пойду. Сходим через дорогу?

- Ну сходим.

- Можно я на улицу пойду?

- Иди, только со двора никуда не уходи.

- Я за Олей схожу.

День был солнечный, но не жаркий, я обула сандалии и побежала за подружкой в соседний подъезд. Я стояла у двери и не решалась нажать на звонок, потому что было слышно, как Оля занимается. Пианино то стонало от монотонных гамм, то вдруг выдавало " собачий вальс", который я тоже умела играть. Наконец я решилась позвонить. Оля открыла сразу.

- Заходи, дома никого нет.

- Тогда пошли на улицу.

- Мне надо выучить одну пьесу к уроку.

- Потом выучишь, пошли.

- Потом мне надо уроки делать.

- Я что зря пришла?

- Заходи, послушай, как я играю.

- Ну давай.

Мы прошли в зал, где стояло пианино, большое, чёрное. Я уселась на диван, а Оля уткнулись в ноты и одной рукой стала разбирать пьесу. Это было утомительно слушать, ни музыки толком, ни действия. Конечно, мне это наскучило. И я стала играть с кошкой, вернее с котом. Он был огромным, чёрно - белым, усищи, хвостище и когтищи. Опасный в общем. С фантиком он играть не захотел, стал нападать на мои руки и ноги. Я стала увёртываться от его когтей и зубов, но он так разошёлся, что игра превратилась в настоящую охоту. Я бегала и орала по всем комнатам, а Оля начала орать на нас, потому что мы ей мешали. Ну что делать? Я пошла гулять, лишний раз убедившись, что музыка - это не моё. Петь я люблю, но учить ноты и разучивать музыкальные пьесы совсем не для меня.

На улице никого не было и я пошла на улицу, бродить по арыку. Я помнила, что бабушка говорила мне не уходить со двора, но я же не далеко, тут возле дома, просто с другой стороны. Вода в арыке была прохладной, камни на дне скользкими, не острыми, но я всё равно залезла в сандалиях, чтобы было удобней бродить. Мало ли, а вдруг стекло! Потом, когда сандалии высохнут, они станут противно - жёсткими, но я их потом разомну, ничего страшного, зато как приятно бродить по воде! Совсем скоро и я буду ходить в школу, делать уроки. Вдруг под кустом возле арыка я увидела маленький гриб, мы такие собирали с папой, он называет его плютей, смешное название. Плютей, бывает осенний, плютей весенний и олений плютей, может и ещё какие есть. У нас в городе их называют подкарагачниками. А сорвала гриб и стала искать дальше. Конечно, тут же увидела целый выводок, стала складывать их в подол платья, да так увлеклась, что не заметила, как на мои мокрые сандалии налипла комьями грязь. Но азарт грибника не отпускал меня, пока я не насобирала полный подол плютеев. Я залезла опять в арык, чтобы смыть грязь с сандалий, а потом, хлюпая по асфальту, пошлёпала домой. Бабушка открыла мне дверь и охоя и ахая, стала снимать мои мокрые сандалии, так как у меня руки были заняты, я держала полный подол грибов.

- Варя, ну что ты выдумала! Где ты это всё набрала?

- Баба, не начинай, давай кастрюлю, я высыплю и будем мыть. Нет ничего вкуснее нашего плютея!!! С картошкой, баба и со сметаной, давай, давай мне зубную щётку, я буду чистить!

- Варя, надо ножки обрезать сначала потом мыть и чистить! Горе моё!

- Баба, какое горе? Я добытчитца!

Я вас всех сегодня накормлю!

- Ладно, ладно, кормилица, давай садись, будем чистить.У тебя ноги не замёрзли?

- Нет, уже согрелись, у меня тапки тёплые.

- Иди сними грязное платье и одень халатик.

- А! Ну да, сейчас! Только без меня не начинай!

Бабушка засмеялась, а я побежала переодеваться.

06 - "Вы знаете, что у Вас голова кривая? И другие вопросы мироздания…" Сюрреализм наяву, Андреев Пётр

Детский чемпионат по карате - это не театральная постановка и не съемочная площадка – это сюрреализм наяву. Дети мутузят друг друга на татами, а тренера, в подавляющем своём большинстве мужики вместо, того, чтобы разнять дерущихся, орут, что есть мочи,

- В голову бей, в голову…

Тёти в этом вопросе не отстают, и кто кровожадней – большой вопрос. На соревнованиях я не выступаю - слежу за порядком. Драться не умею. Всё свою студенческую юность проработал вышибалой в баре, поэтому школа у меня кабацкая – хватаю всё что подвернётся под руку и размахиваю на право и на лево. Для секьюрити большего и не надо, гораздо важнее стрессоустойчивость, здоровое тупоумие и упрямство.

- Встречаемся в восемь пятнадцать, место перенесли из-за референдума, вот новая локация - написал Саня.

- Вот и сходил проголосовал, - подумал я и ответил – Окей.

На следующее утро, долго раздумывал, что надеть. Октябрь –лучший сезон в Алма-Ате, не жарко, светит солнышко, но есть одно но. Утром температура ниже десяти – днём выше двадцати, к вечеру опять холодает. Так что если утром одеться по погоде, днём будешь обливаться потом, а если наоборот, то в шортах замёрзнешь вечером.

Надел джинсы и стёганую безрукавку, накинул на лысину шапочку и отправился в путь. Осень в этом году студёная, засухи летом не было и деревья хоть и начали желтеть, но в основном стоят зелёные. Запахов не чувствовал, потому что аллергия и чихал, как автомат. Амброзия и полынь разрослись в промышленных масштабах и шибко беспокоили.

К назначенному времени добрался. Зал был похож на плавательный бассейн, снизу пространство с разложенными на полу матами, над южной стороной высилась трибуна, на которую поднимались по отдельной лестнице.

После многочисленных приветствий с разведёнными в стороны кулаками и возгласом – Осс! Я приступил к выполнению своих обязанностей.

- В общем так, - начал инструктаж Александр, - Сильно не прессуем, но народ гоним на трибуну, на второй этаж. Родителей, родственников, всех. Пропускаем тренеров, выводящих и мобилографов, чтобы они потом могли апелляции подавать.

- А это кто, - я показал на плакаты с мужиками в боевых стойках, которые висели на стене.

- Эээээ, - Саня хлопнул меня по плечу и поднял указательный палец вверх – Это отцы основатели.

- Аааа, ну теперь понятно, - я покачал головой с видом знатока.

Пока раскачивались, прибывали новые участники. Пришел Чёрный маклер – Валера, почему он чёрный я не знал, видимо так страшнее. Подошел поздороваться и Олег – он кроме карате преподавал ножевой бой.

- Что на кармане? - спросил я.

- Как обычно, СОГ, - Олег хлопнул себя по карману джинсов, на котором висела клипса складного ножа, - Ещё хотел ручку тактическую…

- Ручка, точно, хорошо, что напомнил, - крикнул я, полез в торбу и вытащил пакет из толстого полиэтилена, развернул его и раздал всем стоящим рядом ручки.

- Эт чего, - спросил Олег.

- Подгон – ответил я.

- Подгон – это хорошо, - Мара пощёлкал механизмом, выдвигающим стержень

Мужики остались довольны. Этот мерч десять лет назад я привёз на выставку. Полный пакет, сто штук или больше. Всё раздать не сумел и как рачительный хозяин - точнее жмот увез домой. Там эти перья и лежали. Периодически я про них вспоминал или натыкался. Презентовал, всем встречным – поперечным.

По прошествии десяти лет закончил труды своя. Последнюю партию пришлось расписывать. По советам из интернета грел в горячей воде, ещё и еще. Самый действенный метод оказался подержать головку стержня над зажигалкой. Главное не расплавить пластик стержня, а нагреть только металлический наконечник с шариком. После этой процедуры не подающие признаков жизни мумии оставляют на бумаге чёткие линии.

Зал постепенно наполнялся людьми.

- Давайте фильтровать, - сказал Саня, - Пётр, Мара – встаёте на ворота, и гоните всех на второй этаж на трибуны. С команды пропускаем тренера, выводящего и мобилографа.

Мы кивнули и через мгновение крики – Пожалуйста на второй этаж! Проходите на трибуны! Вы тренер, нет? На второй этаж! - разносились по залу.

В дверях появилась целая процессия. Молодые родители вели под руки бабушку, крепко за восемьдесят, которая еле передвигала ногами. Побродив по залу, они остановились возле заграждения. Мужчина остался со старушкой, а женщина беспокойно вертела головой. Затем подошла ко мне.

- Где можно стул взять? – спросила она.

- Понятия не имею, - пожал плечами я.

- Ну что за организация, - всплеснула она руками и исчезла в недрах здания.

Через несколько минут она вернулась со стулом в руках. Затем с мужем они усадили бабулю и встали рядом. Зачем они привезли бабушку. Так и осталось загадкой.

Возле нас с Марой стояли дети в надежде просочится через заграждение.

- Отойдите, ребята - кричал крепкий, коренастый, Мара, - Дайте остальным пройти!

- Но у меня сестра там! - девочка лет десяти смотрела чёрными, блестящими глазами бусинками и улыбалась.

- У всех сестра, - ответил я, - Не мешайте, ребята.

Я отвернулся и посмотрел на татами. На двух синих площадках дети метелили друг- друга под душераздирающих крики взрослых. Когда повернулся обратно, то чёрные глаза и улыбка встретили меня снова, только уже за спиной. Ребёнок пытался пробраться через стоящую на входе охрану.

- Куда?! - строго спросил я.

Вместо ответа болельщица улыбнулась.

- Вставай сюда, - Марат подвёл ребёнка ко входу, - Стой здесь, никого не пускай!

Трюк не удался. Ребёнок снова попытался пройти за спиной проходивших тренеров.

- Наааазад! - протянул я, девочка снова улыбнулась и остановилась, в ожидании того, что я буду делать.

- Стой рядом и смотри, - предложил я, но куда там.

Она снова попыталсь пройти в зал. Я же чувствовал себя цепным псом, разворачивая и не давая соединиться близким. С другой стороны, если этого не делать, то на татами будут драться уже не дети, и их родители, что кстати происходит на Дагестанских чемпионатах. Нам просто заплатили, вот и стараемся.

- Ну как вы тут?! - подошёл Александр и пригладил лысину ладонью.

- Гоняем - ответил я, - Слушай давай всех отсюда выгоним и тихо посидим до окончания?

- Молодец, - сказал Саня и хлопнул меня по спине, - Правильно мыслишь. Значит смотри… Сейчас первая волна пройдёт, у них будет награждение, часть отвалит и будет посвободнее.

Мимо нас, отец вынес на руках ребёнка в кимоно с наложенной на ногу шиной. Люди притихли и смотрели с интересом и опаской. Следом за ними вышла врач в красной униформе, с бинтом и перекисью водорода в руках.

- Даа, отвоевался, - присвистнул я.

- Угу, - ответил Мара и уткнулся в смартфон.

Я почувствовал, как что-то задевает мне спину. Повернулся и встретил знакомые глаза и улыбку.

- Опять ты? - спросил я.

Девочка сделала несколько шагов и замерла на пороге, я улыбнулся в ответ.

- Ну иди, иди поболей за сестру, - сдался я.

- Потом, - ответила она.

Ей больше нравилось действовать на нервы, чем толкаться среди орущих и галдящих сверстников.

- Мама я хочу какать! - перекрикивая весь этот гвалт, кричал молодой спортсмен на трибуну.

Не успели мы опомниться, как молодая женщина слетела со второго этажа пронеслась мимо и крикнув – «Спасибо», схватила ребёнка и скрылась в раздевалке. Мы с Марой посмотрели друг на друга.

Дети продолжали бои. Чемпионат шёл своим чередом.

- А Вы знаете, что у Вас голова кривая, - спросила девочка, когда всё стихло.

- Да, квадратная, - попробовал отшутится я.

- Нет, смотрите, - она ткнула пальцем в Саню, - У него голова лысая и какая-то гладкая… А у Вас вся в шишках, почему?

- Не знаю, может мысли потому, что умные лезут…

- А на руках у Вас волосы есть? - продолжил беседу ребёнок.

- Есть, - я показал свои руки.

- Странно, - задумалась девочка, её милое личико застыло в раздумьях, - На руках волосы есть, а на голове нет…

На этот вопрос я бы и сам не прочь получить ответ - волосы у меня и на спине есть, а на голове увы…

- Ну так они сползают, - начал я, - Вот с головы посыпались и поехали вниз.

Бедный ребёнок, стоял и осмыслял с раскрытым ртом…

- Ну ладно, - произнесла она деловым тоном, - А сколько, Вы зарабатываете?

- Мало – честно ответил я.

- Нет, ну сколько за это? - девочка обвела рукой вокруг беснующейся толпы.

Не знаю, покраснел я или нет, но вопросы всё больше и больше вгоняли меня в ступор.

- Тут бесплатно, - отмахнулся я.

- Бесплатно?! … А как же Вы едите?

- Ртом, - довольно ответил я, и заулыбался собственной шутке.

- Не, я не так хотела…. Как - же сказать?

Я прекрасно понимал, что она имеет ввиду, но помогать не собирался, так как от её вопросов, очень точных и правильных, становилось плохо. Связался чёрт с младенцем.

- На другой работе работаю, - сжалился я.

- А…, на другой… А там сколько получаете? – её тёмные, умненькие глаза хитро блестели, а лицо озарилось улыбкой.

- Пропустите, пропустите меня, - кричала обезумевшая мать, - У меня там ребёнок, мне нужно его покормить.

- Женщина, успокойтесь, - сказал Мара. – Кого Вы собрались кормить?

- Как кого, сына?! – тётка была явно сбита с толку.

- Он выступил уже?

- Нет, после перерыва сказали…

- Мамаша, - улыбнулся Мара, - Вы, что сына убить хотите? За два часа до боёв вообще есть нельзя… Ему силы нужны выступать… А так с полным желудком куда ему?!

Женщина недоверчиво посмотрела на меня.

- Правда. Правда, в лучшем случае вырвет его на татами, а в худшем желудок лопнет, если пнёт кто-нибудь, - обнадёжил я.

После такого с круглыми глазами стоял уже Мара.

- Аааа, ну ладно, - смутилась женщина и вытерла глаза рукой, затем развернулась и пошла на трибуну.

- А это Вы висите? – моя внештатная помощница показала на стену, на портреты отцов основателей в кимоно и боевых стойках. Один из них был лысый и отдалённо напоминал меня, только постарше.

- Я, – ничтоже сумняшеся ответил я, и чтобы не рассмеяться отвернулся в сторону.

Ребёнок завис опять.

Начались награждения, толпа родителей заполонила зал. Помощница моя пропала. Мы не препятствовали и стояли в стороне обозревая происходящее. Спина ныла, а ноги молили о пощаде. Я присел на стул и только в этот момент понял, как устал.

- Не понимаю, как Вы там на входе стоите, я бы ни за что не согласился, - сказал проходящий мимо меня тренер одной из команд.

- Привычка, - улыбнулся я.

На выход потянулись и самые ярые болельщики, заваленные одеждой и сжимавшие в руках кубки, медали и почетные грамоты.

- До свидания, - не скрывая своей радости, что больше их не увижу, крикнул я.

- До свидания, спасибо, - ответили родители, направляя своих чад на выход.

Зал постепенно пустел, спортсмены и болельщики, унося с собой медали и разбитые носы оставляли после себя пластиковые бутылки, контейнеры с едой и целлофановые пакеты. Мы постояли немного и вышли на улицу.

- Ты с нами, - спросил Саня.

- Не, я прогуляюсь, пока дождя нет, - ответил я, - Хочу на голосование успеть.

- Сознательный, - рассмеялся Валера.

- Не без этого, - ответил я, - Но для меня это возможность в школу свою зайти, посмотреть, как там и чего.

Мы пожали руки и я направился восвояси. Под стальным небом, и встречным ветром из гнилого угла, - так у нас называют запад.

На референдум о строительстве АЭС я успел, когда стемнело. Премного благодарен за перевод времени. Долго пытался загрузить удостоверение на смартфон. Метровые кирпичные стены родной школы, сейсмоусиленные несколько лет назад, практически глушили сигнал сети. Поставив галочку «за», я направился к выходу. На первом этаже при входе висел огромный телевизор вместо вахтёрши. Чего он показывал в нормальной жизни я не знал, но сейчас не работал.

Также появился пандус для съезда и заезда инвалидных колясок. Ребятня гоняла по нему на великах и самокатах.

Улица Гагарина горела огнями светодиодных фонарей. По аллейке бродили собаководы с питомцами и алкаши, раскачиваясь в такт деревьям и ветру, шарахались между лавочками.

Из затянутого черными тучами неба полетели первые капли, я накинул колпак на голову и побежал домой.