Кровопийцы

Глава 1

Барон Зейцель неспешно гулял между большими, грязными хрущёвками, оглядывая их будто в первый раз. На дворе стояла тихая пасмурная ночь. Спокойствие окутало Устегорск. Только недавно лихая пятница перешла в сонную субботу, и пока ещё не все в городе успели это заметить. Барон же, несмотря на то что жил уже шестой век и вроде как должен был перестать отличать один короткий день от другого, на подобные мимолётные перемены всегда обращал внимание. За несколько лет в этом городе он уже успел определить, что в ночь с пятницы на субботу на улицах ловить нечего. Всякая пьянь. Никого с приличной кровью. Даже поговорить не с кем. Вот со вторника на среду порой встречаются действительно интересные кадры. С субботы на воскресенье тоже бывает. А после пятницы… За всё время, проведённое здесь, ему ни разу не удалось даже увидеть чистой кровушки в этот злополучный день. Только однажды он повстречал бедного студента, который выперся на улицу под утро в жуткий мороз январский мороз, чтобы купить своей девушке цветы на день рождения, как только магазин откроется. И то, решив немного поболтать с ним, барону стало его так жаль, что он отказался от трапезы.

В последнее время он вообще сильно проникся состраданием к людям. Они начали казаться ему слабыми, беспомощными, жалкими. Гоняться за ними было для него выше чести и, возможно, сил. Он постарел и устал. А его небьющееся сердце размякло, и, сам того не желая признавать, барон сел на диету. Вот уже два года как он живёт на бескровном питании. Сначала, пока у него ещё оставались давным-давно накопленные деньги, он каждый день питался в ресторане, выбирая себе самые дорогие стейки, которые были в ассортименте, затем же средства его начали потихоньку кончаться, и вот он уже покупал и ел сырое мясо с рынка, порой обгладывая кости. Однако, несмотря на то, насколько такая жизнь была противна его аристократической натуре, к людям он не притрагивался.

Так что сейчас барон не собирался никого есть. С утра он уже успел продать дорогой перстень, подаренный ему когда-то французским монархом и на него купил себе говядины. На улицу же этой ночью вышел просто от скуки и уже успел об этом пожалеть. Под ногами была слякоть. Зима медленно, но верно подходила к концу, тем не менее продолжая цепляться своими ледяными когтями ко всем, кто осмелится выйти на улицу без тёплой куртки. Но её поражение, которое так или иначе случалось ежегодно, невозможно было сокрыть. Это видно во всём: и в людях, и в птицах, и в животных. Бездомные собаки, которые то тут, то там шныряли по подворотням, выглядели намного счастливее, чем буквально пару дней назад, когда сжалившись барон их подкармливал. Тогда, смотря на то, как жалобно они поскуливают с каждым завыванием ветра, ему даже хотелось их взять к себе, однако стоило только подойти, как даже самая несчастная собака от него убегала, поджав хвост.

Тёмный плащ — пережиток прошлых лет, уныло развевался на ветру, который усиливали одинаковые многоэтажки, натыканные то тут, то там. Они похожи на огромную хитрую клетку — сначала тебе кажется, что раз она так велика, то ты можешь запросто сбежать из неё, а затем оказывается, что это так только кажется, и ты не то что выбраться не можешь, но и даже белый свет перестаёшь видеть. Даже если ты и не вампир. “Вроде как это я сосать должен, а будто бы у меня силы высасывают! Причём, кто! Эти серые дома! На такие посмотришь — жить не захочется, пускай, ты уже мёртв!” — остроумно иронизировал барон сам над собой, когда только приехал в Устегорск.

— Кажется, скоро пойдёт снег, — пробормотал он, посмотрев на пасмурное небо.

Сквозь тучи не пробивался ни лунный, ни звёздный свет. Бормотать себе под нос тоже уже давно стало привычкой барона Зейцеля. Когда-то он, и не только он, считал это романтичным и загадочным. Лет сто назад, ещё до революции, все аристократы-вампиры так делали.

Сейчас мороз был уже не слишком щипучим, но даже и без того холодной коже вампира было немного не по себе. Это наглая ложь, что вампиры ничего не ощущают. Барона она раздражала. Отчасти потому, что он воображал себя чувственной натурой, отчасти потому, что это было распространено киношниками и беллетристами. Ни тех, ни других рождённый в 1492 году вампир не признавал за деятелей искусства и не уважал.

— Глупые людишки, — пробормотал себе под нос Зейцель.

Это было его главным словом-паразитом. Несмотря на то что сам он нередко задумывался, любит он людей или всё-таки нет, эту фразу он вставлял везде, где нужно и не нужно. Обычные люди были для него теми, кого запросто можно в случае чего обругать или оскорбить. Что они смогут сделать бессмертному?

Внезапно плавная линия мысли прервалась, вдалеке зоркий глаз барона заметил нечто крайне интересное. Человек в довольно богатой одежде только что шмыгнул в маленький переулок. Впрочем, несмотря на дороговизну, одет он был весьма безвкусно: какая-то аляповатая шуба, меховая шапка, сапоги. Барон не был сторонником такой моды, но ему стало интересно проследить за таинственной персоной. К тому же он не улавливал присущего всем уличным гулякам в этот день запаха спирта, да и вообще казалось, что этот человек пах как-то по-особенному, так, как мало кто в этом городе пах. То, что он был приезжим, барон понял быстро. Однако, как ему начинало казаться, это был не человек.

И отчасти именно поэтому он его так заинтриговал. Барон мог с лёгкостью заменить человечью кровь на какую-либо другую, но тоска его заела. Он устал и ему всё надоело. Раньше хотя бы были охотники на вампиров, которые, пускай и очень редко, могли убить одного из них, поднять шумиху, внести дольку веселья и суматохи в размеренную бессмертную жизнь. Барон раньше их из-за этого даже называл “шутами”. Теперь же вампиры сами стали глупой шуткой, призванной развлекать взрослых и пугать детей.

“Только сумасшедшие в меня верят. Сумасшедшие и дети. А порой сумасшедшие дети.” — в моменты подавленности, ухмыляясь своей белоснежной улыбкой, думал барон. Конечно, то, что люди забыли о вампирах, лишило его пары проблем. Приличные люди больше не боялись ходить по улицам ночью, потому что там якобы в это время бродит нечистая сила. Однако теперь приличные люди боялись выходить из дома, потому что снаружи по ночам ходили весьма не приличные субъекты. Так что по сути своей ничего не изменилось.

Повернув за угол, Зейцель не увидел человека. Всё-таки это был вампир. Из-за мороза, запаха машин, города и собачьих экскрементов учуять что-либо было невозможно. Но не зря он столько прожил, чему-то да научился. Уж своего от чужого мог отличить. Хотя до этого барон был уверен, что знает всех вампиров в городе, а “Великая Миграция” кончилась уже довольно давно, и приезжих больше не будет. Что ж, значит, он ошибался.

Пришлый вампир стоял на коленях, склонившись над телом щетинистого двухметрового мужичка в чёрной куртке, серой шапке и старых джинсах. От него несло едким запахом алкоголя… и-и-и чего-то ещё. Барон сначала не мог понять, но затем осмотрел лежащего и по тёмному пятну на штанах понял, что это был запах мочи. Его чуть не стошнило.

“Наверняка очередной вурдалак… И как он попал к нам в город? Откуда и зачем?” — пренебрежительно подумал барон о вампире.

Раньше вампиров официально делили на “высших” и “низших”, в зависимости от того, когда родился и к какому слою общества принадлежал обращённый. Сам барон, разумеется, был высшим, ибо его обратили уже очень-очень давно и выходил он из древнего боярского рода, а поэтому всех, кто стал вампиром позже и не происходил из знатных родов, он считал низшими, если был с ними знаком, или “вурдалаками”, если встречал их случайно. Хотя, вообще-то уже как пару десятков лет назад вампиры решили отказаться от такой терминологии, определив, что существенных отличий между “высшими” и “низшими” нет. Такое деление было принято, исходя только из социального положения, а на данный момент давно устарело и является проявлением шовинизма.

Осознав, что за его ужином наблюдают, незнакомец резко поднял голову. Его губы расплылись в улыбке. Кровь толстыми струями стекала по подбородку. Окровавленные клыки впивались в густую чёрную бороду.

— Друг мой! — воскликнул он. — Не ожидал вас здесь встретить. Не хотите ли присоединиться? Полнокровный попался. Мне одному столько не выпить!

Барон скорчил гримасу. Он никогда ни с кем не делил свой ужин и не понимал, как можно подобным образом разбазаривать столь интимную вещь как кровь. Однако, чего ещё он мог ожидать от низшего вампира. Воротилин был обращён только в середине XIX-го века и до этого был донским казаком. Людей он не жалел и кровью никогда не брезговал, даже если это была кровь валяющегося без сознания хронического алкоголика.

— Нет, пожалуй, я откажусь, — сквозь отвращение, создавшее ему ком в горле, выговорил Зейцель.

— Твоё право, — резко перешёл на “ты” Воротилин и тут же опустил голову обратно к шее своей жертвы.

Барону оставалось лишь смотреть за этим омерзительным зрелищем. Но всё-таки самым плохим было не то как жадно пил вампир. Он делал это быстро, с неким чавканьем, как будто месяц ничего не ел. Хотя барон точно знал, что из-за своей непривередливости питался Воротилин регулярно и бывало, что по два раза за ночь. Самым ужасным было представлять, как эта чересчур горячая и густая алкоголика кровь, приторно-сладкая и с некой горчинкой заполняет твой рот. Барон алкоголь мог выносить только отдельно от крови, и то лишь дорогое красное вино. От одного запаха пьянчуг его выворачивало наизнанку. Но Воротилину было ничего. Ещё при царе Николае он наводил страх на все северные деревни, выпивая всю кровь у заснувших в канавах мужиков. Говорят, после этого ни один дурак там напиваться больше не отваживался.

Наконец он закончил. Утерев рот рукавом своей шубы, Воротилин сказал:

— Сколько лет, сколько зим!

И полез обнимать старого приятеля, пока капельки крови продолжали висеть у него на подбородке и скулах. Барона бы от этого вырвало, не будь он вампиром. Однако ради приличия он тоже похлопал Воротилина по плечу. Когда же формальности закончились и вампиры разошлись, барон задал вопрос не самым дружелюбным тоном:

— Что ты здесь делаешь?

По правде говоря, он думал, что все, кого он знал раньше, либо погибли, либо затаились по таким же маленьким городкам.

— Я проездом. Вчера только приехал. Был на северах. Хочу теперь на родину, на юг, заскочить, а затем рвану в столицу, — сказал Воротилин мечтательным голосом.

При упоминании Москвы барон поморщился. Нынешняя она ему не нравилась. Слишком многое изменилось со времён его молодости. Последний раз он там был лет двадцать назад и как оттуда уехал, больше ни в одном крупном городе не появлялся.

— А ты куда после Осло подался? Восемьдесят лет ведь прошло, — решил спросить Воротилин.

— Да так. То там, то тут. До семидесятых в Южной Америке был. Затем недолго в Европе жил и вот вернулся. Последнее десятилетие здесь провёл. В этом городке.

Воротилин многозначительно хмыкнул и осмотрел тёмный переулок, в котором они стояли.

— И что ты здесь нашёл? Меня всего за один день тоска заесть успела.

— Здесь спокойно. Солнца мало, нет этих раздражающих вывесок, люди по ночам толпами не бродят.

— А в Москву со мной не хочешь? Я собираюсь вампиров собрать, да навести шороху по стране, как в старые добрые. Помнишь, как в революцию было? Сколько крови по улицам текло? Разве ты не скучаешь по этому времени?

— Уже век прошёл. Я постарел, а мир изменился, — как мантру проговорил барон. — Глупо надеяться вернуть всё, как было, когда свет на улицах даже по ночам не гаснет. Постоянно всякие фонари, вывески неоновые… Кожу жжёт. Шелушение неприятное появляется. Выспаться потом не могу.

— Не притворяйся, — лукаво улыбнулся Воротилин. — Бывал я в больших городах. Никак электричество на нас не влияет. Общался с зарубежными вампирами, те ещё гады, но и они признают, что так говорят только застрявшие в прошлом веке старички, чтобы им дали покой. Но ты же не такой?

Барон Зейцель задумался. Такой ли он? Память у него была хорошей. Он помнил вкус крови богачей, которые ни дня в своей жизни не работали, которые питались лучшей едой и всегда использовали лучшие лекарства. О-о-о, она была сладка. Даже лучшая добыча, пойманная им в этом городке, не могла с ней сравниться. Тут кто? В лучшем случае провинциалы, желающие походить на дворян из прошлого. Настоящие же дворяне сейчас живут там. В столице. Но нет. Всё-таки нет. Слишком сложно поддерживать богемную жизнь. Чем лучше кровь, тем больше за ней надо гоняться. Постоянно находиться в высшем свете, следовать моде, узнавать все важные для светской жизни новости… Влюблять в себя местных простушек, которые верят, что сорокалетний мужчина с худенькой бородкой обеспечит им счастливое семейное будущее, чтобы, в конце концов, пробраться к ним в квартиру и глотнуть немного крови — такая жизнь куда проще. К тому же всё это вообще-то прошлом. Он завязал, и встреча со старым знакомым этого не изменит. Барон уже всё решил.

— Нет. Будь мне столько же, сколько и тебе, я бы, наверное, с лёгкостью бросил всё и отправился в путь. Но даже бессмертному жизнь надоедает. Люди предсказуемы, мне нет интереса за ними постоянно наблюдать, — соврал он, — я не животное, чтобы всё бросить только из-за жажды.

Воротилин усмехнулся:

— И что? Будешь сидеть теперь сотню лет в Устегорске, чтобы затем, как только сюда попадёт крупица цивилизации, бежать со всех ног в какой-нибудь Березовоярск посреди тайги?

Барон с присущей ему скромностью пожал плечами.

— Век вампиров на исходе. Пройдёт ещё два, ну, может, три столетия и мы останемся на обочине. Не будет в мире больше места для вампиров. Проходит время, а наше племя всё сокращается и сокращается, тогда как людей становится всё больше. Пора уже принять тот факт, что мы вымираем. Создавать новых вампиров слишком сложно. Куда сложнее, чем рожать нового человека. Мы проиграли ещё в XIX-ом веке, пора принять поражение.

— О нет, мой друг. Это вы проиграли в XIX-ом веке. Я тогда только родился и отдуваться за ваши поражения не намерен. Мы ещё восстанем из пепла и покажем людям, что такое бессмертие. Дай мне хотя бы сотню вампиров, и я захвачу всю эту страну!

Барону оставалось только снисходительно улыбнуться своему старому знакомому. Куда этому молодому казачку до его мудрости? Выпитая кровь с жаром пульсирует в его венах. Он ещё не понимает, что всё это бессмысленно. Бессмертие — самая бесполезная вещь, которую может даровать судьба. Конечно, первую сотню лет ты проводишь с радостным осознанием того, что тебе не придётся умирать. Вторую сотню ты веселишься и пробуешь всё, что есть на этой бренной планете, а вот уже с третьей становится всё скучнее и скучнее, пока, наконец, ты не решаешься отказаться от всего и не идёшь топиться с привязанным к ногам камнем. Захлебнуться — не захлебнёшься, конечно, но вода, мелкие рыбки и время способны погубить даже бессмертного. Однако барон хоть порой и задумывался об этом, но всё же не решался. Вариант медленно иссыхать без человеческой крови ему нравился больше.

Ещё раз осмотрев барона и поняв, что всё-таки убедить его не удастся, Воротилин вздохнул.

— Воля твоя, но не думай, что, когда мы победим, все будут рады тебе и всем тем, кто испугался даже попробовать, — с вызовом сказал он.

Барону не понравилась эта неоправданная дерзость, этот жар, исходивший от молодого вампира. Когда они вместе жили в Осло, сбежав от революции, он был, конечно, горяч, но всё же куда спокойнее. И что же такого с ним могло произойти с той поры?

Ещё немного потоптавшись на месте, поозиравшись по сторонам, непременно наталкиваясь взглядом на лежащее рядом мужское тело, которое тяжело дышало перегаром, барон решил, что всё же пора идти. Дело потихоньку близилось к утру.

— Ладно, — тихо сказал вампир. — Я пойду. Скоро солнце встанет. Пора бы домой.

— Погоди, — остановил его Воротилин. — Раз уж ты сам со мной не хочешь, то, может, знаешь, есть тут другие вампиры?

— Двое всего, — без особого интереса отвечал барон. — Один живёт в центре, на Карла Маркса 12. Всего пару раз его видел. Вроде как довольно молодой. Можешь пооколачиваться вокруг, вдруг встретишь, когда он утром возвращаться будет. И ещё один мой друг из Бразилии. Мы с ним на одном теплоходе плыли. Саудаде зовут. Живёт в большом особняке за городом. Он ещё старше меня будет, так что не думаю, что ты ему понравишься.

Воротилин фыркнул:

— Маловато будет.

— Сколько есть. Других не знаю.

— Ясно. Допью и пойду навещу их, — недовольно сказал он и начал опускаться над телом.

— Стой, — опасливо крикнул барон. — Ты и так выпил достаточно. Смотри не убей, а то кто знает, не начнётся ли чего. Нам тут ещё жить после тебя.

Но Воротилин уже полностью погрузился в процесс и не обратил на замечание внимания. По его мнению, никто не будет переживать из-за этого пьяницы. Да даже если это кого-то и заденет. Что с того? Люди сами себя тысячами каждый день по всему миру режут. Разве один убитый вампиром что-нибудь изменит?

Сейчас барон подумал также, хотя, как правило, был против убийств. Он считал, что это привлекает ненужное внимание, да и не все люди такие плохие, какими кажутся на первый взгляд. Однако сейчас он вспомнил мысль, посещавшую его уже несметное количество раз: а они бы меня защищали? И, дав себе однозначный ответ, он отправился дальше, подобно ледоколу, рассекать февральские улицы Устегорска. Ему захотелось сходить на набережную, однако, посмотрев на свои швейцарские часы XVIII-го века, барон понял, что времени до рассвета не так много. Час туда — час обратно, там ещё пройтись. Будет уже заниматься утро. Не хотелось бы попасть даже под первые лучи солнца. Барон всегда считал, что его кожа очень чувствительная, а потому опасался солнца в два раза больше, чем любой другой вампир. Да и к прочим источникам света, в особенности к электрическим, он старался близко не подходить. Что бы там Воротилин не говорил, но лично его они жгли.

И вот он шёл и думал. Пятисотлетний вампир неторопливо гулял по ночной провинции, думая то об одном, то о другом. Со стороны он казался весьма спокойным. Однако мысли его были не из приятных.

“Правильно Воротилин сказал, — думал он. — Ещё лет пятьдесят и здесь свет не будет гаснуть. Поеду в деревню. А оттуда в тайгу. Бывший царский советник станет дикарём. В целом не так уж и плохо. Жить без крови я уже привык, а другие вампиры, которым приходилось пережидать тёмные лета в лесах, говорили, что кровь диких зверей несильно отличается от человечьей. Протянуть можно. Но разве ради этого я прожил столько лет? И стоило ли оно того? Пять сотен лет жизни! И всё для того, чтобы в итоге закончить жалким и никому не нужным стариком. Да, я устарел. И это надо признать. Кровавый обломок истории, затесавшийся в коробку века, в котором его быть не должно. Жалкий. Жалкий барон. Видимо, мне суждено быть одному до конца. Возможно, скоро я сам умру. Выйду просто посреди дня на главную площадь и сгорю.”

Но всё-таки он слишком хорошо помнил, как жжёт солнце, чтобы превратить слова в действия. К тому же он слишком сильно привык к этому миру, привязался. Прожил куда дольше, чем следовало бы, и теперь не мог решиться на смерть.

— Замолчи, замолчи, замолчи! — крикнул он про себя своему внутреннему голосу, который беспристрастно над ним насмехался.

“За столько лет я научился смирению. Смог подчинить свои бессмертные амбиции. Приготовился к спокойной жизни. Почти стал таким же, каким был до обращения. К чёрту. Всё к чёрту. Я устал.”

Впереди лежала собака. Бедная такая, жёлтошёрстая дворняга. Ухо подрано, пара царапин на спине. Худющая, словно смерть. Лежала она прямо на дороге, и если бы не чутьё на живую кровь, барон бы мог подумать, что она уже умерла. Постепенно Зейцель приближался. Собака внезапно проснулась, встрепенулась и глянула на него. Пару раз для острастки она пролаяла, а затем, превозмогая боль, она начала подниматься на лапы. Собака была хромой, но всё же ковыляла, ковыляла изо всех сил прочь от проклятого вампира, осторожно поглядывая назад и проверяя, не идёт ли он за ней.

Барон стоял на месте, наблюдая за тем, как она уходит. На лице его не осталось ровным счётом ничего от него прежнего. Злость и ярость показались сквозь притворное смирение. Вампир вышел наружу. Конец этому милому дядечке, который так пытался походить на людей, так хотел стать другим. Или всё-таки не хотел?

Решительной походкой, быстро переставляя ноги и по мокрому снегу, он двинулся вперёд по улице, проклиная всё подряд: и этот город, и этих людей, и этот мир, и этого чёртового Воротилина. “К чёрту. Всё к чёрту. Разве ради этого я был рождён?! Чтобы меня каждая вшивая псина шугалась? Чтобы я всегда был один? Пусть они все сгорят! Вместе со всеми своими машинами, вместе с телефонами и вместе с этим проклятым электричеством. Как всё было хорошо без него! Вот бы время остановилось.”

В нос ударил резкий запах. Что-то странное, но знакомое. Что-то хорошее. Что-то что напомнило ему о прошлом. Он чуял духи. Он чуял кровь. Молодую кровь. Сочную, свежую. Почему она пришла именно сейчас? Неужели это намёк судьбы?

Чутьё не обмануло. С улицы Карла Маркса на улицу 30 лет октября завернула закутанная в толстый старый пуховик девушка. Слабый, но всё равно морозный ветер доносил до барона запах страха. Было слишком поздно, чтобы эта одинокая леди могла гулять по ночному городу одна. Что-то заставило её. И это “что-то” возбудило интерес в сердце барона. Ему захотелось узнать, что же у неё случилось. Он остановился. Она тоже заметила его. Видимо, внешний вид незнакомца внушил её некоторое доверие. Ну не будет же какой-то хулиган бродить февральской ночью в плаще поверх фрака. Тем не менее, она источала страх.

— Простите, вы не видели моего отца? — спросила девушка, стоя в трёх метрах от вампира. — Он должен был вернуться ещё вечером, а его всё нет и нет.

— Много мужчин может находиться на улицах в такое время, — статным голосом, будто пародируя детектива из бульварных романов 80-ых годов прошлого века, заметил барон.

В голосе его прозвучала скрытая угроза.

Девушка немного помялась, но всё же решила его описать:

— Знаете, он не очень хороший человек. Раньше он бывало много пил, но в последнее время перестал… Может, с ним случилось что. Он был такой… высокий, широкоплечий, полноватый, с чёрной щетиной. Не видели ли вы его?

— Нет. Такого не видел. Но если вы не возражаете, я мог бы вам помочь. Одной вам ночью бродить по улицам опасно. А я сейчас всё равно полностью свободен, — улыбнувшись, предложил он.

С некоторым недоверием девушка кивнула. Барон чувствовал, как от неё продолжает исходить сладкий аромат страха. Он понимал, что она побаивается его, но не знает, как вежливо отказать. И это было ему на руку. Он пустил её вперёд и шёл буквально в одном шаге от таинственной девушки. Его любознательность всё ещё не была утолена. Кто она? Откуда? К чему такая спешка? Но от её вспотевшего от быстрой ходьбы и толстой куртки тела исходил такой приятный жар, что аппетит вампира разыгрывался всё сильнее и сильнее. Внезапно все его заветы разрушились. Двухлетняя трезвость вот-вот прекратится, и только слабый голосок из глубины сознания высказывал сомнение, но за громкими криками хищника его было неслышно.

“Дойдём до того переулка… До того поворота… До того дерева…” — стучало в висках. Его дыхание участилось. Он давно такого не чувствовал. И этим, видимо, барон окончательно напугал девушку. С криками: “Спасите! Убивают!” Она рванулась прочь. Но разве она могла бежать быстрее него? Шаг раз, шаг два. Выросшие из ухоженных ногтей когти схватили её за шею. Одной рукой он держал её рот, чтобы она не так сильно кричала, другой снимал капюшон и разрывал воротник свитера. Барон видел, как она пытается укусить его за палец со всей силы, что у неё была, но вампир этого не чувствовал. Пощипав её за шейку, чтобы подогреть кожу в месте, куда собирался укусить, он припал к ней своими клыками и постепенно чувствовал, как она слабеет в его хватке, как опадает на холодный тротуар и он тянулся за ней, а кровь, которой он не пробовал уже больше года, а с такой жадностью не пил уже как несколько веков, струилась по его жилам, слегка стекая по уголкам губ. Теперь уже он высасывал силу у этих серых гигантов. Теперь он правил здесь балом. Теперь он сильнее.

“Ещё поживём! Я не лишний! Прав был Воротилин. Прав!..”