Кроты

Глава 1

I

Солнышко

Щурясь от яркого света, шел по полю мальчик. Летнее солнышко блестело, переливалось в зеленой траве и слегка припекало белокурую макушку Владика Слепова. Приятно пахло древесиной, смолой и недавно скошенным сеном. И в груди у Владика было хорошо и тепло – он всегда любил приезжать на лето к отцу в деревню, беззаботно бродить по участку, жечь костры по вечерам и бить палкой ненавистную ему крапиву. Это было куда лучше, чем жить в городе с матерью: там мальчик словно впадал в какую-то спячку и духовную немоту. Объяснить всё это Владик, конечно, не мог, но зато отчетливо чувствовал.

И вот одним летним днём, пока отец занимался косьбой, мальчик шел по полю в своих бежевых сандаликах и вдруг на что-то наступил. Владик мгновенно вынырнул из убаюкивавшей мягкости детских мыслей, пригляделся и вскрикнул от удивления – к подошве его сандалика прилип какой-то странный мохнатый зверек. Его тело уже во всю обсасывали мухи, а желтые червячки копошились в маленьких дырках глаз. Мальчик тут же содрал с обуви эту непонятную живность, схватил её за лысый хвост и помчался к отцу.

– Пап, а это кто такой? - озадаченно спросил запыхавшийся Владик, размахивая черным трупиком перед потным лицом отца.

– Так это же крот, Владик. Ты чего, не знаешь, что ли?

Мальчик удивленно помотал головой.

– Зверек это такой. Он под землей живет, тоннели роет, - усмешливо объяснял распаренный от жары и труда мужчина, чьё тело с ног до головы было облеплено оводами.

– А я вот его на поле нашел, а не под землей. Странно как-то...

– Так он дохлый же. Так-то они слепые, на поверхности им делать особо нечего.

– А почему он умер? От солнышка, что ли... – задумчиво говорил Владик, посматривая на начинавшего сердиться отца, на большую косу и на грозно жужжащих оводов.

– Да бог его знает отчего. Хватит уже дурью маяться! Лучше бы мне помог. Тут работы ещё до самого вечера.

Владик опечаленно вздохнул, ещё раз внимательно посмотрел на неведанного зверя, чья бархатистая, местами сохранившаяся шерстка забавно искрилась в солнечных лучах, и внезапно проснулся от громкого крика...

II

Мусорные будни

Смахнув паутину сна, юноша тут же увидел озабоченное лицо матери. Она, обвязав голову какой-то грязной тряпкой, опершись руками в обвисшие бока, кричала:

– Подъём! Подъём!

– Ты же сама мне сказала, что в школу можно больше не ходить, – вяло произнес Влад, стряхивая со своей засаленной водолазки вальяжно ползущих тараканов.

– Ну а матери кто помогать будет? Поднимайся давай! У нас сегодня куча дел.

Влад нехотя встал со скрипучего матраса прямо на мусор, потянулся и как-то апатично оглядел свою комнату. Она представляла собой настоящую свалку – повсюду лежали какие-то мокрые пакеты, заляпанные банки, подранные газеты, а по углам валялись комья самой разнообразной одежды. И всё это богатство охраняли стаи клопов и тараканов, лениво мигрирующих по загаженному полу. Но Владу это нисколько не мозолило глаза – весь этот хаос был более чем привычен. И всё же в обыденной апатичности взгляда юноши теперь читалась какая-то легкая скорбь; даже комочек свился в горле: Слепову вдруг очень захотелось вернуться обратно в сон, в детство и снова побродить по солнечному полю. Но увы, нужно было идти помогать матери по каждодневному сбору особо ценных для неё вещей. Так что Влад быстро вытащил из-под матраса размякшие ботинки, вытряхнул из них заплутавших насекомых и направился в прихожую.

Спотыкаясь о всевозможный хлам и плешивых кошек, Слепов подошел к матери. Она уже стояла у замшелой двери и что-то крутила в воспаленных, набухших пальцах.

– Вот, сынок, надень, а то простудишься, – заботливо сказала Зинаида Слепова и протянула сыну истрепанную, заношенную ушанку.

Юноша слегка поморщился, но особо сопротивляться не стал. Он нацепил на голову ушанку и покорно ждал новых указаний. Мать, почесав лоб, стала рыться в заваленном всяким тряпьем шкафу. Подготовка к новой вылазке всегда протекала очень муторно. Влад к этому давно привык и просто стоял на месте, посматривая то на гудящих мух, то на хромую таксу, вилявшую обрубком хвоста у его ног. Вдруг Зинаида отрыла проеденный молью плед, обвязала им сына, подготовила тележку с пакетами и только после решила – пора в путь.

Мать и сын тихонько вылезли из своей конуры и притаились: нужно было убедиться, что на лестничной клетке никого нет. Эта необходимая процедура совершалась постоянно, потому как все жильцы дома ненавидели Слеповых и однажды даже грозились убить. Влад догадывался о причине всеобщего гнева, но старался об этом не думать. Он вообще старался ни о чем не думать, даже если этого очень хотелось; в тайне ему даже мечталось как-то зарыть в себе эту способность и никогда более к ней не прикасаться. Она всегда будила в нём нечто пугающее и новое, вызывающее странные боли и тяжелые мысли.

Удостоверившись, что все прячутся по квартирам и никто не следит, семейство Слеповых выбралось на улицу. На небе только начинало светать. А тишину двора нарушал лишь дядя Гриша – всегда бурчащий и красный, пускающий сопли на седые усы человек. Он сидел на зеленой лавочке, на отходняках подрагивал ногами и громко чавкал. Владу дядя Гриша очень нравился – в его отекшем и вечно пьяном лице он видел что-то успокаивающее, даже убаюкивающее. Слепову тоже так хотелось – жить и как бы не жить вовсе; блуждать по миру как во сне и не ощущать ни болей, ни страхов. Отчасти Влад даже завидовал дяде Грише и высоте его дзена, в котором тот прибывал каждый день.

Слеповы прошли мимо этого преисполненного человека, вдруг наблевавшего под лавку, и направились в сторону близлежащих помоек. На улице стояла июльская жара, даже не заре кипятящая город. И Влад, с надетой набекрень ушанкой, испускал под пледом уже седьмой пот. Для него это была настоящая пытка: к такому он до сих пор не сумел привыкнуть. Но Зинаида, напялившая перед уходом поганую шубу и помойный шарфик, чувствовала себя просто прекрасно: под всей этой толщей одежды она была под защитой и могла в случае чего зарыться и спрятаться от неприятеля.

Весь тот день мать и сын шарились по помойкам в поисках нового барахла. Они, словно две прямоходящие, мохнатые собаки, бродили по раскаленным улицам потного города, затем останавливались возле одного из мусорных баков и начинали очередные раскопки. Каждый раз Зинаида Слепова отыскивала какую-то обгаженную майку или шапочку и, растекаясь в предвкушающей улыбке, обращалась к сыну:

– Какая красота! Владик, а ну-ка примерь!

Юноша, стыдливо озираясь по сторонам, выполнял указания матери. Во всяком случае, это было куда лучше, чем ходить в школу. Там Влад ощущал себя самым уязвимым и слабым существом на земле, человеком без кожи – побритой наголо мышью, которую бросили в когтистую и враждебную среду. Все эти скопища агрессивных бабуинов, их суровые правила и законы были Слепову чужды, непонятны и очень страшны. А возле родных помоек и привычного мусора Влад мог бояться разве что назойливых мух; потому идиотию матери он воспринимал как неизбежное зло, как фундаментальную данность и никогда не перечил.

Когда Слеповы возвращались домой, уже совсем стемнело. Город с дневного бока сна перевернулся на бок ночного; жара немного спала; и в горящих окнах многоэтажек замельтешили маленькие жизни. Июльский ветерок обдувал пропахшего городскими клоаками Влада, который угрюмо тащил набитую всякой всячиной тележку. В этот раз улов был весьма солидный: нашлось много одежды, ржавых ложек и вилок, каких-то бутылок и фантиков; отыскалось даже пробитое колесо от велосипеда, и приютились в шуршащем пакете две подранные кошки. А на вершине помойной горы лежало главное сокровище – засохший, наполовину поросший плесенью тортик.

Слеповы были почти у дома, когда остановились под трещащим фонарем в одном из безлюдных переулков, чтобы передохнуть. И вдруг откуда-то из темноты выскочила собака с отгрызенным ухом и потерянным взглядом.

– Владик, ты только посмотри какая... Надо её тоже взять, – чуть ли не пропела Зинаида Слепова.

Юноша механически кивнул.

– Иди, погладь её. Она добрая, будет нас с тобой охранять. А то наш Обрубыш уже никуда не годится.

Влад тихонько подошел к собаке и протянул к ней свою чумазую руку. Дворняга слегка нахохлилась, в мгновение оскалилась желтыми остатками зубов – и вцепилась в дрожащую ладонь Влада, пробив сухожилия. Юноша тут же взвизгнул; кошки съежились в шуршащих пакетах; заревела Зинаида и, недолго думая, схватила колесо от велосипеда и метнула его в пса. Сдутая шина отскочила от коричневого черепа и покатилась по асфальту. Ничего не вышло. Влад изо всех сил тянул руку из собачьей пасти, но оттого только сильнее сжимались челюсти. Началась настоящая паника.

Тогда Зинаида Слепова отрыла ржавую вилку и всадила её со всего размаха псине в карий глаз. Это сработало – Влад был спасен. Прозвучал пронзительный визг. А после собака разжала пасть и с вилкой в глазу умчалась во тьму – туда, откуда и пришла. За ней по асфальту разлился ручеек крови; а вскоре заскулила эхом темнота.

– Ой, Владичка, сынок мой бедненький. Укусила, да? Сука драная... – надрывно говорила Зинаида Слепова, обнимая сына. – Ну всё, всё... Она уже убежала. Пойдем домой скорее. Тортик покушаем.

– Да, мама, – выдавил Влад, напрасно пытаясь сдерживать бегущие по грязным щекам слезы.

– Ты у меня мальчик сильный. Всё пройдет. Всё хорошо будет. Тише, тише...

– Да, мама.

Слепова ещё раз крепко обняла сына, потом отошла к тележке и, глубоко набрав в легкие воздух, внезапно разрыдалась. Влад стоял неподвижно и сквозь слезы смотрел на мать. От этого зрелища ему стало ещё хуже; что-то сжалось в груди; и тогда уже он прижался к матери и обнял её своей кровоточащей рукой.

– Настрадался, мой бедненький! – ревела Зинаида.

– Да, мама.

– Покусала тебя, да?! Сука эта проклятая!

– Да, мама.

– Пойдем домой, сынок! У нас тортик! Покушаем вместе!

– Да, мама...

Вскоре две одинокие тени пронеслись по темному двору, прошмыгнули мимо храпящего под лавкой дяди Гриши и оказались в подъезде. Слеповы вернулись в свою берлогу и плотно заперли за собой дверь, полностью скрывшись от ужасов внешнего мира. Большего их не могли достать ни трещащие фонари, ни скулящая тьма, ни лязги и скрежеты зубов. Они были дома. И им казалось – всё самое страшное осталось позади.

III

Умирание

После того случая с собакой в жизни Влада Слепова произошли некоторые перемены. И главным нововведением стал запрет на выход из дома. Влад больше не ходил ни в школу, ни на мусорные вылазки с матерью. Зинаида объявила об этом строго и решительно. Юноша смиренно кивнул и лишних вопросов задавать не стал. В некоторой степени Влад даже обрадовался такому стечению обстоятельств: после произошедшего он ещё больше убедился в том, что мир – это страшное место, и что не стоит выходить из комнаты и совершать ошибку. В остальном жизнь юноши оставалась прежней – привычно липкой и затхлой, грубой и болезненно нелепой.

Дни Слепова всегда протекали по одному и тому же сценарию. С утра Влад просыпался, сбрасывал с себя тараканов, отдирал присосавшихся к телу клопов и какое-то время просто пинал мусор. После он шел на кухню, кушал дрянную пищу, найденную матерью, и давил для забавы насекомых ногтем указательного пальца. Подкрепившись и немного оклемавшись, Влад ковылял в прихожую, с удовольствием плюхался в продранное кресло и, включив телевизор, прилипал к экрану. Это было любимое и основное занятие Слепова: в этом он находил своё спасение, свою колыбельную, в какой-то степени, как ему казалось, приближавшую его к блаженному миру дяди Гриши. Однако здесь была своя особая хитрость – запрещалось вникать в суть мельтешащих и цветных картинок. Задача заключалась в том, чтобы смотреть как бы сквозь экран, погружаясь в некое состояние транса – в ту область, где умирает всякая подвижность мысли.

Так прогнил целый зловонный год. В квартире скапливалось всё больше и больше мусора; Зинаида становилась маниакальней и тащила в дом каждую мелочь, попадавшуюся ей на помойках. Влад потихоньку врастал в кресло, всё глубже зарываясь внутрь себя. Лишь однажды, когда наступило новое лето, он вдруг встал, стряхнул с себя комья пыли и одним вечером спросил у матери:

– А я поеду к отцу?

Зинаида напряглась, судорожно выпучив глаза, и настороженно ответила:

– Нет, папа нас бросил. Ты же сам всё знаешь. К тому же у нас тут хорошо, тепленько, безопасно. Чего тебе там делать?

– Хочу к папе. Хочу в деревню.

– Глупости это всё! Нечего тебе там делать!

Влад кивнул, потупил стеклянный взгляд и вернулся обратно в кресло. Это вдруг снова пробудило в нем всё то страшное, отчего он упорно бежал. Даже не удавалось правильно смотреть телевизор: мысли неприятно зашевелились и стали царапать мозг. Вместе с этим пришла назойливая тоска, а в груди поселился жгучий воздух. Влад смотрел на груды мусора, на всю эту липкую, сальную бытность и чувствовал себя одиноко. Зинаида, заметив терзания сына, притащила ему с очередной мусорной вылазки крысенка. Слепов впервые за долгое время даже улыбнулся – теперь у него появился друг. По крайней мере это было единственное существо, которое он мог бы так назвать. Вся остальная живность квартиры не дотягивала до подобного титула, несмотря на свою обильность в виде множества уличных кошек и старой таксы по кличке Обрубыш.

Хоть кошек Влад и любил, но он попросту не успевал к ним привыкнуть и как-то привязаться – они были временные жители этой квартиры. Обрубыш их периодически подчищал. Обычно он сжирал почти всех кошек, найденных за неделю, и, довольно виляя своим обрубком, с радостью ожидал добавки. В этой квартире старый пес был почти на вершине пищевой цепочки и прекрасно знал – его сожрать никто не сможет. Владу Обрубыш никогда не нравился. Это было грязное животное. Порой Слепов ужасался этому маленькому, с виду доброму созданию, которое весело отрывало кошкам головы, испражнялось на их трупы, а потом поедало всё это месиво. Так что до появления крысенка друга у Влада, по сути, никогда и не было.

Этот сморщенный грызун пробудил внутри Слепова совершенно новые чувства. Юноша сразу посадил друга в заляпанную банку и принялся о нем всячески заботиться. Когда дома не было ничего съестного, Влад даже ловил крысенку тараканов, а после смотрел, как они задорно щелкают в острых и желтых зубках. С тех пор вместо телевизора Слепов весь день возился с грызуном, а на ночь всегда запирал его в шкафу, чтобы защитить от неуёмного Обрубыша. Спустя какое-то время Влад сильно привязался к крысенку, для которого так и не придумал имени; он просто называл его другом и часто рассказывал ему всё, что плесневело на душе.

– Раньше я часто ездил к папе. У него там хорошо. Там деревня, солнышко. Там ещё пахнет приятно. Жалко, что мама запрещает туда ездить. Она у меня чокнутая. Так папа всегда говорил. Возможно, он прав. Но, понимаешь, она всё равно хорошая. Она хочет как лучше. Хочет меня защитить. Говорит, что нужно копить, копить, чтобы жилось лучше. Но я не знаю... Тут воняет, тараканы, мусор. Я вроде и привык. В принципе нормально, но... Не знаю, если честно. Как начинаю об этом обо всем думать, так сразу плохо. Бывает, что очень плохо, понимаешь? – слегка рассеянно и неловко говорил Влад своему другу, распахивая уже затвердевшее, но всё ещё детское и ранимое сердце.

Но вскоре Слепову начало становиться дурно от подобных откровенностей: что-то подтачивало его изнутри, что-то пускало ему кровь и продирало глаза. Это было невыносимо. Грязные, замызганные стены словно сжимались и сдавливали Влада; запах распада ударял в нос и хватал за горло; а кишащие насекомые точно заползали внутрь, щекотали волосатыми лапками органы, рыли тоннели и протискивались через вены и артерии. Глаза не находили себе места – всё казалось отравленным и мертвым. Тогда Влад оставил друга и снова плюхнулся в кресло, жадно присосавшись к экрану в надежде забыться. Телевизор нервно рябил и потрескивал. Зинаида отчаянно суетилась и, точно к чему-то страшному готовясь, по нескольку раз за день тащила мусор с улицы и хаотично разбрасывала его по гниющим комнатам. Квартира бухла, раздувалась и окутывалась трупным смрадом, словно готовясь к скорому погребению.

IV

Погребение

Прогнило ещё два года. Квартира задыхалась от мусора – спальня и кухня были завалены хламом почти до потолка; лишь основная комната, где сидел на кресле Влад, оставалась ещё более-менее проходимой. Завелись жужжащие орды черных мух. Они мрачными тучами сновали повсюду и то и дело лезли в уши и ноздри. Ежедневно плодились сотнями тараканы и клопы и постоянно сыпались с черных от грязи потолков и стен. А по вечерам выползали лохматые крысы и шустрые мокрицы, путавшиеся в волосах неподвижно сидящего у телевизора Влада. Всё зеленело, разлагалось и разливалось помойной тошнотой бытового ужаса.

Наступало общее душевное затмение; и рассудок Зинаиды Слеповой c каждым днём кренился всё сильнее. Она расхаживала по своему царству с постоянно взволнованным, безумно сосредоточенным лицом и не могла налюбоваться своими находками. Зинаида любила и помнила каждую вещичку, принесенную ею в течение многих лет. Однако главным сокровищем в доме Слеповой всегда оставался её сынок – немногословный и послушный Владик. Казалось, Зинаида ценила его больше всего на свете, и все её усилия были направленны лишь на защиту сына. Ей не всегда удавалось уберечь Владика от ужасов и опасностей жизни, но теперь у неё окончательно созрел план, – план, который она вынашивала уже давно, но только недавно начала осуществлять со всем рвением материнского сердца.

Зинаида собиралась зарыться от всех угроз и хищностей мира, вцепиться в вещи и завалить ими себя и сына. И вместе с этим она мечтала отодвинуть на задворки своё “Я” и “Я” Владика, окончательно утонуть, захлебнуться в материи, чтобы это безумное, буйное, вечно неспокойное и куда-то попусту стремящееся “Я” наконец-то затихло и умерло; а взамен пришел бы расслабленный и немой покой.

– Скоро заживем как следует, – возбужденно говорила Слепова вросшему в кресло Владу. – Ещё немножко и нам ничто не будет угрожать, никто нас не обидит.

Влад, не отрывая безжизненного взгляда от телевизора, кивнул; и из его слипшихся волос тут же выпали две юркие мокрицы; они на секунду замешкались, но, быстро осознав, что потеряли своё жилище, суетливо скрылись где-то в недрах дырявого кресла. Зинаида, шаркая варикозными ногами, подошла к сыну, поцеловала его в холодный лоб и добавила:

– Уже почти всё собрала. Столько лет работы... И это всё для тебя, моё солнышко. Только для тебя.

Мерно разлагались дни. Отключили воду, а вскоре и свет; в очередной раз грозились убить и выгнать на улицу сумасшедшую семейку соседи, но всё это многообразие шума долетало до Влада неразборчивым, смутным эхом. Слепов смотрел на черный квадрат телевизора, а в голове его было туманно и пусто: мысли совсем ослабли и лишь изредка, где-то на самом горизонте сознания показывали свои расплывчатые силуэты. И даже внутренний голос, ранее звонкий и беспокойный, теперь совсем замолк; а разноцветные, пестрые сны о деревне больше не пьянили душу. Влад словно ушел куда-то очень далеко – в какие-то мертвые, запустелые земли, где никогда не зажигается солнечный свет и откуда нет пути обратно.

Вскоре мусор стал основательно заваливать и комнату, в которой сидел Слепов. Словно утопающий в канализационных водах, Влад засыпался старыми, негодными, гниющими вещами. Сначала погрузились в мусор ноги, после скрылись под тлетворной грудой плечи. Чуть позднее зловонная стихия откусила половину телевизора, а затем проглотила его целиком. Не успел Влад моргнуть, как с головой занырнул в помойный мрак. Наступило полное затмение – вся квартира была до верхов набита всевозможным хламом.

Темнота и нервное шуршание насекомых окружили пятнадцатилетнего юношу со всех сторон. Но это не вызвало у него ни страха, ни тошноты, ни отвращения. И Влад за ненадобностью больше зреть закрыл глаза и изучающе прислушался. Где-то со стороны кухни донесся отчетливый звук – то сына звала к себе мать. И Влад, чуть наклонившись вперед, выставил перед собой руки и, словно странный, мохнатый зверек, впервые за несколько лет покинул кресло и стал рыть сквозь черноту тоннель...

V

Лабиринт

Влад встретился с матерью на кухне, ощутил её гнилостное дыхание и прижался к теплым телесам. Зинаида чмокнула сына в слепые глазки и, ласково гладя его по темечку, начала приговаривать:

– У нас всё получилось. Как я и обещала! И теперь мы наконец-то с тобой встретились. По-настоящему, Владик. Понимаешь? По-настоящему! Ты только не переживай, Владичка. Больше вообще не надо ни о чем переживать. Всё позади… Мама всё сделала.

– Я ничего не чувствую. Я больше ничего не хочу, – пропищал в кромешной темноте Слепов, ощущая, как по его лицу карабкается жирный таракан.

– Тише, тише, моё золотце. Это же хорошо. Очень даже хорошо.

Затем Слепова нащупала в штанах вздувшуюся упаковку с йогуртом. Она мигом выудила её из кармана и стала кормить Владика с указательного пальца: нужно было задобрить сына, подсластить его адаптацию к новому, покойному миру. Юноша урчал и облизывался – йогурт оказался очень вкусным.

– Теперь здесь нужно всё обустроить. Как следует обустроить, Влад. Как мы умеем! Да, Влад?

– Да, мама.

Следующие несколько месяцев Слеповы занимались облагораживанием своего вновь приобретенного, заново осмысленного жилища. Они, разрезая лапами слои мусора, день и ночь усердно рыли разнообразные ходы и в итоге сумели создать целую систему туннелей – этакий лабиринт, обеспечивавший их всем необходимым для подземной жизни. Зинаида была крайне довольна результатом.

Лабиринт состоял из двух мусорных этажей. На первом находились вертикальные отнорки и извилистые кормовые ходы, простиравшиеся от бывшей ранее кухни до самой спальни; они строились специально для ловли тараканов и прочей заплутавшей и незначительной живности. А на втором этаже, в той комнате, где до полного завала сидел на кресле Влад, теперь располагались отсеки с запасами пищи и главная нора – гнездо, где мать с сыном спали. И на этом же уровне, но чуть поглубже был заточен Обрубыш вместе с остатками выживших кошек. Однако между жертвами и убийцей была возведена непроходимая стена из мусора; так что старому псу приходилось довольствоваться лишь ленивыми насекомыми и неосмотрительными крысами.

К тому же были созданы пути отхода на случай появления неприятеля и запасное гнездо для сна, обустроенное в том месте, где когда-то была ванная. Там же хранились запасы с питьевой водой. Зинаида продумала всё. Она долго рисовала этот безумный чертеж в своей бурлящей голове и всегда знала – настанет тот день, когда материализуется мысль и, оцепенев, дойдет до полной неподвижности. В итоге так и случилось – лабиринт расползался змеистыми корнями по всей квартире, врастал в голову и бурил в ней ходы, убивая всё, что ещё хоть как-то подавало признаки жизни. Больше ни о чем не нужно было думать.

Одним днем Влад наловил целую кучу тараканов и, набив насекомыми рот, нес добычу матери. Вышел неплохой улов. Множества колючих лапок скреблись о слизистую щек; кто-то задыхался в вязкой слюне, другие норовили провалиться в черную пропасть горла и сбежать из мокрой темницы. Но Слепов зажимал гортань и дышал осторожно – он уже успел научиться всем тонкостям этой тараканьей охоты, основная сложность которой заключалась не столько в поимке, сколько в переноске добычи.

Вскоре Влад провалился в гнездо, где его дожидалась мать. Она сидела на газетках, служивших подстилкой для сна, и держала в руках кастрюлю вместе с деревянной толкушкой. Юноша подполз к матери, учуял её и, осязательно определив положение емкости, сплюнул туда свой улов. Зинаида тут же начала неистово давить тараканов до состояния густого, сочного пюре. А Влад стал настраиваться на трапезу и причмокивать. Ещё немного и ужин был готов. Не самое, конечно, приятное и питательное блюдо, но кроме кошек и Обрубыша, которых решили приберечь на черный день, больше есть было нечего – все те запасы, остававшиеся со времен помойных вылазок, давно кончились.

Когда перемолотые насекомые уже растворялись в желудках, Влад сказал:

– Спасибо, мама. Было вкусно, мама. А что теперь мне нужно сделать?

– Тсс, – прошипела Зинаида и прислонила свою шершавую ладонь к губам сына. – Больше не нужно говорить, Владик. Мы же перестали видеть. И нормально! А теперь перестанем говорить. Это нам ни к чему. С этого дня без слов, Влад!

Слепов одобрительно промычал, лег на подстилку и, свернувшись в позу эмбриона, мгновенно заснул; и ни одно сновидение не потревожило его. Владу уже давно ничего не снилось. Он спокойно засыпал, а просыпался лишь с тупым осознанием вычеркнутого отрезка времени. Всё было хорошо. Лабиринт прорастал всё глубже, чернота густела; а Влад ничего не говорил, ничего не видел и ни о чем не думал – и в движении, и в бездействии он крепко спал, убаюканный лилейным шуршаньем насекомых.

VI

Враг

Но как-то раз, в один из хтонических дней, эту сонную, сгнивающую идиллию потревожило странное происшествие. Всё началось с того, что однажды ночью до спящих Слеповых донесся какой-то верещащий звук. Он пронесся по одному из тоннелей и, просочившись в гнездо, разбудил Влада и Зинаиду. Затем раздался приглушенный лай, а чуть позже – вой. Слепова передала ультразвуковой сигнал Владу, выражавший её желание проверить, что стряслось, и осторожно поползла к Обрубышу и кошкам. Юноша всё сразу понял: после отказа от слов ему с легкостью удалось перестроиться на новый способ общения, который как-то естественно вытек из его преображенной природы. Когда же Зинаида вернулась, то звуками объяснила, что никого чужого не заметила и что все жильцы на месте.

Через день ситуация повторилась. И снова оказалось, что погребенные запасы в целости. Однако была одна странность, не дававшая полностью расслабиться и вновь погрузиться в тихое тление, – Обрубыш, за время заточения уже смиривший свою горячечную тягу к крови и свой буйный, мятежный нрав, вдруг начал выть. А выл он страшно, протяжно и даже безумно. Слеповы не смогли дать этому парадоксу разумного объяснения, но кое-как всё же заснули, надеясь, что проблема сама собой сгниёт в каком-нибудь темном углу и больше их не потревожит.

Следующая неделя прошла мертвецки тихо и спокойно. Никто не выл и не подавал признаков жизни. Казалось, непробудная гармония восстановилась. Но внезапно из глубины раздался бешеный крик – дикий, клокочущий вопль Обрубыша, взывавший о помощи. Зинаида быстро протиснулась грузным телом в тоннель и поползла на звук. Когда она приблизилась к обезумевшим от ужаса кошкам, то быстро поняла – на этот раз кто-то точно пропал. Исследовав местность, Зинаида обнаружила следы расправы; от жертвы остались лишь клочки шерсти и кусок хвоста. Также стало ясно, что неприятель сделал собственный подкоп: он словно передвигался по своим путям, по личному теневому лабиринту, при этом не вползая в тоннели Слеповых. Затем Зинаида проверила Обрубыша. Он очень тяжело и рвано дышал; и было слышно, как густая слюна вытекала из его раскрытой пасти. Всё это сильно озадачило Зинаиду. И тогда ей cо страхом пришлось признать тот факт, что в её доме завелся враг – некто неведомый, незримый, точно вылезший из пугающей трансцендентности и сразу же посягнувший на онемелый покой Слеповых.

Вскоре началась настоящая подземная война. Постоянно пропадали кошки, а тихий убийца оставался незамеченным. Он был непредсказуем, осторожен и всегда наносил удар, когда этого никто ждал. Слеповы пытались его подкараулить, засыпали сделанные им тоннели, возводили дополнительные мусорные стены для защиты кошек, но всё тщетно. Как только казалось, что враг ушел, он тут же оголял хищные зубы и утаскивал во тьму новую жертву. Спустя месяц все кошки уже были съедены. Оставался лишь Обрубыш – старая и обессиленная такса, в отчаянии срывавшая связки. Пес не замолкал ни на секунду, скулил и хрипел из последний сил, потому что знал – смерть близка и его сожрут следующим.

Зинаида уже смирилась с потерей кошек и с тем, что эту войну ей не выиграть. Оставалось лишь надеяться на милость этой потусторонней твари – на то, что она убьёт последнюю жертву и уйдет в ту необъяснимую плоскость, откуда и пришла. Влад же был сонливо-нейтрален к происходящему. Он просто исполнял приказы матери, ел, спал… От него уже мало что осталось – только имя и странно ведущее себя тело. Настоящий Влад давно ушел, провалился и возвращаться не собирался.

Обрубыш, словно верещащая сирена, продолжал выть. Время текло, лабиринт покрывался цвелью. А Зинаида не могла заснуть; после нервных дней и ночей, после всей этой череды ошибок ей не удавалось вернуться в прежнее состояние абсолютной безжизненности. Но главное, что не давало ей увязнуть во сне, был изменившийся вой Обрубыша. В привычной протяжности и жалостливости этого непрекращающегося звука появилось нечто новое – какая-то жалящая, сверлящая слух нотка. Пережив месяцы агонического ужаса, облившись терпкими ручьями пота, пес стал издавать отчетливый, точно выпуклый и вместе с этим до безумия пронзительный страх смерти. И это было самое отвратительное: с такой болезненной мелодией в ушах просто невозможно спать.

Не выдержав этого омерзительного воя, Зинаида приказала Владу заколоть Обрубыша, но после не тащить его тело в нору, а просто оставить там же в качестве дара – подношения неведомой сущности. Слепова дала сыну ржавый ножик и отправила его совершать жертвоприношение. Влад юркнул в тоннель и покорно пополз к беснующемуся Обрубышу. Звуки всё громче и громче взрывались во тьме, ударяясь о зловонные стены лабиринта. Но как только Слепов оказался почти у мусорный клетки пса, тот внезапно замолк. Стало мертвецки тихо – Влад от неожиданности замер. И вдруг выскочил, словно появившись из неоткуда, кто-то большой и быстрый. Он вонзился в живот Обрубыша, показательно вспорол его и резким, отточенным движением бросил пса к перепуганному Владу. Массивная и безжалостная тварь впервые показала себя и, оскалив пахнущие свежей кровью зубы, теперь стояла прямо на против Слепова.

И Влад вдруг ощутил всеми своими оставшимися органами чувств, что это тот самый друг – некогда крохотный и сморщенный грызун, которого Слепов приручил, а после бросил в заляпанной банке, предпочтя ему телевизор. Картины прошлого вихрем пронеслись в обнищавшей голове юноши. И Влад неуклюже попытался приблизиться к когда-то близкому ему существу. Но жирная, огромная крыса, уже сожравшая почти всех жителей помойной квартиры, тут же ощетинилась. Ещё мгновение – и она набросилась на Влада.

VII

Окно в жизнь

Раздался резкий, истошный крик: Слепов в последнюю секунду сумел отпрыгнуть, но крыса успела вцепиться ему в ногу. Влад визжал, а зубы всё глубже впивались в его плоть. Тревожно зашуршали тысячи тараканов и клопов; пахло потом и смертью. Но сжав в худенькой и недоразвитой ручке нож, юноша воткнул лезвие в друга. Крыса разжала челюсть – Влад рванул в тоннель. И началась погоня.

В панике Слепов путал пути, хаотично нырял из тоннеля в тоннель и безумно суетился. На какое-то время ему даже показалось – крыса потеряла его и отстала. Но вдруг он столкнулся с какой-то мусорной стеной лабиринта и, не успев развернуться, стал рыть сквозь неё. Мусор, насекомые и грязь летели прямо в лицо Влада, застревали под ногтями и засыпались в тонкую прорезь слепеньких глаз. Сердце страшно колотилось. И внезапно в глухой темноте раздалось клацанье зубов – усатая смерть металась где-то рядом. А юноша изо всех сил всё рыл и рыл, уже окончательно потерявшись в пространстве бездушных схем лабиринта.

Вдруг Влад врезался во что-то, сильно ударившись лбом. Под давно слипшимися веками мгновенно зажегся свет, и Слепов, словно ослепленный в ночи зверек, опешил и застыл. Тут же откуда-то сзади раздался ужасающий рев – убийца отыскал свою маленькую жертву и на всех парах уже мчался к ней. Не сбавляя скорости, крыса прыгнула на юношу. Влад рефлекторно отскочил чуть в сторону. И жирная туша со всей скорости влетела в окно, пробила его и, покинув квартиру, упала со второго этажа прямо на голову дяди Гриши.

– Бля-я-я! – заорал тот, в ужасе вскочив со своей зеленой скамейки.

Посыпалось битое стекло. Влад ничего не понял, но продолжал завороженно стоять на месте, удивляясь странному свечению под закрытыми глазами. Где-то через минуту появилась перепуганная Зинаида, она торопливо передала несколько обеспокоенных звуковых сигналов. Но Влад не услышал и даже не заметил её: настолько притягательным был этот свет, теплом растекавшийся внутри. Слепов вернулся в безжизненное, немое тело только тогда, как мать дала ему пощечину. Юноша, как душевнобольной, закивал головой и уполз обратно во тьму. Зинаида быстренько засыпала окно мусором и по пути до спальной норы несколько раз ультразвуком отругала сына за непослушание и раз и навсегда запретила ему подползать к окну. Но после она, конечно, пожалела его и очень обрадовалась, что её Владик остался жив, а поганая тварь сдохла и больше не сможет терроризировать квартиру.

Однако на этом потрясения юноши не закончились. Когда он вернулся в нору, то сразу ощутил резкий запах крови – это источал умирающий, с частично выпотрошенным животом Обрубыш, которого Зинаида уже успела притащить вместо тараканов на ужин. Влад подполз к псу и отчетливо услышал, как тот слабо поскуливает и хлюпает мокрым носом. Но Обрубыш больше не выл и словно пришел к какому-то обессиленному смирению; а его худые лапы уже подергивались во мраке так, словно он куда-то бежал – уносился прочь в новую, неизведанную плоскость. Влад не мог разглядеть иссушающую его смерть, но будто осязал её, чуял и слышал: в тот момент она была настолько явной и отчетливой, что у юноши укололо сердце, а под сожмуренными глазами выступила влага. Но тут подползла Зинаида и, ударив со всего размаха Обрубыша деревянной толкушкой, проломила ему череп, а после с радостью звуковыми волнами объявила – пора приступать к трапезе.

Слепова копошилась во внутренностях пса, отрывала кусочки плоти и, слюнявясь от удовольствия, запихивала их в рот. А Влад впал в ступор, потерянно замахав головой. Тогда Зинаида обмакнула палец в струящуюся из трупа Обрубыша кровь и дала сыну облизнуть, чтобы разыграть его аппетит. Но план провалился – Влада сразу же стошнило. Впервые за долгое время он ощутил чувство отвращения, осознание неправильности и тут же за это поплатился, получив сильную затрещину от матери. Пришлось есть.

Каждый кусок с трудом глотался и подолгу застревал в горле, перед тем как провалиться в желудок. Всё естество Влада словно отторгало этот процесс, но страх получить ещё один подзатыльник заставил довести дело до конца. Вскоре Обрубыш был полностью обглодан. Зинаида зевнула, улеглась на подстилку из газет и приказала Владу лечь тоже. Пришло время спать. Юноша лег, свернулся, как обычно, калачиком и тут произошло самое странное – он не мог заснуть. Под глазами вновь зажегся оранжево-красный свет и, словно сияющий страж, преградил путь в мир мертвых; а в ушах зазвучал вой, – тот страшный, измененный в последние дни жизни вой Обрубыша. Влада это всё очень встревожило, потому как раньше он с легкостью переходил из повседневной и глухой дремоты в состояние отупелого сна. А теперь что-то завозилось внутри. И Слепов стал ворочаться, затыкать пальцами уши и давить на слипшиеся глаза. Но это не помогало, а только больше бередило его давно закопанную душу. Так продолжалось, пока мать не пнула сына ногой. Тогда чары словно спали, и Влад хоть и с трудом, но сумел погрузиться в сон.

Но даже после погружения Слепова не отпустило: внезапно в его опустелой голове начали появляться смазанные, отрывочные образы. Они, точно цветные осколки разных форм и размеров, беспорядочно разлетались в сознании Влада. Неожиданно всплыло красное лицо отца, а за ним показались шумящие деревья, возносящийся в небо дым от костра, жужжащие оводы, шелестящая на ветру крапива… А затем проявилось ощущение какого-то движения – Владу виделось, как он роет сквозь темноту куда-то вверх. Юноша с легкостью бурил податливый чернозём своими когтистыми и широкими лапами. И вдруг густую черноту разрезал яркий луч. Слепов остановился в изумлении: всё его мохнатое тельце задрожало от страха неизвестности. Но Влад сумел преодолеть себя и вылез наружу. Теплые, искрящиеся лучи упали на его черную макушку. Он поднял слепенькие глазки вверх и сквозь мутную пелену увидел что-то очень большое, круглое и ужасное яркое. Ему сразу захотелось потрогать эту ослепительную желтизну, зарыться в неё, смешаться с ней и никогда не возвращаться под землю. Но Влад делал только первые шаги в этом новом мире и был очень неуклюж. Зеленая травка щекотала его шерстяное брюшко; а приветливый ветерок пушил искрящуюся шерстку. Но внезапно какая-то прямоугольная тень словно закрыла небо. Влад сжался, съежился при виде этого неясного затмения – и вдруг проснулся.

Он вновь оказался в темном лабиринте; рядышком храпела мать; гниль витала в спертом воздухе; а в толщах мусора шумно копошились колонии насекомых. И Владу стало дурно: в тот миг вся эта мертвая, распадающаяся форма присутствия, наличествования перестала казаться ему спокойной и естественной. Что-то изменилось внутри Слепова; что-то вдохнуло в него подлинную жизнь, от которой он в страхе всегда отворачивался. Тусклый свет озарил сырые потемки Влада; и юноша разом осознал – нужно во что бы то ни стало возвращаться из тех дальних и запустелых земель, где никогда не восходит солнце и где нет движения, нет жизни.

VIII

Рождение

Влад потерял аппетит, стал плохо спать и постоянно получал подзатыльники от матери. Как-то он попробовал поговорить с ней о наболевшем, но очень быстро понял – это ни к чему хорошему не приведёт. Поэтому Слепов решил пока что подождать, хорошенько осмыслить происходящее, а с матерью вести себя как прежде – омертвело и спокойно. С Зинаидой он был просто лениво функционирующим под грудой мусора телом, а наедине с собой – тем, что можно назвать человеком. Тело ловило тараканов, выполняло приказы, испражнялось, питалось и спало, а человек думал, чувствовал и ужасался.

Порой Владу удавалось улизнуть от матери и какое-то время побродить в одиночестве по лабиринту. Юноша осязал мусорные стены витиеватых и пустых тоннелей, вдыхал зловония и чувствовал сильный, но неопределенный страх. Это чувство, отчего-то связанное со смертью Обрубыша, шевелило мысль, учило её заново двигаться. И Влад двигался, но постоянно упирался в какую-то плотную и высокую стену. Она быстро вырастала перед живым стремлением мысли и не пускала дальше.

Тогда Влад погружался в прошлое и силился достать из пыльной памяти утерянные воспоминания и ощущения. Это давалось с большим трудом; с легкостью в голове обнажались лишь события и чувства недавно минувших дней. Влад постоянно слышал клацанье клыков за спиной, чуял металлический запах крови и, конечно, под покровами век видел красно-оранжевый свет. Ему очень хотелось вернуться к тому месту, где произошло это внезапное озарение, но строгий, даже жесткий запрет матери пугал Слепова. К тому же это было сложно сделать так, чтобы при этом остаться незамеченным. Но вскоре Влад, не сумев побороть своё упрямое желание, всё же решился на отчаянный шаг.

Где-то около года он имитировал смерть и вел себя как послушная машина – безропотно глотал тараканов, был во всем податлив, кроток. И очень глубоко – там, куда не пролезет мать, – хранил сокровенные, теплые чувства, которые все долгие месяцы, словно тлеющие угли, раздувал, не давая им погаснуть. Спустя год Зинаида уже ни в чем не подозревала сына: Влад полностью вернул её доверие. Однажды Слепов уткнулся носом в жирный, маслянистый бок матери и издал череду робких звуковых сигналов, сообщавшую о желании спать отдельно, в запасной норе, где хранились остатки питьевой воды. Зинаида немного напряглась, но потом разрешила. Её заплесневелый мозг, всё же сохранивший какие-то остатки вкрученных в него изначально материнских инстинктов, объяснил подобный порыв сына, как нормальное стремление ребенка обособиться – вырыть себе свой собственный скромный лабиринтик. Во всяком случае, это не выходило за мусорные рамки, а потому Зинаида решила – сынок заслужил немного личного пространства.

Раз в несколько дней Влад спал в отдельной норе. Поначалу он просто мечтал, представляя свою встречу с этим таинственным светом и не решался действовать. Для Слепова это было чем-то сакральным, – чем-то таким, что стало самым важным и благодатным в его гниющей жизни. Было сложно просто так взять и отправиться к спасительному окну. Влад очень боялся, что свет его не примет и больше не согреет нежно растекающимся теплом. Но настал тот день, когда юноша напряг хиленькое тело, подстегнул свой расшатанный дух и, вытянув на встречу непроглядной черноте тощую шею, двинулся в путь.

Очень осторожно Влад влез в тоннель и, стараясь даже не дышать, пополз. Зинаида тем временем уже спала глубоким, замогильным сном: по всему лабиринту разносился её булькающий храп. Каждый метр давался Слепову с неимоверным трудом – ужас осознания того, что мать может проснуться, словно до крови прокусывал беспокойное сердце. А когда Влад преодолел половину пути, то обмок так, будто на него вылили несколько ведер воды. Но оставалось ещё самое сложное – самому прорыть по памяти тоннель, который Зинаида заделала ещё год назад после происшествия с крысой. Набрав в легкие спертого воздуха и проглотив пару капель пота, Влад принялся за дело.

На удивление мусорная почва оказалась податлива. Юноша ловко разгребал завалы, бесшумно и быстро продвигаясь вперед. Ужас стал понемногу отступать; в зябкой душе расцветала надежда. Казалось, искрящийся лучик вот-вот разрежет мрак – и Влад будет спасен. Но внезапно Слепов уперся носом в холодную, точно угрожающую и смеющуюся над ним стену. Паника тут же одолела Влада. Он стал суетиться, пытаться прорыть чуть правее, чуть левее. Но всё напрасно – это был тупик. Позабыв про все предостережения, Влад начал хаотично копать во все стороны, шуметь, бренчать, торопиться. Но везде его ждала лишь высокая, неприступная стена. И отчаяние, словно тяжелая, грозовая туча, зловеще нависло над ним.

Из глубины донеслась звуковая волна проснувшейся Зинаиды, но Влад не услышал этого. Он продолжал упорно рыть, оскабливая пальцы в кровь. В какой-то момент ему показалось – лабиринт не хочет его отпускать, специально воздвигает перед ним стены и тянет, засасывает обратно в непробудную тьму. Зинаида подала ещё одну волну; на этот раз Влад услышал зов матери и в безумном ужасе замер. Он понял – настал его конец. Мать, словно огромная личинка майского жука, медленно, но верно ползла к сыну. В отчаянии Слепов сделал ещё пару рывков; и вдруг – под сенью век зажегся тот самый свет. Влад продвинулся чуть вперед, зачарованно выставив перед собой руки на встречу льющемуся потоку тепла, и выпал из окна со второго этажа.

Сильно ударившись о землю, Слепов оказался во дворе дома. С лавки резко подскочил дядя Гриша и что-то неразборчиво пробубнил себе под красный нос. На улице только светало. Влад опасливо поднял голову и тут же изумился – его загноенные, слипшиеся и всегда сомкнутые глаза теперь были открыты, и он хоть и с трудом, но мог видеть. Буйство пестрых красок стремительным потоком влилось в его воскресшую душу, заполнив её доверху. И ему мгновенно вспомнилось лето в деревне – все те сложно уловимые, словно витающие между мирами чувства. Но теперь это состоянию усилилось, и Влад не мог наглядеться на зеленую травку, на желтую лопатку, оставленную в песочнице, и на сверкающие в лучезарном свете бутылки под опухшим дядей Гришей. Но особенно его взгляд приковало огромное, жадно сияющее в рассветной чистоте бирюзового неба солнце.

Влад никогда не ощущал себя так счастливо, как в тот миг. Поглощенный азартом первооткрывателя, он решил отправиться изучать этот неизведанный, солнечный и живой мир. Нечто, отдаленно напоминавшее человека, на четвереньках поползло по двору. На улице было совсем безлюдно; от земли тянуло приятным холодком. Мир просыпался, и лишь дядя Гриша слегка недоумевающе следил за Владом и икал. Юноша принюхивался, присматривался и, всему дивясь, двигался вперёд – куда-то туда, где всегда восходит лучистое и влекущее за собой солнце. Вскоре Влад оказался чуть за пределами родного двора и, выскочив прямо на асфальтированную дорогу, вновь поднял слезящиеся глаза к солнышку. Раздался какой-то громкий, гудящий и быстро нарастающий звук. Влад обернулся, оцепенел от неожиданности – и в ту же секунду был сбит несущейся на всей скорости машиной.

Череп юноши, словно перезрелая ягода, раскололся; во все стороны фонтаном ударила кровь и алыми лужицами растеклась по асфальту. Машина слегка притормозила, но затем вновь набрала скорость и быстро скрылась за поворотом. Кровь весело запузырилась и заблестела на пыльном асфальте. Влад рефлекторно подрагивал ногами и руками. А парной ветерок нежно обдувал клочья волос, развевавшихся на разбросанных повсюду маслянисто-розовых кусках черепа. На запах крови из придорожных кустов тут же выбежала, выгибая костистую спину, одноглазая сука. Она осторожно подошла к сочащемуся трупу и, недолго думая, стала с аппетитом лакать кровь из раздробленной головы Влада.

В разбитом окне мусорной квартиры показалось уродливое, зеленоватое, покрытое несколькими слоями грязи лицо Зинаиды. Слепова всё видела и злобно стучала гнилушками зубов. Вскоре она скрылась, но уже через несколько минут выползла из подъезда с каким-то большим и черным пакетом, болтавшимся у неё во рту. Проползя мимо дяди Гриши, она направилась к сыну – к своему дорогому, любимому Владику. Как только одноглазая собака заметила грозно приближавшуюся Зинаиду, то быстро подняла запачканную в крови морду и, поджав хвост, умчалась обратно в кусты. Одинокий труп сына встречал свою мать.

Когда Слепова прикоснулась к ещё теплому телу, то ни одна складка на её лице не дрогнула. Она продула черный пакет и стала сосредоточенно собирать в него ошметки мозга. Вдали уже загудели машины; откуда-то донеслись приглушенные голоса; и Зинаида начала торопиться. Пришлось даже оставить несколько кусков плоти запекаться на асфальте. Но особенно Слепову разозлил тот факт, что сам труп никак не помещался в пакет. После нескольких неудачных попыток Зинаида с горечью пришла к неутешительному выводу – не смотря на все неудобства, всё-таки придется тащить тело сына за ноги.

По двору лениво потянулась алая дорожка: из расквашенной головы Влада всё ещё струилась кровь. Зинаиде казалось – у окон многоэтажного дома уже стоят люди и подглядывают из-за штор. Но она не поднимала головы, она всегда смотрела только вниз, в землю и знала – правда на её стороне, сама сущность, сам фундамент этого мира целиком и полностью на её стороне.

– М-да, м-да, – мокро обсосав каждую букву, пробурчал дядя Гриша вслед скрывшейся за подъездной дверью Зинаиде и снова заснул.

Слепова дотащила труп сына до второго этажа. Замшелая дверь, словно ветхие ворота, ведущие в сонное, мертвое царство, с грохотом захлопнулась. Под возбужденный шелест насекомых Зинаида вползла в тоннель, а после швырнула тело Влада к остальному мусору – к другим особо ценным и дорогим для неё вещам.

Лабиринт продолжал разрастаться. Назойливо гудели мухи; суетливо копошились под толщей хлама тараканы и клопы. А гниль усыпляюще разносилась по витиеватым и поросшим плесенью ходам. Было темно, спокойно и неподвижно. А снаружи по-прежнему горело в бирюзовой вышине яркое солнышко – одинокая звезда, манящая всех живых и отпугивающая мертвых.