Кровь на асфальте

Глава 1

Было ветрено и сыро. Он все плотнее укутывался в поно-

шенное, с потертыми рукавами, пальто. Делая одну затяжку

за другой, прикуривая от еще недокуренной сигареты

следующую, он бессмысленно смотрел вдаль, изредка бросая

короткие, быстрые взгляды на недавно побеленное, с

голубыми рамами, здание, на красную кирпичную стену

с воротами.

Его тусклые глаза, вспыхивая сухими огоньками, на мгно-

вение оживали. Взгляд, скользя по высокой щербатой стене,

по глухим металлическим воротам, останавливался на не-

большой проходной с надписью: «Стой! Предъяви пропуск».

Изредка дверь проходной с противным скрипом открыва-

лась. И тогда он, сжавшись в комок, напряженно всматривал-

ся в выходящих людей. Тонкие пальцы правой руки впива-

лись в длинный предмет, завернутый в старый болоньевый

плащ. Скрюченными пальцами левой он неуклюже поправ-

лял съезжавшие на переносицу очки в черной оправе. Но тот,

кого он ждал, не появлялся.

Пристроившись на шатком деревянном ящике, он слился

с кустами акации, растущими на противоположной от

«зоны» стороне дороги. Пригладил взъерошенные ветром

волосы, поднял воротник пальто.

Белая акация, ее дурманящий запах, и он здесь. Зачем все

это?

Он чувствовал, как что-то непонятное, темное выворачи-

вающей волной накатывало на него. Да, но ведь он уже здесь!

Но помнит ли он?!. Раздавленную голубоглазую куклу,

сквозь большие редкие ресницы недоуменно смотрящую в

небесную синеву. Куклу, которая, как и ее хозяйка, никогда

не произнесет слово «мама»…

Ветер шевелил острые рубчатые листья, и они с шелестом

царапали его одежду, кололи щеки. Ветер шевелил листву,

мятые окурки, обрывки газет.

В очередной раз открылась дверь, мелькнул в дверном

проеме охранник, кого-то выпуская. «Человек в очках» встал.

Это был «он».

«Он» неуверенно ступал по выложенной каменными пли-

тами площадке, отполированной тысячами ног до зеркаль-

ного блеска. Выйдя из проходной, остановился. Коротко

стриженный, в туго обтягивающей массивные плечи черной

тесноватой телогрейке, таких же черных брюках и рубашке,

он окинул взглядом ровную шеренгу кустов акации.

«Человек в очках», много лет ожидавший этого часа, неод-

нократно представлявший себе их встречу, сейчас не чувст-

вовал той злобной радости, которую ожидал ощутить. Что-то

было не так. Но действуя автоматически, он развернул свер-

ток. Тускло сверкнул вороненый ствол «МЦ». Плавно, чуть

щелкнув, вошел патрон в патронник.

Неловко поддерживая изуродованными пальцами цевье,

«Человек в очках» медленно поднял ружье. Мушка заплясала

на уровне груди «Стриженого», уперлась в светлый прямо-

угольник недавно споротой бирки, дрогнув, поползла выше

и закачалась в светло-коричневом овале загорелого лица.

«Стриженый», ничего не подозревая, сдернув с головы

черную шапку, смотрел вверх на проглянувшее сквозь серые

землистые облака солнце и улыбался. Широко раскинув ру-

ки, словно собираясь всех обнять, он, казалось, пил хмельной

воздух. И все было для него другим, давно забытым: кусты

акации и пробивающаяся из-под старого асфальта трава, хо-

лодный ветер, чужой в зоне и такой теплый, родной вне ее.

А «Человек в очках» все медлил. Нужно было действовать,

для этого он был здесь, этим жил все эти долгие годы. Но ка-

кое-то безразличие накатывало на него. Он удивлялся само-

му себе. В его сердце не было мстительного чувства… Мушка

заскользила вниз, миновала светлое пятно на левой стороне

ватника.

«Стриженый» ощупал рукой карман, в котором лежала

справка об освобождении. Ощутив ее приятное шуршание,

он, глубоко вздохнув, воскликнул: «Все!»

Услыхав этот возглас, «Человек в очках», на мгновение

зажмурившись, скрипнул зубами.

А помнит ли он?.. Фигуры в белом, маленькие комочки на

огромных носилках, безжизненно свесившаяся рука жены с

до боли знакомой родинкой.

Помнит ли он?.. Кровь на асфальте, на аккуратно подбе-

ленных деревьях и бордюрах, на бампере трусливо бежавше-

го тупорылого грузовика.

Помнит ли он?! – И мушка опять поползла вверх, выжигая

белозубое широкоскулое лицо.

Вдруг внимание «Человека в очках» привлекла невысокая

женщина в синем простеньком пальто. Из-под потерявшего

ранее яркие краски платка выглядывала челка светлых

волос. Что-то крича, размахивая руками, она бежала к

«Стриженому». И, не добежав до него, остановилась. На ее

бледном лице с глубоко запавшими глазами блуждала неуве-

ренная и в то же время радостная улыбка.

Она жадно вглядывалась в его до боли знакомое и чуточку

чужое лицо, окидывала истосковавшимся взглядом замершую

в нетерпеливом ожидании фигуру. И слезы невыплаканных

одиноких ночей и радости встречи, тоскливых завывающих

зимних вечеров и вновь обретенного счастья неровными

струйками зазмеились по ее изможденному лицу. За женщи-

ной, не отставая, спешили два подростка в поблеклых серых

одинаковых курточках. Они тоже что-то кричали, но порывы

ветра не позволяли разобрать, что именно. Доносилось толь-

ко: «…папка… вернулся…».

Но помнит ли он? Мушка замерла, наконец, в центре

овала на груди «Стриженого». Окостеневший палец стал сжи-

маться, поворачивая спусковой крючок.

Тут женщина и подростки заслонили собой «Стриже-

ного». Маленькая женщина прижалась к его широкой груди и

стала еще меньше, подростки повисли у него на шее. Оваль-

ная мишень то исчезала, то вновь появлялась за взъерошен-

ными детскими головками.

Ружье вдруг стало тяжелым, и мушка поплыла вниз.

Полупрозрачная колышущаяся пелена наползла на красную

кирпичную стену с барельефом скрепляющего раствора, по-

глотила «Стриженого», женщину с детьми, пенек мушки.

«Стриженый» последний раз оглянулся. В «запретке», как

и прежде, с леденящим скрипом покачивались лампочки под

жестяными абажурами, струилось по гребню кирпичного

забора хваткое ожерелье проволочного ограждения.

«Человек в очках» вдруг с сожалением обнаружил, что

плачет. Но тут на него опять нахлынули воспоминания:

«…именем… народный суд… рассмотрев… приговорил…».

Когда «Стриженого» уводили из зала суда, «Человек в очках»,

поднеся к его глазам искореженную руку, сказал: «Смотри

сюда! Закон тебя пощадил, но не пощажу тебя я. Помни это

всегда, каждый день, каждый час».

Но помнит ли он?

«Стриженый», обняв жену и детей, пошел по дороге.

«Плыть по небу белым облаком мне не суждено», – вспомни-

лись ему слова из песни, ранее наводившие дикую тоску по

утраченной свободе. Нет, теперь суждено!

«Но помнит ли он?» – мысленно терзал себя «Человек в

очках». Мушка судорожно взметнулась вверх и прилипла к

широкой спине «Стриженого». Она уже не металась из сторо-

ны в сторону, не описывала круги, а рассекала спину надвое.

Спусковой крючок опять пришел в движение. «Человек в оч-

ках», в юности занимавшийся стрелковым спортом, ясно

представлял себе, как беззвучно проворачиваются все части

ударно-спускового механизма, как хищно устремляется впе-

ред жало бойка. Легкий укол по капсюлю – и…

И опять воющие зимние вечера обрушатся на маленькую

женщину, теперь уже навсегда. Навсегда застынут на губах

подростков слова, так больно его ранившие. Еще мгнове-

ние…

Глухо застонав, он разжал пальцы. Ружье, ломая ветви

акации, с шуршанием окунулось в траву. Охватив голову

руками, он опустился на ящик и, раскачиваясь из стороны в

сторону, протяжно, с надрывом застонал.

А «Стриженый», не оглядываясь, с каждым шагом все

дальше и дальше удалялся по старой асфальтовой дороге.

Вперед, к новой жизни!

И улыбался…

Петропавловск-Камчатский

Август 1980 г.