Крот и Музы

Глава 1

Рваные пивные банки на железных прутах колыхались от ветра с тревожным грохотом. Они отпугивали кротов.

Алёхин не знал, откуда у него это берется. Это всегда было неожиданно, предсказать невозможно, невозможно себя заставить. Его словно пронзало молнией кристально чистого осознания. Яркая картина перед внутренним взором, что полностью затмевала банальность момента. Этот внезапный образ всегда поражал Алёхина своей четкостью и глубиной, словно та первая падающая костяшка домино, что запускает хитроумную и невыносимо длинную комбинацию, где одно цеплялось за другое, постепенно открывая спрятанную картину, картину, что сама собой превращалась в историю.

И абсолютная уверенность, ни грамма сомнения, что это оно, то самое, так и надо. И ослепительный укол короткого счастья в награду. Нет ничего столь чистого, прекрасного и, при этом, безвредного. Такого эффекта не достигнешь посторонними средствами.

Воистину, нет ничего лучше прихода творческого вдохновения. Алехин и жил, по сути, только вот ради таких вот моментов. Это лучше всего. Лучше любви. Любовь постепенно превращается в рутину, вдохновение же, всегда, как в первый раз.

Нейрофизиологию процесса Алёхин представлял себе слабо. Возможно, в момент вдохновения твой мозг пронзает сильный разряд, образуя новый когнитивный паттерн? Cияя в томографе, как гирлянда на Рождество? А гормональные впрыск счастья после это приз, за решение задачи, о которой ты не подозревал? И таким образом в подсознании, из прошлого опыта, куется будущее новых возможностей? Кто знает. Алехин не был специалистом по когнитивным дисциплинам. Алехин был специалистом по вдохновению. Алехин был писателем.

Со стороны это выглядело божественно, о да. Особенно, если умело подать. Сам же Алехин легко мог объяснить с чего вдруг кроты. Это вам не нейрохимия, тут никаких секретов. У Алехина на лужайке возле дома завелся крот. Никогда не было и вдруг. (Вообще, Алехин к таким внезапным уколам хаоса относился крайне чувствительно). Проклятый крот перепахал ему весь газон. И рыл, и рыл, что ему там надо было, черт побери, что там такого было особенного? А творческий процесс у Алехина был поставлен таким образом, что он часто ловил приходы вдохновения, гуляя босым по траве на лужайке за домом. Соединяя таким образом небо и землю, но не суть. Омерзительные кротовины портили всю, такую важную картину умиротворенного уединения, где каждая мелочь была наполнена смыслом, что он так тщательно себе сконструировал. И теперь вместо неба, надо было постоянно смотреть себе под ноги, чтобы не влезь в очередную кучу. Какое уж тут вдохновение? Хуже еще, то что его собака, Бунин, отнесся к кроту еще более нервно, чем Алехин, и то, что не перекопал крот, перекопал пес, в безуспешных попытках поймать крота. Через пару недель лужайка выглядела так будто ее разбомбили. Алехин постепенно перестал думать обо всем кроме крота. Что, несомненно, сказалось на работе, книга которая вышла во время кротового кризиса продавалась плохо. Сначала Алехин пытался справиться сам. Позвольте, это же просто крот. Слепой грызун, тупой как пробка. А он человек разумный. Король биосферы, венец творения и т.п. Что, человек не может победить какого-то крота? Ха! Алёхин все себе представлял, не тем не менее, все равно стал искать ответы в сети. Проблема стояла, не сказать, чтоб остро, со всей этой урбанизацией и роботизацией сельского хозяйства. Алехин докопался, как тот крот, до каких-то мертвых садоводческих форумов, с закрытыми ветками обсуждений. Там он и прочитал про банки. И множество других советов. Например, помочиться в норку, это Алехин первым делом исполнил с наслаждением. Ах, если бы все так было просто в жизни. Потом пытался выкурить, поджигая пропитанные бензином тряпки. Пойди его еще найди, тот бензин сейчас. Все что Алехин достиг этим, он осознал, какой лабиринт вырыл там этот чертов землекоп. Огонь со свистом засасывало внутрь норы, а потом он вдруг вырывался факелом из другой дыры, совершенно непредсказуемо. Алехин обжег руку, подзабыв уже, какая же горючая штука этот бензин. Да, а банки на прутах должны были, по идее, сообщать тревожную вибрацию внутрь почвы, заставляя крота нервничать и покинуть это место. Как будто это не крот, а девица на месячных. Чушь собачья. Плевал крот и на бензин и на пивные банки. Двор стал похож на свалку. Алехин не мог творить. Его вера в человеческий гений несколько пошатнулась. Можем, значит, на выходные в космос сгонять, а с кротом сладить не в состоянии? Хорош прогресс! Алехин сдался и позвонил профессионалам. Приехали профессионалы. Они втыкали в землю какие-то щупы, пускали какие-то инфразвуковые сигналы в грунт, заливали какую-то дрянь в норы. Главный их непрерывно болтал, сыпал дебильными шутками, доведя до белого каления, не только Алехина, но и Бунина, который цапнул его за ягодицу. Скандал пришлось заминать кэшем. После профессионалов трава на лужайке стала жухнуть. А крот все это время никуда не уходил, каждый день радуя новыми кучами.

Это было поражение. Алехин диагностировал у себя первые признаки депрессии.

Решение подсказал один случайный дед, с которыми Алехин поделился своими кротовыми проблемами в пабе. Дед сказал, что надо снимать газон, под него класть сетку, а поверх стелить новый. Только так. Деду было 118 лет, и еще он сказал, что человечество ничего не придумало лучше пинты Гиннеса.

Алехин так и поступил, терять уже было нечего. Перестелил газон. Взял модный, биолюминесцентный, трава светилась ночью голубоватым светом. Вот так Алехин победил Крота, античный эпос, последний подвиг Геракла. Он улыбался, представляя, как этот мелкий гаденыш, ночью пытается выползти на поверхность, упирается рылом в сетку и ничего не понимает. Пробует в другом месте. И в другом. А потом дохнет, гаденыш, там у себя в норе, совершенно обессилев. Так-то. Эволюция не шутки. Но все это встало в копеечку, конечно. Совершенно незапланированные траты. И если сопоставить масштаб крота и всего остального, то победа была, несомненно, пиррова. Так что некоторым уважением к этому виду млекопитающих, несмотря на всю злость, Алехин, все же, проникся.

А потом вдруг в сознании всплыли эти гремящие банки. И Алехин сразу понял, что это хорошая книга.

Он нацепил агменты и сказал заветную фразу.

Реальность вокруг него свернулась. Алехин не у себя в саду сидел, он восседал на мраморном троне в развалинах эллинского музея. Белые колонны подпирали безоблачное небо, на остатках стен сквозь вьюнок проглядывали потёртые барельефы, где нагие люди совершали подвиги. В оливковой роще пели птицы. Возможно, под землей и кроты ползали, система была крайне чувствительна к таким вещам, но Алехин их, слава богу, не видел. Алехин смотрел на Парнас.

Пан заиграл на флейте. Парнас засиял.

Оттуда по, широкой лестнице до самого неба, к Алехину грациозно спускались Музы. Ноги их не касались старинных ступеней в оспинах времени, туники величаво развивались на несуществующем ветру. Они что-то весело обсуждали между собой, поворачивая к друг другу мраморные лица с молочными глазами без зрачков.

Музы выстроились полукругом перед Алехиным, со всеми своими лирами, свитками, мечами, посохами и прочими атрибутами жанровой принадлежности наперевес и Каллиопа, старшая среди них, начала:

Стив, наш любимый обласканный медиа гений!

На зов твоего вдохновенья мы пришли как гроза

Ждем с нетерпеньем и трепетом новых шедевров!

- Рваные пивные банки на железных прутах колыхались от ветра с тревожным грохотом. Они отпугивали кротов - произнес Алехин.

Музы замерли, на миг превратившись в изваяния, анализируя. А потом заговорили все сразу:

О Боги, вы слышите эти гармонии вечные струны?!

Венценосный творец наш опять превзошел сам себя!

Строгая Каллиопа, держа наготове стилус и восковую табличку, призвала их к порядку:

Нет восторгам числа, но сестры мои говорите

Лишь по порядку суету пустозвонства отринув!

Музы закивали, соглашаясь. Они выходили из строя по одному и излагали свои видение озарения Алехина.

Эрато:

Трагично ослепший герой прозябает в унынье и мраке

Любимой не знает он внешность, лишь только голос волшебный

Алехин скептически скривился. Каллиопа сделал пометку.

Клио:

Слышу грохот доспехов эпохи подвигов славных!

Под непреступные стены тайно подкопы ведут

Алехин удивленно вскинул бровь.

Урания:

Норы кротовые, пространства странные двери

Трем астронавтам отважным чуждый разум открыл!

Алехин потер подбородок.

Полигимния:

Вулкан, вечность спавший, готов пробудиться ужасно

Семью наш спасает герой с ней судом разлучен был навеки

Алехин продолжал выразительно гримасничать. Каллиопа продолжала делать пометки. Они же его таргетировали, попутно. Одно другому не мешает.

Евтерпа:

С веснушками девочку влечет крот веселый во фраке

В подземное царство зверей, где магии доброй есть школа

Мельпомена:

Жертва славы былой, актер сильно пьющий к несчастью

Вернется ль на путь свой иль сломят злодейства судьбы?

Терпсихора:

Мир времен окончанья где, дев невинных и юных

Монстру страшному в жертву приносят жестоко

Талия:

Жизнь простую в деревне без смыслов излишних

В миг меняет случайное короля нефтяного наследство

Музы отстрелялись. Каллиопа посмотрела на Алехина:

Что видит автор в сюжете своем распрекрасном?

До этого, кстати, не всегда доходило. Алехин, подумал, что на этот раз выдал такой мощный ассоциативный ряд, что Музы немного потерялись в возможных повествовательных направлениях.

- Мальчик босой пред кротовыми норами замер… - начал было Алехин и чертыхнулся про себя. Ему совершенно необязательно было изъяснятся гекзаметром.

- Мне кажется, это детское воспоминание. Мальчик присел на корточки, перед этими банками. Он слушает, как они гремят, представляет, как там крот, под землей. А потом мальчик вырос. Но этот образ почему-то сопровождает его всю жизнь. Это что-то такое, что он потерял. Даже нет, это то, что и не имел никогда. Но всегда хотел обрести. Как-то так.

Каллиопа кивнула:

Сеанса завершенье мы благополучно рапортуем!

И Музы упорхнули обратно на Парнас. В руках у Алехина осталась их визитка: Олимпик-тек инкорпорейтед. Когнитивные решения для реккурентных нейроквантовых сетей. Алехин бросил ее в корзину.

Книга была опубликована через два часа. Таким образом, за свою карьеру Алехин написал около пятиста книг. Он не утруждал себя запоминанием точного их числа – напомнят, если надо. Поначалу, он даже пытался их сам читать, было дело. Но потом понял, что это совершенно не обязательно. Музы свое дело знают. Лучше читать Старых Мастеров. Гораздо больше пользы.

Начало продаж было бойким, новый газон отбился. Это оказался шпионский триллер в антураже Холодной войны. В подпольную ячейку диссидентов в Восточной Германии внедрялся агент секретной службы Штази. Диссиденты хотели прорыть ход под Берлинской стеной и сбежать на Запад. При помощи какого-то алмазного бура, который разработал для них слепой советский физик. Но потом он влюблялся в одну из заговорщиц. Не подозревая, что она тоже двойной агент.

Аннотация обещала головокружительные повороты сюжета.

Алехин перемотал на средину текста и наткнулся на сцену, где какого бедолагу волокут на допрос обнаружив, у него пивную банку из ФРГ. Алехин включил на свою пресс-конференцию, посвящённую входу нового романа.

- Почему вы вдруг решили обратится к истории двадцатого века? – спрашивала его какая-представитель книжного блога, название которого Алехин слышал в первый раз, - Это как-то связано текущей конъюнктурой на рынке?

- Слово “конъюнктура”, право, не очень точно описывает мой искоренений интерес к тому времени. Но если, как говорите существует и некая мода на 20ый век, тут вам, конечно, виднее, я мало читаю современной прозы, это не удивительно. История двадцатого века, была, есть и будет будоражить и наши умы и умы наших потомков. Ничего подобного, столь всеобъемлющего, больше с нами не случалось. Это были времена величайших трагедий и величайших же свершений. Конечно, по сравнению с нашим относительно спокойным временем, понятно, что современные авторы обращают свои взор на прошлое. Вообще, часто кажется, что легче разобраться в прошлом. Оно же уже прошло, а современность, еще Бог знает, куда вывезет. Ха-ха. Кроме того, - Алехин хлебнул водички, – это и моя личная история. Мои предки выходцы из России. В нашем семейном архиве сохранились письма, да, да, настоящие бумажные письма, написанные рукой, которые мой прадед писал моей прабабушке, когда он, в Советской Армии, проходил обязательную воинскую службу в ГДР. И кое-что в этом тексте очень личное. Только не спрашивайте, что, я вам не отвечу. Следующий вопрос.

- А откуда вы черпаете вдохновение? Что служит толчком, так сказать, что запускает тот процесс, в результате которого рождается ваша новая книга? (А это вообще кто?)

- Я бы хотел вам ответить как-то четко на этот вопрос, но не могу. Я не знаю, откуда это берется. Это всегда неожиданно, предсказать невозможно, невозможно себя заставить. Вас как будто пронзает этакой молнией кристально чистого осознания. Яркая картина перед внутренним взором, она полностью затмевает банальность момента. Этот внезапный образ всегда поражает. Поражает своей четкостью и глубиной, он словно та первая падающая костяшка домино, что запускает хитроумную и невыносимо длинную комбинацию, где одно цепляется за другое, постепенно открывая спрятанную картину. Могу только вот так, высокопарными аналогиями.

- Послушайте, господин Алехин, мы знаем, что вы мастер нагонять пафосу по любому поводу… - этих Алехин знал. Эти всегда тренировали своих ботов на провокации. - Всем известно, что всю современную литературу пишут компьютеры. Вот вы по две в месяц издаете. Человеку такое не под силу. На каком основании вы вообще можете называть себя писателем? Потому, что мы все видим ваш профиль, где сказано, что вы, дескать, писатель?

Аудитория недовольно зашикала. Алехин ухмыльнулся.

- Я часто слышу эти речи. Платили бы по доллару за каждую я бы больше и не писал. Если бы все так было просто, все были бы писателями, не правда ли? А процент их к общему населению все так же невысок. Значит, есть что-то еще? Конечно, современные писатели пользуются компьютерами. Но вы же не ставите в упрек прежним писателям, что они перешли на печатную машинку, потому что их предтечи пользовались гусиными перьями? Да, разумеется, компьютеры помогают в современном писательском труде, но процент, так сказать, механизации не выше и не ниже, чем в остальных современных профессиях.

Процент механизации писательского труда нынче, конечно, не сильно афишировался. Но сами по себе Музы, действительно, ничего не могли. Они не могли на пустом месте написать книгу. Они не могли сами себе поставить задачу. Всегда нужен был человек, который кинет им кость, задвинет про кротов и банки. Так что тут Алехин не врал. Хотя это был не Алехин. Никакой прессухи он не давал. Там вообще не было ни одного живого человека. Весь спектакль был срендерен маркетинговыми ботами по продвижению продаж.

Как надоел этот цирк, подумал Алехин и выключил видео.

Его взгляд скользил по портретам Старых Мастеров, что украшали его библиотеку с безумно дорогими бумажными книгами.

- Я знаю, что вы все про меня думаете, - сказал Алехин портретам. – Я и ногтя вашего не стою. Я просто подставка под компьютер. Фальшивка, какой там, к черту, писатель. Моя жизнь… Такая полная, такая счастливая со стороны, это лишь мираж, морок. Как только я уйду, все что я делал, просто сдует ветром, не оставив и следа. А на мое место придет другой служитель Муз, который закончит так же. А вы… Вы бессмертны. Ваши книги вечны. А значит, вечны и вы сами. И ведь у вас не было ничего, кроме вашего таланта и целеустремлённости. Что толку, что я буду жить гораздо дольше вашего? Можно быть бессмертным и до тебя никому не будет дела. А можно прожить ничтожно мало, но твои мысли и поступки будут вечно будоражить умы. И только ради этого стоит жить. Только так можно победить пустоту, в которую мы все провалимся, рано или поздно. Я вам за все это время наговорил всякого…. Я не мог принять правду. А вы всегда были правы. До сегодняшнего дня. Сегодня все изменится.

Алехин поднялся и пошел в свой кабинет. Это была комната, в которой не было ничего кроме стула и стола, со стоящей на нем древней пишущей машинкой и высокой стопкой бумаги с текстом. Алехин вставил в машинку чистый лист, и за мгновение, короткое как вдох, вдолбил в эту девственную белизну последние слова, что давным-давно сложились в его голове и ждали этого момента. Алехин выдернул лист из машинки и положил наверх рукописи. Это была последняя страница. Он закончил эту книгу. Он написал ее сам. Без Муз, без Сети, без всего. Эта комната была экранирована от любой цифры. Здесь все было максимально честно, только он и чистый лист бумаги. Он писал эту книгу четыре года. Четыре года взлетов в райские выси и четыре года падений в адские бездны. Четыре года труда, борьбы, сомнений. Алехин смотрел на рукопись и внезапно понял, что сейчас он не эту книгу закончил, а самого себя. Теперь он тот, кем должен быть.

А потом… А потом он носился по дому и вопил что-то такое нечленораздельно-победное. Настолько громко, что Диккенс, его умный дом, обеспокоился и не спросил не нужна ли ему помощь?

На следующий день Алехин упаковал рукопись в коробку и повез ее, такую тяжелую, своему издателю.

- Вот, - сказал Алехин. – Получи и распишись.

Рудольф непроизвольно почесывал свою рыжую бороду и, сдвинув агменты на лоб, завороженно смотрел на стопку бумаги, что как Монблан высилась на его столе, где не было ничего, кроме компьютера. Этот компьютер и было все издательство. Нет, ну существовали еще какие-то еще инвесторы-акционеры, но Алехин с ними не знался. А так был только он, Рудольф и Музы.

Рудольф коснулся рукописи и тут же отдернул руку.

- Она не кусается, - сказал Алехин.

Ему было весело. Все это время он чувствовал, что у него гора с плеч упала. Вот это весь бумажный Монблан и упал. Поразительная легкость.

- У тебя такой вид, будто ты динозавра увидел.

- Да так и есть! – воскликнул Рудольф. - Я и не думал, что увижу настоящую рукопись. В, прямом, черт побери, смысле “написанную рукой”! И что это будет так вот… Невероятные ощущения. Как машина времени! И что, это единственная копия?

- Да, - сказал Алехин.

- У меня от этого мурашки по коже.

- Если с ней что-то случится, я тебя убью.

- Стив, ты настоящий герой, - с чувством сказал Рудольф. - Невероятный молодец. У меня просто нет слов, правда. Сколько, ты ее, четыре года писал? Это просто обалдеть, одну книгу четыре года? Сам! Один! На пишущей машинке! Не думаю, что кто-то еще на это сейчас способен. Я рад, что живу с тобой в одно время.

- А ты будешь мой первый читатель. У меня тоже, знаешь, от этого мурашки. Не затягивай, пожалуйста, а то я с ума сойду.

- Кончено, конечно, - торопливо закивал Рудольф. - Я вот сейчас раскидаю дела... Я тебе говорил же, что по последней книге будет сериал? Подписываем завтра… А потом я возьму несколько дней… Я сразу позвоню, как прочту. Сгораю от нетерпения.

Уходя, Алехин непроизвольно обернулся на свою рукопись. Сердце укололо - как это он ее бросит, оставит здесь одну? Как ребенка в приют отдать. Такое сентиментальное занятие, как писательство еще поискать.

- Отвези меня куда-нибудь выпить, - сказал он своему автомобилю.

Авто выбрало одно приличное заведение без случайных людей. Тут ценили традиции, бармен был живой, и он знал, что Алехин обычно начинает с “олдфэшена”. Посетителей было мало. Алехин заприметил одинокую блондинку, такую, вполне. Чекнул ее профиль через агменты, звали ее Сильвия. Актриса. Начинающая, ее куцая фильмография, состоящая в основном из эпизодов, Алехину ничего не говорила. Он кинул ей лайк. Она кинула в ответ. Эпоха Прозрачности. Всем нечего скрывать. Алехин глянул, что она любит выпить, и, с коктейлем наперевес, изящно подкатил к ее столику.

- Не помешаю?

- Хороший писатель еще никому не мешал, - ответила Сильвия. – Слышала, твой последний роман хвалят. Я, правда, не читала. Я вообще не читаю книг. Но писатели мне нравятся. Почему-то.

- В этом суть. Они всем нравятся. А что до книг… Я вообще не уверен, что их кто-то читает. Все просто хотят с тобой сфотографироваться.

- Пусть компьютеры читают. У них памяти много.

- А ты, Сильвия, что играешь сейчас?

- Страх. Сегодня пять часов в этой гребанной зеленой будке. Изобрази такой ужас, потом сякой ужас. Поплачь. Покричи. Вот, отхожу тут.

- Хочешь, я покажу тебе свою печатную машинку?

Сильвия выдала драматическую паузу.

- Давай.

Прошло две недели. Рудольф не звонил. Алехин стал нервничать. Причину своей тревоги он не мог внятно себе объяснить. В конце концов Алехин не выдержал и позвонил Рудольфу сам.

- Ну что же ты? Прочитал?

- Прочитал, конечно.

- Ииии?

- Это мощно, старик. Я просто на коленях. Это настолько мощно, что я не могу это опубликовать.

- Чтооооо?!

- Стив, послушай. Если ты хотел кому-то что-то доказать, ты доказал, не сомневайся. Ты самый великий из ныне живущих. Мне очень повезло с тобой работать. Непостижимо сколько ты труда в нее вложил. Дело не в тебе. Это нынешнее время тебя не стоит. Просто сейчас никто не будет читать внутренние монологи на десять страниц. Я же все понимаю, у меня же классическое образование, черт подери! И все отсылки к модернистам начала двадцатого века, я считываю. Это хорошая литература, высокая. Но если мы это опубликуем за твоим авторством, ты настроишь против себя своих читателей. Музы дают только негативный прогноз. А ты еще хочешь, чтобы книга вышла на бумаге. Сейчас бумажная книга — это чисто интерьерная вещь. Люди готовы покупать на бумаге только проверенную временем классику.

- Да я сам ее опубликую!

- Стив, дружище. Давай успокоимся. Если ты это сделаешь, нам придется разорвать контракт. Я понимаю, как тебе сейчас больно. Да я, если честно, просто боялся тебе звонить. Все подбирал слова… Я могу тебе предложить такой вариант. Мы издаём ее, как обычно, в электронке, под псевдонимом. А там посмотрим. Хорошая книга найдет своего читателя, верно? Не торопись с ответом…

Алехин дал этому новому для себя чувству разрастись. Потом пошел в кабинет, схватил со стола пишущую машинку и с размаху грохнул ее об стену.

- К черту вас всех! Запудрили мне мозги! - кричал он на портретам. Ему казалось, что они ухмыляются, глядя на него. – Бумагу они всю отжали! Да ничего такого в вас нет! Вам просто повезло, что вы жили в то время, когда печатное слово что-то значило! Да тогда и не было ничего кроме! А вы сейчас попробуйте! Когда человек не может ни на чем сконцентрироваться больше 10 минут! Сейчас, чтобы быть услышанным не надо при лучине годы буквы карябать, можно просто камеру на себя навести! Боже, какой я идиот! Зачем мне все это?! Да вы бы все удавились за жизнь, которой я живу!

Умный дом Диккенс настойчиво советовал хозяину принять успокоительное.

Это был серьезный нервный срыв. Алехин восстанавливался медленно. В сеть не входил, заблокировал все входящие, выключил Диккенса. Никаких интеллектуальных раздражителей, потому что бесило все. Пил таблетки. Спал по десять часов. Шатался по дому как зомби, шарахаясь от дверей библиотеки, будто за ними чума. Плавал в бассейне. Ковырялся в саду. Играл с Буниным. Алехин ловил себя на мысли, что невольно скучает по кроту. Борьба придает жизни хоть какой-то смысл. Постепенно, тиски, которые сжали его мозг, слабели.

Наконец, он открыл двери библиотеки.

- Ладно, - сказал он Портретам. – Простите меня. Сорвался. Ну вам такое не в диковинку. На вас посмотреть, так у вас вся жизнь нервный срыв. Рудольф прав. Этот Алехин, с рукописью, это совсем другой Алехин, что издал пятьсот романов. Хотел поиграть в настоящего писателя? Ну получай тогда, все что к этому причитается. Вам всем отказывали, к чему столько драмы? А так ничего у меня не изменилось. Все так же хорошо. Машинку только жаль.

Он решил принять предложение Рудольфа и издать рукопись под псевдонимом. Конечно, никто ее не прочитает. Ну и плевать. Не пропадать же годам жизни. Если людям нравится жрать машинный текст, пусть жрут, что тут поделать. Он и дальше будет работать на Муз. Написал пятьсот, напишет и тысячу. Главное успокоится и вдохновение вернется.

Он позвонил Рудольфу. Рудольф не отвечал.

А кстати, подумал Алехин. Как насчет: “печатная машинка с грохотом влетела в стену, рассыпая по полу черные клавиши”? Тут, конечно, тема узковатая рисуется, но может Музы вытянут? Мельпомена и Талия, например.

Алехин позвал Муз. Но Музы молчали. «Соединение с сервером отложено». Алехин попробовал несколько раз, с тем же результатом. Технические проблемы? Вроде бы раньше такого не было. Он вошел в своей рабочий аккаунт, посмотреть, что там с продажами, и заметил, что статистика не обновлялась уже несколько дней. Время как будто замерло. Что там они вообще?

Рудольф все не отвечал.

Все это время, что он был в сети, рекламные алгоритмы настойчиво подсовывали ему рекламу какого-то нового электронного сервиса, Сервис назывался Унибук. Реклама была очень назойлива, она была везде, буквально сама лезла под палец. Алгоритмы считали, что для него это очень важно.

Невозможно отойти на пару минут, как все меняется, - пробурчал Алехин. Поморщившись, он кликнул на ссылку и бегло просмотрел выдачу:

Новый стартап революционизируют издательскую индустрию….

Унибук: Универсальная книга для каждого…

Первый вечер с Унибуком: Пока все нравиться…

Унибук продолжает ставить рекорды по приросту новых пользователей…

Смерть автора? Наконец-то!

На фоне успеха Унибука акции всех основных издательств рухнули…

Алехин похолодел. Он открыл биржевые графики и бессильно обмяк на стуле. Акции его издательства превратились в прах, потеряв почти 80 процентов стоимости всего за несколько дней.Дела у конкурентов обстояли не лучше. Алехину показалось, что его засасывает какой-то водоворот. Словно весь мир словил вертиго. Разум отказывался признавать реальное. Он раз за разом вызывал Рудольфа, пока, наконец, он не позвонил ему сам.

Рудольф был в море, на своей парусной лодке. Он заплыл довольно глубоко в Залив, Алехин не видел берега, только темнеющую океанскую гладь. Заходящее солнце разливало киноварь в небе. Рудольф сидел на корме, сгорбленный, спрятавшись в капюшоне штормовки, только борода торчала наружу. Он не смотрел в камеру.

- Боже, ну наконец-то! Руди, что происходит? Почему ничего не работает? Что на бирже, мать ее, за апокалипсис?

- Нам конец, -сказал Рудольф. Говорил он очень тихо и медленно, словно под транквилизаторами. - Мне очень жаль, Стив…

- Подожди, это все этот Унибук? Что это за хрень?! У них какие-то крутые Музы?

- У них другой подход. Я не знаю, как они это делают, но они полностью автоматизировали процесс. Унибук пишет книгу под каждого конкретного читателя. Каждому – свою.

- Это невозможно! - воскликнул Алехин. - Откуда у них столько авторов?

- Ты не понимаешь, - вздохнул Рудольф. – Они делают это в реальном времени. Им не нужен автор. Это новый уровень. Мы работали по площади, они стреляют в каждого. И они не промахиваются. Человек больше не нужен.

Рудольф, наконец, взглянул в камеру. Алехин никогда его не видел таким потерянным.

- Стив, послушай… Я должен извиниться перед тобой. За то, что я так поступил с твоей рукописью. Я не должен был. Я всю жизнь делал только, то что мне говорят машины. И вот результат. Они сожрали меня. Выкинули на свалку, как ненужную, сломанную вещь. А я… Я просто не издал последнюю книгу, написанную человеком. Настоящую, живую. Твою. А теперь уже поздно. Прости меня, если можешь.

- Да черт с ней! Разве ничего нельзя сделать?! Должен быть выход! Может, курс отскочит, когда все наиграются и…

- Он не отскочит.Стив, я разорен. У меня все было вложено в наши акции. Теперь у меня ничего нет, кроме огромных долгов. Я еще завязался с этими арабами…

Он замолчал. Последние солнечные лучи золотили надвигающиеся тучи. Лодка безмятежно колыхалась на мягких волнах.

- Прощай.

Рудольф достал из кармана пистолет.

- Нетнетнет! - в ужасе закричал Алехин.

Рудольф резким взмахом приставил ствол к виску.

Алехин долго сидел без движения, смотря в окно и ничего не видя. Встал. Ноги как чужие, тело налились свинцом. Сел за компьютер. Скачал Унибук. Программа попросила предоставить доступ к его личным данным, клянясь всеми Богами в неразглашении. Алехин поставил все причитающиеся галочки. Приложение призадумалось и на его личной полке появилась книга. Алехин открыл ее где-то на середине.

Линия фронта подходила к городу все ближе. Франц мог уже явственно различить в этом рокоте залпы отдельных орудий. От этой адской канонады дрожала земля, с каждым слаженным залпом пыльная посуда в буфете тревожно позвякивала. Франц присел на корточки перед печкой, огонь доедал последние поленья. Отодвинул заслонку и грел стылые руки, придвинув их поближе к огню, борясь с каким-то внезапным навязчивым порывом сунуть их в огонь. Зачем они ему теперь нужны? Он взял первый лист рукописи и бросил в печь. Пламя радостно набросилось на бумагу. Лист мгновенно почернел, но на нем еще можно было разобрать строки, которые долгое время были единственным смыслом его жизни. И могло показаться, что огонь им нипочем, слово, и правда, бессмертно, но ты даже не успевал додумать до конца эту красивую мысль, потому что лист рассыпался в пепел, без всякого следа. Одну за другой Франц кидал в печь страницы рукописи, бесстрастно наблюдая, как его душа превращается в хлопья сажи, что иногда вырывались из чадящей буржуйки и разлетались по комнате, словно вальсируя. Как древний огнепоклонник он приносил в жертву пламени самое дорогое и молил только об одном, забыть тот момент, когда он нашел здесь тело Марты. Голова неестественно запрокинута, лужица засохшей крови на полу, из ее развороченного виска. Боже, как он мог быть так слеп? Жил, словно крот в своей глубокой норе из иллюзий…

За окном грохнул гром, ливень расстреливал землю косыми струями. Алехин взял рукопись и бензин и начал растапливать камин, чтобы согреться.