Кризис пустоты

Глава 1

— Шарахаешься все! — мать третьи сутки не слезает с телефона. Квартирный вопрос. Откуда столько возни — не разбери. И мне главное какое до этого дело? Не живу ни на том, ни на этом свете, а только прикидываюсь: то уродцем, то деловым, то умалишенным, по большей части — полутрупом каким-то, неустроенным ни к земле, ни в небо взгляд не обращен. Третий день в трубку дышит. То заплачет, то кольнет, то вмешается в личную жизнь. Что ей неймется? Ни со мной, ни при моем присутствии в квартире, от которой мне один прок — по приезду шмотки скинуть, отмыться, перекантоваться два-три дня, и на съемную, или к подруге. Звонит и говорит о документах. Вдруг решила продать. Доля моя пятьдесят процентов, пригодится, возвращайся, хватит шарахаться. Слова она подбирает, как из бочки пива дешевого выпила и забыла вдруг всю свою образованность. Такое прорывается — из народа, что в институты, как моль на тутовое дерево налеты совершает. Органики никакой. А в земле бы копошились, и дело бы не встало. Тут другое всем надо. И не надо, если всем надо. Хорошо, если следующее поколение воспитать удалось, взрастить не сапожников с дипломами, а реальных деятелей, с горящими сердцами.

Мать, как ни крути, образованная, а сыпет порой такими словечками, что помнится отец — человек из большой гуманитарной семьи — скрючивался под стенкой. Однажды не разогнулся с ее истерического аффекта. Так и остался лежать, пока скорая не констатировала скоропостижную кончину в результате кровоизлияния в мозг. Кольцо лопнуло. Так что мать на второго насела. Умная, как ворона, а все равно клевать привычка. Мне клевать некого и незачем. Шарахаться по крайней мере безвредно для других, привычка не самая худшая. Бывает заносит, и дебри, что казались до того раем земным, открываются чужеродным проклятым лесом. Против, откровенно говоря все окружение, ломает настрой, мечты валятся гнилым частоколом, а было ровно, и состарившись покорежило, выворот случился, вздыбленная земля скользкие корневища, ботинок не подобрать, ноги в кровь, тело хлещут розгами деревья, обжигает жар небесный, парализует клеточные функции ядовитая листва. Леса не боялся, пока по высадкам рядами ходил, каких-то грибов высматривал и что-то подбирал, ел, эксперимента ради, все по книжкам, по иллюстрациям. Сюда приехал отчасти за экспериментом, а тут, как назло, черт разбери: все хотят от тебя чего-то, как мать, что третьи сутки пытается уподобиться индийским попрошайкам. Только вот уровень запроса чрезмерный, требования завышенные.

Вышел еще вчера из поезда. Вокзал как вокзал, по полу разбросаны цветные люди, как тряпичные куклы ребенка, избалованного причудами родительского благополучия. "А собирать кто будет?" — подумал я и забился в угол. Разложил рюкзак: — Ждать чего? Вокруг вьются безумцы. Кто из нас пришелец еще надо разобраться! Подползает безногий калека, рядом щекочут нервы вшивые дети, старик в тряпье, или спившийся, обугленный солнцем ровесник с трезубцем, в тюрбане, босыми ногами, не то в строительной пыли, не то в пепле и какофоническое бормотание улицы прямо за спиной, и глаз не поднять — туда сразу проваливается чужой. Забился и говорит с матерью, жалуется на себя, на нее:

— Квартира мне, мама, сейчас ох как… сейчас бы мама мне в квартиру… закрой дверь мама! не простудись! Включи погромче музыку. Ту, свою любимую пластинку. Или телевизор, чтобы чужие слышали, не шарахались у двери: мало ли кто там возится мама? — кто то ведь знает, кому-то ты уж наверняка рассказала, что квартиру надумала продать. И деньги копишь на новую… Я пока отбиваюсь, мама. Стаи диких животных, или то спутники Смерти… Нет, я живой мама! Доехал хорошо. А зачем шарахаюсь? Ну как сказать… Ты только не забудь, что я могу оказаться без связи в любой момент. Телефон разрядится, интернета не будет. Но ты мама не переживай: я как и в детстве, я помню: нужно обратиться к полицейскому, спросить дорогу, и сразу станет понятно, где я шарахаюсь… Нет мама, я не привязался к слову. Меня все еще удивляет, как слаба образованность против бессознательного. И прямо сейчас вот мама, все раскрошилось на моих глазах. И так просто, так естественно, и ни за что не собрать, или магия, в которую мы отродясь не верили, даже когда отца пытались воскресить… Что? Нет, дух отца я вызывал, когда сомневался… ни в чем мама, просто привычка, вред которой нам предстоит осознать в будущем. Знаешь один попутчик объяснял мне суть вещей и был предельно краток: будущее? такого не бывает, — он так и сказал мама. Дураки? Дикари? Да, безусловно. А мы кто, мама? Образованность, эрудиция, глубина… нет мы не… пока мама, мой телефон… помни о громкости и береги себя, со мной все будет… как будет…

Ему посчастливилось быстро и без отвратительного торга добраться до нужного места. Жизнь полна сюрпризов, чтобы размениваться на мелочи. Говорят торг — это круговорот энергии денег. Но что мы хотим доказать тем самым? Неполноценность? И туземец посмеивается над неумелым колонизатором, передает его другому, третьему, пока не опустошат.

Комната, которую он детально разглядывал в приложении, просил владельца выслать дополнительные фото конкретных мест (он был брезглив), на поверку оказалась больше, но куда менее подходящей для жизни. Он возмутился и ткнул рукой в осыпавшуюся штукатурку, где противный большой паук замер в ожидании. Над пауком, сцепившись со стеной всеми четырьмя лапами, принюхивался к штукатурке вытаращенный геккон. Грязный душ с налипшими солевыми отложениями, склизкий пол, твари, унитаз европейского формата, отсутствие туалетной бумаги, ведро и ковш — для чего? Laundry? For money. Breakfast? Only indian, very good, no spicy. Change of linens? Tomorrow , sir, no problem, sleep well. Anything else? Нет уж. и на том спасибо.

Ядром его фантазий был он сам и таким образом мир вращался вокруг тела и разума. Но его бывшая спорила: мир — это не только твоя ленивая задница, есть и другие, более привлекательные. Она собирает вещи и уходит. И он — снова ядро и вокруг вьется нить жизни, разнообразной, как в лесопосадке животный мир — выверенный и донельзя тщательно подобранный лесничим к данности. Лесопосадка тоже ядро — территория, где каждое деревце мечтает однажды размножиться до размаха настоящего леса. Ему размножаться как раз не хотелось. Мама говорила, что иногда его слишком много. Слова казались ему проекцией ее собственных болей. Два болезненных ядра не могут ужиться в одной клетке, и квартиру они обязательно поделят, чтобы не множить больные ядра и фантастический мир вокруг. Отец, вот кто умел отделить мир от фантазмов. Мать жила дурными воспоминаниями, или были и хорошие моменты? Мечты, или воспоминания — и то и другое, черт подери, мешает. Слишком громоздкой оказывается в итоге конструкция, на обустройство которой, наладку процессов, расходуются собственные и силы других. А если самому разбираться то неизбежно, как принято в одиночных блужданиях по лесистой местности — неожиданная, но обязательная потеря ориентиров. Потеря — мрачный кошмар предсмертных судорог под корягой, долго, мучительно, больно, гибель в агонии.

Перед вылетом он вычитывает из новостей о вспышке лихорадки Денге и покой снимает как рукой. Москиты, почти бесшумны, не наши пискуны себе на смерть. Москиты выигрывают унылую монотонность и скоротечность собственного существования у Смерти. Комар носа не подточит… – это они о чем? Москит почти бесшумен, не так заметен. Не так заметен вирус на кончике его острого носа, и сон бежит как зараженный — сон зараженный бессонницей.

Вчера утром в привокзальном туалете он наблюдал за стекающим по внутренней части оконной рамы меду, а пчелиный улей слипся со створками окна и повис ближе к отверстию — пчелам нужен воздух и выход. Расположение вполне стратегическое для смертельной атаки на двуногого. Он завороженно смотрел, пока слезоточивый едкий запах мочи не объял рецепторы. Как мерзко все, что он видит, отчего хочет отмыться, прыгнуть в ванную наполненную стерилизатором, завернуться в идеально белое, выстиранное, глаженное, с ароматом лаванды и розмарина, хлопковое белье.

Выйти вечером он не рискует, остается в номере, греет чайник. Успокоительные средства он взял на случай, если хватит паралич от пережитого культурного шока. Он выпил две таблетки и чай пришелся кстати. Здесь пьют противный черный с молоком, имбирем, специями. От него кружится голова, дерет в горле, организм сопротивляется молоку, выделяя избыточно газы.

Снится сон: откуда-то бежит он во внешнюю реальность. Поиск выхода к нужной остановке, заискивание с тенью в промежутках света. Тень выдавливает тело из необходимости быть нужным пункту, к которому торопился и скрежетал зубами от отчаяния. Наутро он прослушал запись (оставляет включенным диктофон и прибор для считывания фаз сна), испугался длительности крика, стоны вселили ужас в душу, заунывный вой сдавил сердце, и то, как несправедливо осужденный бунтарь, затрепыхалось в грудной клетке, после громкий выбух газа — молочное вырождение, разрешение в узлах воспаленного кишечника. Он попробовал разобрать невнятные спутанные фразы — новая лингвистическая система? — храп. Вероятно во сне он умирал. Выжил наяву.

По плану посещение важных достопримечательностей. Возвращение ближе к полудню во избежание жары. Ко второй половине дня вызревание к легкому ужину, который не бывает легким и поиски пропитания в европейском варианте. После ужина — коротание времени до ночи. Чем здесь занимаются приезжие? В темноте было не разобрать в какой степени запущенности пребывает город… Мама я в небытии и все еще — к великой скорби — продолжаю существовать… Утренний свет пролился улицами.

Нервный поток, энергия досады отгородили сознание от пристального созерцания живого организма. Варанаси — кишечник, сакральная область сплетение в единый мощный центр управления, где лабиринт коммуникаций приводит древнее в тонус. Ежедневные ритуалы временных и вечных посетителей храмов обеспечивают такую важную перистальтику. Он шел глядя в карту, и в землю. Лица пугали привлекательностью чувственных портретов. Облезлые псы искоса и злобно, казалось ему, глазели из-за углов. Он подмечал надменность священных коров, спокойствие коз, наглость ловкачей-мартышек. Все применимо в данности громадного организма — перерабатывать поступающие извне отходы жизнедеятельности высших.

Изловчившись, он отскочил в сторону от набирающего скорость мотоцикла и пропустил еще пять, пока не настал момент ускользающей тишины, и не открылись врата к Ганге. Глядя на реку, он усаживался за столик кафе, заказывал привычный завтрак европеоида — яичница с тостами и кофе, от вкуса которого успел отвыкнуть за несколько тяжелейших дней важного впервые за годы отпуска.

За столиком справа читал газету седовласый турист в европейском наряде. Слева пара израильтянок — слишком очевидные черты лица подтвердились харкающей речью и немного похабным выговором. Еще три столика занимали русские женщины из глубинной России с ударением на «о». Он слушал оставленные голосовые сообщения от матери и радовался что образованность способна победить и похабно-харкающий иврит, и русское, дикое. Запад и восток противостоят друг другу внутри всякого из рода человеческого. Старик обернулся, зашуршал газетой, от затухающей сигареты в небо волнительно возвращалась струйка дыма.

— Простите, молодой человек, но вы выглядите так, будто первый раз в этом чудесном месте, — неожиданно и русская речь может быть оформленной.

— Да и признаться не разделяю вашей искрящейся радости.

— Нормальная реакция чужестранца. Откуда вам было знать, что окажется у вас под ногами, когда вы смотрели на карту, или на лица видеоблогеров? Вы из России, или…

— Из Москвы.

— А, значит из тех людей, что часто подозревают остальных в претензиях на их увесистый земельный участок. Как вы сюда попали?

— Не знаю о чем вы. Попал, как и многие.

— Если не желаете говорить, лучше не напрягайтесь. И уж извините меня, если я допустил в ваш адрес обезьянью ужимку. Старость — второе детство, — именно это раздражало его в стариках — оправдание глупости возвращением в непосредственность. Разговор поддерживать он хотел, чтобы дольше слушать нормальную русскую речь.

— Ну почему же… — старик помахал поднявшимся с кресел израильтянкам и что-то сказал на иврите. Те рассмеялись и кокетливо замешкались у кассы.

— Милые пташки… израильтянки открыты разнообразным экспериментам, когда не ортодоксальны. Этому их учит служба в армии. Пусть не всегда встретишь красивое лицо, и с годами эти матроны будут расплываться на ваших глазах, зато в юности их сексуальной бойкости позавидуют многие другие представительницы прекрасного пола, — старик пересел ближе. Подали завтрак.

— Давно здесь?

— С начала войны. И до того: кризис. Мой туристический бизнес пошел ко дну. Остаток средств удалось спасти с тонущей галеры, экипаж нет — крысы первыми бегут с корабля. Старость не время экономии и пристального созерцания богатства. Я направил паруса на восток, в любимую страну. Здесь много знакомых, друзей, которых за годы стало больше. Сейчас они уважительны и не клянчат, воспринимают меня, как успешного капитана. Бросил якорь и наслаждаюсь пребыванием в древнем городе. Что привело сюда вас, мой юный друг? Поиски приключений?

— Не знаю зачем вообще я здесь.

— Ищете не найдете. Так и я в молодости. Мое суденышко качало по волнам, никакой стабильности никаких надежд, только открытое море и волны. Проклятье, я так зависим от того времени.

— Я хотел спрятаться. Пока война, я не могу уживаться в городе. Слишком много разговоров. Психотерапия — дорогое удовольствие. Я оказался меж двух огней и не понимаю что делать. Друзья бежали по миру. А мне не то что бы хотелось "за компанию". Я искал чего-то иного.

— Ну, значит, все мы — крысы. Русский корабль дал течь, и мы первыми отошли от родного берега. Разъедаемые солью сердечные раны не давали нам плыть, и многие из нас затерялись в темноте.

— Мне сдается, что затерялся один я. Ну и дыру же я выбрал.

— Рано делать выводы, мой юный друг! Вам нужен проводник по лабиринту. Отнеситесь к выбору ответственно. Но могу предложить и свою компанию. Вы конечно вправе отказаться. Зачем вам старый морской волк с задиристым характером, когда вокруг столько прекрасных сирен? Однако будьте осторожны! Пение сирен сводило с ума многих героических мореплавателей! Попробуйте хотя бы лепешки чапати с этим великолепным домашним курдом.

— Мне сложно привыкнуть к этой еде, ко вкусам и запахам, к дерьму под ногами и вездесущим попрошайкам, — он брезгливо обмакнул в курд лепешку и настороженно откусил кусок. В лице проскользнуло изменение — с насупленного на приятно удивленное. — А это не так… плохо…

— Местная еда сногсшибательна. Повара творят настоящее искусство. То как они относятся к созданию простых лепешек… наверное только армяне могут соперничать с ними. Армянский лаваш — шедевр. Но обратите внимание, в Индии существует целый ряд отличных друг от друга солнечных копий: сухие, смазанные маслом, хрустящие, тянущиеся… поразительный выбор. Попробуйте, заверните с курдом яркие на вкус pickles, и вы останетесь здесь навсегда. — Гера последовал инструкции. Острым и ярким оказался вкус, открылась грань выразительного языка еды. Солнце заиграло на глади реки, красочные лодки вспыхнули, мгновенно явив взору свет иного рода — этому свету тысячи лет, и даже ночью он не меркнет.

Гера сорвался с места поспешил разузнать все и сразу. Старик одобрительно кивнул решению молодого знакомого. Вместе они вскарабкались по лестнице, свернули в пасмурный переулок и тропами, приникая к стенам при звуках моторов, шли наобум. Стены говорили языком уличной живописи, темные окна шептались, замирали, выдерживали паузу, как в спины проникал таинственный говорок. Люди возникали отовсюду — стоило только представить, как портрет — смуглый, с глубоким взглядом — повисал в дымке. Нечто средневековое незыблемо хранилось и поддерживалось небесной силой. В очертаниях храмовых башен просматривался готический силуэт, с божествами развешанными по периметру основания и каменному декору. От католических соборов храмы отличал не просто масштаб. Индуистский служил домом, где принимая любые удобные человеку формы и размер, божество принимало гостей, чтобы угостить прасадом, получить взамен дары и любовь. Готические соборы давили величиной и величием культа бога-одиночки, страх внушали химеры и горгульи, каким-то непонятным образом жившие по соседству со святостью. И не было в том никакой победы добра над злом, а лишь вечная борьба двоякого восприятия, от расщепления которого выгодным образом паства сходила с ума. Церковь огнем и мечом выжигала бессознательные проявления. Таким образом достигнуто рационалистическое видение мира европейца, склонность к насилию над ДРУГИМ, инаковостью, и в конец запутанная история приводит однажды к иллюзии устойчивости перед иррациональностью.

— Если бы не грязь я бы подумал…

— Эх, если бы не грязь, нас бы тут не было. Такова правда жизни — без грязи не будет чистоты.

— Нет, я к тому, что, если бы не грязь и детали, можно было бы предположить, что мы гуляем по средневековым улицам Европы.

— Каковых более не встретить. А если и да, то вход будет платным. Память европейцев склонна к очищению от грязи. Индия хранит память былых великих времен. Чем вы занимаетесь?

— Проектная работа, связанная с технологиями, хочется быть на пике новизны, в прогрессе. Не всегда получается встроиться. Скатываюсь в рекламу, продажи…

— Это система, о да… Вы думаете, что занимаетесь чем-то иным, но все равно продаете товар или услугу. Так я задумывал, что однажды создам собственный бизнес в сфере туризма, стану капитаном корвета и помчу бороздить воды, прибиваясь время от времени к забытым богом берегам, портовым городам…

— А оказалось?

— Мечты, мой друг, не отражаются в водах действительности. Смотрите сколько людей. Сегодня закатная: гали терпят столпотворение, махаллы переполнены, на гхатах места свободного не найти. Очень сильная и важная пуджа. Если нам повезет мы продержимся до позднего вечера. Но важнее утро. Утро вечера мудренее!

Барабаны бомбили отовсюду, сбивчивый ритм объединялся в единое громоподобное звуковое полотно, подбадриваемое взрывами петард. С высоты улицы столпотворение напоминало галечный пляж. Женщины в пестрых сари, отмеченные божественной рукой, мужчины затесавшиеся белые камешки, что терялись вмиг, стоило едва зацепиться взглядом, проводить в пучину и волна за волной вмешивала камешки в пестрый градиент. Лодки бороздили вдоль берега, тарахтели моторы. Ганга принимала в воды паломников. Желание их причаститься превышало религиозно-экстатические чувства прихожан христианских церквей. В дымке неба серовато-голубого цвета, что сливалось с гладью реки, на невидимых нитях дергались воздушные змеи. Незримых человеческому глазу и чувству насекомых полчищами заглатывали сотни бесноватых ласточек. Вечер быстро сгустился сумерками и, два дня назад подросшая Луна, возвышалась над древним градом и спонтанно скроенной жизнью сотен тысяч существ. Песчаный левый берег растворялся в тумане. Темная кромка лодок, скопище людей не производили впечатления жизни — призрачная потусторонняя зона, очерченная ожерельем рудракши.

— Вечный город и вечный праздник. Где увидишь такое многообразие, такое счастье?

— Да, странным образом при общей грязи и нищете они счастливы.

— Времена нищеты давно позади. Страна богатеет. Новый лидер — ему удалось объединить людей, ему верят, его уважают.

— Он националист, притесняет меньшинства.

— Это какие же? Если вы имеете в виду мусульман… то уверяю вас, они далеко не в меньшинстве.

— Но как можно говорить о демократии, когда…

— А вы принимаете ислам? Индуизм может принять всех под крыши храмов. Мусульмане выжидают момента, когда грянет джихад. Однако этого не произойдет. Скорее арабские государства обратятся к язычеству, нежели восстанут против всего мира.

Старик приветственно помахал рукой. Через толпу протискивался небольшого роста человек с брюшком. Черные усы подчеркивали яркие индийские черты. За ним семенили визгливые дети и три женщины одна другой старше.

— Это Макс — владелец пристанища, где я имею честь проживать. Милейший человек. Махадев!

— Махадев! Друзья мои, рад вас видеть! Вы русский? — Гера кивнул. Его настороженный вид особенно расположил Макса, — друзья, сегодня счастливый день, и то что мы повстречались — знак. Шива благословил нашу встречу. Мы с семьей, вечером. ждем вас у себя дома. Вы знаете адрес Константин. Очень рад, до встречи. Пока мы спешим!

— Час-полтора в нашем распоряжении. Выпьем чаю у Нанди — прекрасный чай… а потом отведу вас в одно место. Это по пути.

У места кремации, куда отправились они после чая, Геру вытошнило от сладкого привкуса жареной плоти. Он пообещал себе никогда более не сталкиваться с человеческой смертью, но скрыл пожелание от улыбчивого, принимающего собеседника. Поднявшись по ступеням к древнему храму, они потолкались, как лодки в заводи, и вскоре подошло время и воздух сгустился, река слилась в темноте со Вселенной, и океан человеческой массы, полагаясь на божественную перистальтику, зашевелился. Снова завибрировало, волна ударялась в каменные стены, шумела.

— Нам сюда, — Константин свернул в темный переулок. Гера включил фонарь. — Погасите, иначе глаза не привыкнут, вступите во что-нибудь.

Вскоре улица сузилась до ширины плеч и все равно сюда протискивались мопеды и велосипедисты. Откуда-то раздался звук другого характера. Им преградил путь человек с пушкой, из отверстия которой валил едкий белый дым. В считанные минуты немногочисленные фонари утонули в матовых клубах. Жгло глаза и слизистые. Гера вертелся словно насекомое на ладони. Он побежал в совершенно непонятном направлении, и голос Константина за его спиной вдруг растворился. Он пробовал вернуться обратно, но сквозь дым не мог разобрать дороги. Все что помнил он забыл, как-будто сознание лубиринта отключилось. Гера прислушивался, строил гипотезы, заглядывал в карту, а вокруг не было ни души и только темные окна бормотали на неизвестном ему языке.

Если ночью потерялся в лесу, и не знаешь правил ориентирования — оставайся на месте. Поутру иди на восход. Да как же на улице-то остаться? Гостиница… черт бы побрал эти названия… если добраться до реки, оттуда по набережной до такого-то гхата, там вверх по ступенькам. Ближе к реке другие люди — европейцы, они помогут. "Получится!" — и он пошел решительным шагом, как ему казалось, обратно, мимо облезлых собак, развалившихся надменных коров, пока мартышки-шпионы мигрировали крышами и карнизами. Он отправился на свет, и после четырех затхлых и зловонных тупиков, вышел на большую дорогу. Как предположил направление к реке, туда и отправился, а через пятнадцать минут пешего хода миновал по правой стороне храм и узрел мост, до которого поленился дойти утром — слишком уж далеким он ему показался.

Он пошел вдоль реки. Чувствовалась усталость, натерло сандалиями ноги, голова шла кругом от волнения. Сегодня бы собрал вещи и покинул страшный многоликий город-лес, город-кишечник, древний как сама Земля. С радостью подумал он о матери и схватил разряженный телефон. Скорее, скорее бы дойти, позвонить маме, написать друзьям, раскаяться во всех грехах, отторгнуть обиды, простить и быть прощенным. Он почти бежал, но в вечном покое скорость никакого значения не имеет. Корабль вечности плывет в обратном ходу человечества направлении. Удивленные индийские лица оборачивались ему вслед, провожали улыбками и смехом в спину. У кремационного гхата он было ускорился, как толпа вытеснила его криками к нижним кострам, где за кусок жаренной человеческой плоти драли друг друга бесноватые демонические псы. Сердце Геры вздрогнуло, с силой толкнуло кровь, и мозг потребовал больше, тело подалось назад по инерции. Что подхватило падающее тело — руки живых или мертвых? Он проваливался и не догадывался о том, что ждет его дальше.

— Ну что, блудник, погулял ночным городом? — у кровати сидел Константин. — Вначале я побежал за тобой, но проклятый дым спутал пространство. Потом с Максом искали по переулкам — вдруг где встал переждать. А ты оказывается в крематорий пошел. А обещал…

— Я, собственно, хотел домой поскорее… чувства переполнили от вида этого всего... и волнение… в общем…

— Качка, понимаю.

— Мне нужно позвонить матери, написать что все в порядке, что скоро я…

— Ну скоро, или не скоро, а нас все еще ждет Макс. Так что приводи себя в порядок, звони, через час я за тобой зайду.

— Нет уж, с меня хватит! Останусь дома сегодня.

— Негоже отказывать местному населению. Они готовятся, ждут гостей. Это крайне невежливо по отношению к ним.

— Да плевать мне на местных, их страну и все это — святость и прочее дерьмо! Что вы привязались вообще? Мы знакомы едва, а вы уже вяжете по рукам и ногам. Что за чушь?

— Зря вы так, друг мой. Вас между прочим местные доставили без чувств до отеля. Не обобрали — хотя могли, денег не затребовали, а ведь наличные сыпались у вас из сумочки. Могли бы бросить в переулке, обчистить.

— Не знаю, кто меня доставил и целы ли мои деньги… Пошло все к черту! Вы и ваш индийский друг…

— Выдохните. У нас важная встреча. Увидимся.

Выйти на улицу означало снова испытать муки отвращения и гнев. Уж лучше стоять на своем. Однако старик обладает даром уговаривать. Почувствовал себя в отеческой роли что ли? Не хватало еще найти какого-нибудь доморощенного гуру и терпеть его наставления. А индиец? Разве Гера соглашался на важные разговоры? Что-то не припомнит. Знакомы полдня, а будто друзья всей жизни. Он перебирал в голове подобные случаи, искал похожие ситуации, но ни одна не подходила под вчерашнюю. И сдался, не в силах откупорить бутылку с заветным посланием.

— Мам привет. Как же я рад тебя слышать… — на другом конце как-то с чувством выдохнули, и спокойно без поправок и коррекции выслушали историю периодически вздыхая междометиями. — Ну что-что, посижу здесь, или… не знаю… так все запутано. Этот старик на голову свалился из ниоткуда. Константин. Представился как Константин. Туристический бизнес. Ну как? Обычный. Просто прилип. Описать? Зачем? Ну… Ростом чуть выше среднего, волосы седые, уложенные на пробор, острые черты лица, усы, такие вот пышные усы. Он еще улыбается и глаза сужаются в щелки, а рот ползет вширь, как бы вся кожа натягивается. Мам… ну какие особенности? Да вроде бы… а, он все проводит аналогии с мореплаванием. Мечта что ли была капитаном стать. Владел туристическим агентством, да… что-что? Позже что? Мама! Алло! Алло!

Гера вновь и вновь пальцем тыкал в экран, слушал короткие гудки, звонил соседке, просил сходить к матери, и та обещала, что вот-вот, тогда обязательно пусть перезвонит, а потом связь и вовсе оборвалась, как со всем миром. Гера сел на пыльный пол, отбросил телефон в сторону и заплакал. Шумно так заревел, по-медвежьи, русским скорбным, в рев. И тут само, само по себе, как вспышка, молния — только мужчинам свойственная — ошарашило: сколько времени ему приходилось выдумывать себе старшего помощника после внезапной отцовской кончины? Что-то отец недосказал, оставил на полпути малым неврастеником, от состояния до состояния по ниточке ходящего. Ноги уж струной изрезаны, и плачет, а все идет с надеждой, что та — новая — ситуация окажется иной. Накликал значит? Верить теперь что ли в мистификации? Наговорят всякого, а ты верь дурачок, уши развесил. Вот он и верил, и как только нерв начинал щекотать, пока еще вдребезги не расшибся, то во спасение любому дураку поверишь, любой ложной истине. И тут: ах да, я же гуру поехал искать! Истине открываться! А был ли готов? А кто же гуру? И много нелепых вопросов, и крики мольбы, до стука в дверь. Открыл. Лицо за дверью встревожено отшатнувшись, все же переступило порог комнаты.

— Гера что с вами?

— Извините, нервы сдали.

— Да послушайте, морская болезнь никого еще не убивала. Расслабиться и получать удовольствие от плавания. Ну что ей Богу сопротивляться? В конце концов на дворе стоит прекрасная погода, полный штиль.

— Привычки у вас… морские… не надоело играть роль морского волка?

— Ну шутка же, привычка… пусть привычка. Никому не вредит же? Давайте Гера, приводите себя в порядок, улыбнитесь и идемте, идемте к Максу. Он заждался и мечтает с вами познакомиться поближе.

— Я не…

— Прекрасно понимаю ваше желание остаться в отеле. Но здесь вас тревожно качает. пора покинуть каюту и навстречу новому. Вы всегда такой… закрытый? Я в ваши годы…

— что же вы в мои годы?

— О, я бороздил моря и океаны в поисках романтических и всяких других полезных связей. Беру пример с индийцев, если хотите: у каждого из них есть блокнотик со вписанными туда данными о встреченных людях, и всякий из них окажется полезным. Мои друзья живут по всему миру. Это решает множество проблем вплоть до акклиматизации.

— А романтические?

— Ну, тут я тоже могу похвастаться. В ваши годы женщины не отпускали меня ни на миг. Сколько прекрасных лиц, фигур… прекрасное время…

Все пошло на лад. Надо отдать должное — старик не только умел уговаривать но и был прекрасным рассказчиком. Всю дорогу Гера держался его голоса и не отставал. Раз уж вышел с проводником — следуй за ним, не сворачивая. Он вспомнил даже злосчастное место, а следом они пересекли оживленную улицу и свернули в тупик.

Конфигурация внутренних помещений дома сильно отличалась от привычных западному человеку. Сразу с порога вход в приемную — широкую, с разложенными по полу матами. Здесь сидели и полулежали взрослые и постарше, кувыркались дети. Вправо по короткому коридору они прошли в открытое пространство, по периметру которого, вдоль стен, открывались двери в комнаты. Над головой решетка отделяла повторяющий первый второй этаж. Туда провел Геру и Константина по узкой лестнице, и выше — на крышу — молодой улыбчивый парень. С огромной террасы с зоной барбекю, открывался вид на город, на ломаные линии крыш. У печей и плит трудились повара. Столики и барная зона стояли лицом на закат, что своим видом успокаивал любой вредоносный позыв. У стойки толпились люди. Особенный человек палкой отгонял мартышек.

Гера налегал на индийский алкоголь. К подаче основного блюда он в обнимку с молодыми индийцами разучивал популярны песни на хинди. За ужином говорил тосты с достоинством, выдерживал похвалы и аплодисменты, раздавал комплименты дамам. Пришло время разговора. Константин, Гера и Макс в сопровождении нескольких мужчин поднялись в надстроенный флигель и расселись на коврах. Макс завел разговор о каких-то делах, партнерах, поставках чего-то в Россию, ответственность и братство. Все внимательно слушали, поднимали тосты. Константин заговорил на русском. рядом сидел все тот же улыбчивый молодой проводник и переводил речь на хинди.

— Друзья, наше предприятие за последние годы приросло филиалами и связями, и мы нуждаемся в новых надежных сотрудниках. Вчера утром я думал о старости и скорости своих реакций. Думал о том, как все успевать в этом безумном мире. И — о Индия! — мать Ганга услышала мои мольбы: в кафе я повстречал этого прекрасного молодого человека. Пообщавшись я понял — покинь экипаж ко всем чертям наше судно, мы с Герой вдвоем доведем его к родным берегам! Наш друг пока сомневается. Это и понятно: он впервые в стране. Но поверьте, как только он пройдет небольшой инструктаж, нас ждут великие открытия! — аплодисменты, тосты, пьяный Гера, вибрирующий телефон, затухание реакций. — Посему, друзья, предлагаю принять в наши ряды моего, не побоюсь этого слова, заместителя!

— Принято! Прекрасно, чудно, теперь немного о делах… — Макс достал огромного размера тетрадь, раскрыл в середине и начал зачитывать даты, статистику, приходы, расходы, и не было Гере до этого никакого дела. он ждал когда официант наполнит стакан, хотел поскорее отключиться, чтобы утром из кухни донесся аромат ванильных сырников и кофе: мама…

Утро было все таким же теплым, как и следующие три. День за днем Гера мерил шагами город. Он не хотел вступать ни с кем в контакт. А мама не отвечала на звонки. только текстовое сообщение, чтобы не беспокоился, и пока дела, и возня, но скоро она позвонит, обо всем расскажет. Теперь только он почувствовал правильность глагола "шарахаться" — от стен, от грязи, от индийцев, от чужой жизни, от себя самого. Капитан маячил периодически на горизонте, рассказывал истории о совместном бизнесе с индийскими друзьями, о возможности хорошо заработать на простых тканях, лекарствах, специях. Гера находился под давлением среды, не в состоянии понять, что к чему, и будущее — какое оно? Как хотелось ковырнуть и понять — зачем затеянное обращается таким образом, что избежать поворота судьбы невозможно. Чтобы принять настоящее, согласиться, потеряться в Москве, забыть этот сон. Он почувствовал острую необходимость возвращения. Мысли о покупке билета, аэропорте, вопросах пограничников, сопливой зиме поторапливали его, подталкивали к принятию скоропостижного решения. но что-то держало.

— Гера, мы же только начали. Быть может нам стоит ускориться и первую партию отправить с тобой? Однако, все зависит от наших индийских друзей. Это всегда немного медленнее, другое отношение ко времени.

— Курьером меня использовать хотите?

— Пойми, это очень дорогой шелк — дикий. Нельзя рисковать отправкой по почте. Мы оплатим билет, организуем трансфер, ты спокойно вернешься на родину. Дальше согласишься или нет — тебе решать. Однако, уверяю, как только ты…

— Что мне с этого?

— …ты получишь первую прибыль — тридцать процентов от сделки — ты изменишь свое решение. Товар очень дорогой. Клиент уже ожидает поставку.

— Сколько мне еще торчать здесь?

— Ну хочешь… я не знаю… хочешь мы организуем тебе хороший отель? — ресторан, бассейн, поездки. Будешь смотреть страну через окно автомобиля.

— Такие жертвы… ради чего?

— Нам вовсе не сложно организовать, у нас много друзей…

— Ладно, думать нечего. Мои условия таковы: отель, трансфер, питание, билет на самолет — бизнес-класс! — и полный комфорт по сделке: встретили, забрали, я получил деньги.

— Никаких вопросов. Завтра ты переедешь в отель. Питание в городе за твой счет, мы выплатим аванс. Это не пустые обещания, все будет на высшем уровне.

Вторая неделя подходила к концу. Гера наслаждался пребыванием в лучшем отеле города. Иногда встречался с Константином и Максом, ужинали, обсуждали дела. Мама все не звонила. Он отправил ей сообщение, и еще двадцать, что все более чем в порядке, и скоро он едет в Дели, оттуда в самолет и домой.

В тот день, он решил напоследок прогуляться улочками святого города. Незаметно вышел к кремационному гхату. Недавние события бороздили память, как чужой сон. Только костры горели наяву, пламя истребляло былые жизни в пыль, в пепел, святые отцы заглядывали в души живых, рассматривали страхи, сущности, тонули в глубинах подсознания, выискивали. Гера вдохнул дым совершенно случайно, так странно сладкий дурманящий и подумал: надо быть полностью сумасшедшим, чтобы увлечься каннибализмом. Но неожиданно для себя он остался на гхате на час или два, а после потерял связь со временем. Утром его ждал автомобиль. Никаких привязок, никаких гуру, никакой святости, откровений, озаренного божественным светом сознания… нет ничего, кроме великой душевной пустоты.

Наконец позвонила мама. За два часа до вылета, когда контроль был позади.

— Да-да! Почему ты не звонила так долго?

— Ну как? Как ты не понимаешь? Рутинные дела, работа к тому же. Знаешь сколько дел? Дел невпроворот. Никак не расслаблюсь. Но многое позади... Квартира… все хорошо, что хорошо кончается. Ты говорил тогда, что повстречал… мужчина — капитан, седой.

— Это неважно мама. Я волновался.

— Да, неужели… в это трудно поверить. Вот ведь как — расстояние чему-то да учат.

— Ты могла бы быть вежливее.

— Замоталась, извини. Навалилось. Новый год к тому же на носу. Хорошо, что ты вернешься к Новому году. А что все-таки за дела? Ну те, о которых ты писал?

— Да так, ничего особенного. Небольшой заработок. Удалось прожить остаток дней в роскошном отеле, не тратиться на билет. И лечу бизнес-классом, мам. Смешно, но как есть — удача.

— А что за бизнес? Что за работа? Что за люди? Ты их знаешь? Ты везешь что-то с собой? Тебе передали что-то?

— Нет причин для беспокойства, мам. Я не подросток и разбираюсь в человеческой психологии.

— Ты знаешь как используют молодых парней? Ты вообще в своем уме? Что ты везешь?

— Мама все хорошо, я прошел контроль и наслаждаюсь пребыванием в бизнес-зале. Два часа до вылета. Все как никогда хорошо.

— Объясни мне что это за люди? Иностранцы? Ты говорил о том старике и я хотела…

— Я писал, да… индийцы и этот Константин — они партнеры. Торговля дорогими тканями.

— Хотела тебе сказать одну важную вещь… кажется…

— Отделаюсь от них в Москве. Довезу шелк, отдам, получу деньги и…

— Это нечто важное, послушай меня наконец! Хватит кобениться! Я скрывала... Я никогда не говорила тебе… но твой отец… твой отец, да... не тот, который умер на твоих глазах... твой настоящий отец, Гера, понимаешь? — частые всхлипы прорывались, звучали близко, в голове, как зарождалась фатальная для отца истерика, теперь мать терзала и его. — Гера, я все поняла по описанию, слишком сходится все… да, возможно это судьба… но твой отец — он не твой отец. Твой отец — Константин… Константин Ахутин, Гера! Он опасный человек… ты пойми… все это время я взвешивала, сопоставляла факты… жила с этим… я не могла, не могла никому признаться… он… он выпал из моей жизни… надолго… после крупного преступления ему удалось от правосудия, скрыться… он ушел в далекое плавание и писал мне, на чужой адрес, слал открытки, которые я всю жизнь скрывала от всех… а потом он написал, спустя столько лет! Он написал, что возвращается, сделает все, чтобы увидеть сына… я боялась, я не хотела, и та истерика, годы истерики. Он вернулся и открыл туристическую фирму. Фирма служила прикрытием для международной торговли наркотиками… ирония судьбы… ирония… я не знаю сынок во что он тебя ввязал… он точно знает, что ты его сын, он наблюдал за тобой… он опасный человек. Он отнял у меня мужа, твоего отчима — прекрасного человека… Гера прошу тебя!

— Это… невозможно… это бред, мама. Он не знает… как это возможно?

— Пойми, я была глупа и не могла удержаться. Отец все знал и жил с этим долгие годы… я проклинаю тот день, ту жизнь, того, чей след тянется за мной целую вечность. Гера прости! — он спешно пытался уговорить ее не беспокоиться и параллельным мышлением понимал кому до скорого вылета он обязан позвонить. — Гера он опасный человек!

Кончилось. Он выдохнул и вспомнил свое желание — сокровенное и пугающее одним своим наличием: обретение отца. Оно само! — сказал бы ребенок и был бы прав: в иррациональности появления подобных желаний нет ничего надуманного. Гера бежал к выходу и по пути получал фотографии молодого Константина от матери. В полете он спал и видел во сне горящие костры кремации. В одном из них горел он сам. Колесо дхармы вращалось в прокопченном небе. Вращались лица, тела, поступки людей. На паспортном контроле его пристально рассматривал пограничник. Вибрировал телефон. Гера отвлекся: сообщение от Константина.

"Увы, сын мой! Прости, дела не вернуть вспять! Я постараюсь всеми силами помочь тебе! Прости еще раз, это моя карма и шарахаться мне вечным призраком в городе мертвых".

Полиция и таможенники встречали Геру у выхода. Загорался закат новой жизни.