Критика битного разума

Глава 1 – Новый Новый Год

Перед входной дверью несколько дней назад поселилась предпраздничная суета. Угловатый шум голосов, коробок и ящичков разносился по всему длинному коридору. Саша сидела на большом сером чемодане и вращала гироскопический компас на смазанном шарнире. Моя младшая сестра устала разбираться, что и где лежит ещё утром, и сейчас давилась теми немногими развлечениями, какие попадались под руку.

–Сашунь, давай я отнесу это к инструментам, а ты спросишь у мамы, может ей надо на кухне помочь.

Недовольная девчонка сначала скукожилась на чемодане, только плотнее вжавшись в него, но потом хихикнула и вскочила, пнув меня по коленке. Я завыл, а она побежала в сторону кухни, теряясь в сумраке длинного коридора. Серый чемодан мне был знаком, мы уже выносили его на праздник четыре года назад. Он тогда казался мне совершенно огромным, наверное, мы были с ним одного размера. Положив чемодан к его аккуратно сложенным собратьям, мне даже не надо было переводить дух. Сил даже сейчас мне было не занимать, вчера я хорошо поел. Мама говорит, что в нашей ситуации нужно умело балансировать между проголодью и полноценным питанием, что мне всегда казалось забавным. Бабушка говорила, что в нашей ситуации виноваты только родители-разгильдяи и такие, как они. Я ещё раз проверил:

Одежда

Инструменты

Еда (матушка ещё готовит)

Крупа для соседей

Эта ночь обещала быть самое лучшей ночью за долгое время.

Через несколько часов с работы вернулся отец и атмосфера стала ещё теплее. За столом мы обменивались мыслями о том, с кем сегодня встретимся и какими подарками обменяемся. Потом папа лично пошёл проверить сумки и похвалил меня за работу. Сашу он тоже похвалил, но не придумал за какие заслуги. Просто за то, что она самая лучшая на свете дочь. Через пятнадцать минут мы уже стояли у выхода.

–Правила вы знаете, – сказал папа. – Что бы там не говорили – наденьте маски. И спускайтесь за мной, метрах в десяти.

Мы кивнули и мама первая надела вентилирующую бежевую маску, немного сползающую с правой стороны. Может быть сегодня получится подобрать ей что-то по размеру. После шуршания одеждой, в следующие две минуты стояла абсолютная тишина. Папа поднёс часы поближе и в один момент они оглушительно пикнули. Секунду спустя задрожала земля. Папа улыбнулся и толкнул выходную дверь – начался праздник.

Мы звонко, почти вприпрыжку вышагивали берцами и сапогами по внешнему коридору, улавливая на слух гул справа, слева и даже под нами. Сегодня на празднике точно будет много народу, никаких сомнений. Папа поднял ладонь, приостанавливая нас, и что было силы дёрнул за механизм открытия гермодверей. Старушка Заклёпка закряхтела и медленно поднялась, открывая нам спуск с холма и умопомрачительный вид на ночной город. Со всех сторон Аюстаховская гряда испещрялась всё новыми отверстиями, выпуская по двое, трое, даже по десять человек за раз. Папа снова остановил нас ладонью и подошёл, поправив мамины волосы.

–Теперь идём вместе, но маски не снимаем. Фёдр Гдонич уже должен был добраться до питания. Как фонари пожгут – спустимся, на красоту хоть посмотрим.

«Так тоже очень красиво» – завороженно подумал я, хватаясь носом за холодный ночной воздух, а глазами, если честно, даже не знаю за что. Еще до города я впервые (в осознанном возрасте) увидел столько всего, что если бы попытался описать, или просто поделиться своей радостью – захлебнулся бы в этой отчаянной попытке. Меня совершенно очаровала трава, в которую сразу захотелось уткнуться лицом и больше не встать. И тут я услышал мамин голос:

–Саша, Тёма! Посмотрите наверх!

Если честно, я и не подумал, что могу посмотреть наверх. Может так привык к серой коробке, что мне и мысли не пришло об этом. Почти что через силу, мне удалось поднять взгляд в пустоту и ахнуть: вокруг меня небо было разрисовано звёздами, как на рисунках в книжках. Точнее, будь оно как на рисунках в книжках, я бы так не удивился. Небо же сияло и было в своих бесконечности с разнообразием, фантастичнее любых картины и повести. А над звёздами молочная, с большим оранжевым зрачком посередине восседала Селена. Такая прекрасная, что, извините за подробности, она стала моей первой возлюбленной. Папа заметил, как у меня отвисла челюсть и потрепал по плечу:

–Через год ты уже сможешь наблюдать Луну в нашей обсерватории. Конечно, если закончишь последний курс.

В своём велелепии спутница Земли предсталась мне такой красивой, что я сделал самый обиженный взгляд, какой только умел и совершенно серьёзно ответил:

–Ради неё доучусь.

Отец рассмеялся и слабо щипнул меня за ухо, раззадоривая и успокаивая одновременно. Мама взяла под руки потерявшую дар речи Сашу и показала в сторону подножия нашего холма:

–Гдонич уже всё сделал. Можно идти.

И действительно, рядом с нами, чуть дальше, да и везде где я только мог заметить – поднимались с земли круглые лампы-фонари. Своим мягким светом они озаряли пожухлую серую траву и строились в единый для всех маршрут, ведущий к въезду в город.

Сам город, конечно, был не так прекрасен, как Селена и её дети, но атмосфера праздника озаряла даже высокие глыбы камня с прорезями-окошками. Мы прошли сквозь украшенную шариками стальную арку и каждый взял по небольшой афише, с картой праздничных зон. Папа понюхал свою книжечку и его глаза расширились:

–Принтер! Цветной, мать его, принтер! Нам бы на кафедру один такой…

Я тогда не понял его радости, но с интересом посмотрел на афишу. «Детская зона, круг совета, прогулочный парк, рынок и научный кружок». Мне хотелось побывать сразу везде, но сначала надо было сделать дела. Я похлопал папу по его рюкзаку и показал на свой.

–Да, Артём. Сначала на рынок, там оставим маму с Сашкой. Потом сходим к моим коллегам, познакомишься хоть.

Я кивнул и поднял с земли чемоданы, которые до этого положил, благоразумно сохраняя силы. Папа тоже взял с земли сумки, оставив девушкам только лёгкую ручную кладь. Мама что-то проворчала, но посмотрела на отца с признательностью. Так мы и двинулись к рынку, поздравляя встречных прохожих с Новым Годом. На половине пути к торговым рядам, я чуть ускорил шаг и сблизился с папой, вдруг подумав:

–А почему бабушка с нами не ходит? У неё уже полгода как не болят ноги.

Папа грустно улыбнулся, прожевав в себе прямолинейность и выдохнул, опрокинув взгляд в звёздное небо, видимое даже сквозь уличный свет.

–Бабушке очень грустно тут гулять. Раньше она здесь жила и ей тяжело видеть всё…таким. Для неё выйти сюда раз в четыре года – это всё равно что дать тебе облизнуть, но не съесть конфету.

–Конфету? – переспросил я.

–Чёрт возьми, Артём! Неужели ты не ел конфет?

Я задумчиво помотал головой.

–Ну сладости ел. Ещё ел галеты с сахаром, вот совсем недавно.

Папа бессильно выдохнул и улыбнулся:

–Ну тогда сегодня ты точно их попробуешь. Тем более Ждановы за крупу должны будут.

Я тоже ему улыбнулся, хотя и побаивался конфет – слишком много согласных букв для чего-то вкусного.

На рынке тоже было замечательно. Потоки людей мерно гудели вдоль множества лотков с самыми разными товарами. Я впервые увидел своими глазами овощи, фрукты и деревянную мебель, которой была заполнена одна из таких палаток. Мы остановились у места с номером #133 и начали в срочном порядке раскладывать вещи, чтобы не провести сутки впустую. Саша показала маме на свой компас, с которым игралась в доме, но та помотала головой. Вряд ли им кто-то заинтересуется. Папа закончил с овощами в консервах и повернулся к нашим девушкам, протягивая блокнот.

–Тут все расценки. Будут просить больше – просите больше в ответ. Будут просить меньше – просите меньше в ответ. Здесь нет места ни жадности, ни условности. Договорились?

Саша с важным видом кивнула и передала маме блокнот с ручкой, а мы отправились в сторону «Научного кружка».

Дорога к этой зоне не была освещена фонарями и в целом была немноголюдна. Однако отец уверенно шагал по серому асфальту в сторону отдельно стоящей каменной глыбы с большим отверстием посередине.

–Раньше тут была подземная парковка для профессоров и студентов института. Теперь мы собираемся здесь каждый Новый Год, чтобы поделиться знаниями и добрым словом. Тебе будет полезно сходить, чем раньше тем лучше.

Я кивнул, поправив рубашку и брюки. С папиными коллегами мне хотелось увидеться больше, чем со сверстниками в детской зоне. Дело было в исключительном желании знать больше, чем могло мне позволить положение. Папа поднял руку и махнул стоящему у металлической заслонки человеку. «Гдоныч» – шёпотом объяснил он мне. Седой мужчина кивнул и потянул за рычаг, похожий на механизм, открывающий Заклёпку. Перед нами со скрипом поднялась тонкая металлическая дверь, и мы увидели пологий спуск вниз, ведущий к невообразимо большому пространству под землёй. Прямо посередине, несколько человек зажигали большой костёр и, кажется, ссорились на эту тему. Вокруг костра стояли столы и стулья, всё напоминало собой «пикник» – форму развлечения, подразумевающую приём пищи на улице с близкими людьми. Мы присели за один из таких столов и я услышал ругань по ту сторону горки дров:

–Ты говорил, что с одной спички зажжёшь!

–Так я и зажёг!

–А почему не горит?

–Потухло…

Спустя минуту возни, где-то внутри брёвен зашелестел и затрепетал маленький огонёк, становясь с каждой секундой всё больше. Мужчины и женщины за столами рассмеялись и негромко захлопали вылезшим из костра молодому чумазому блондину и его товарищу солидного возраста. Они поклонились аплодисментам и уверенным шагом пошли к нам, аккуратно обходя уже раскатистый огонь.

–Ты, Арсень, правильно что своего привёл. Нонешние карапузы и не дети то совсем… – старый мужчина пожал руку моему отцу и сел напротив меня, посадив рядом молодого спутника.

–Да, наши методики обучения – огонь! Были бы знания, сколько всего можно было бы в такие мозги впихнуть…

Я смутился и вжался в стул, немного побоявшись добрых слов отца, будто и не обо мне он говорил. Мужчина же наклонился ко мне через стол.

–Тебе сколько, карапуз?

–Девять. Будет десять через два месяца.

–И ты уже на последнем курсе?

–Да. Но философию я боюсь завалить…

Мужчина поднял руки, будто бы с сарказмом вопрошая богов «За что?!» и положил их на стол, медленно перебирая пальцы.

–Микробиология, социальная инженерия, менеджмент и крохи доступной для изучения физики с электроникой. Да мы только к тридцати годам такое раньше осваивали! И это на базовом уровне!

Я неловко почесал нос, стараясь не задеть фильтрующую маску, и неуверенно сказал:

–Может я и читал Сартра, но не совсем понимаю, что такое «конфеты». Точнее понимаю, но не уверен, как к этому относиться. Как и ко всему, с чем не сталкивался лично.

Мужчина округлил глаза, посмотрел на меня, на моего отца, на своего спутника и снова на меня. Набрав воздуха в грудь он рассмеялся так громко, что по инерции засмеялась и девушка за соседним столиком. Похлопав себя по карманам бордового пиджака, он достал шарик, завёрнутый в фольгу.

–Держи, маленький Сартр. Взамен ничего не надо, мы их сами делаем.

Отец благодушно кивнул и я засунул шарик себе в рот, отбиваясь от его руки в следующую секунду.

–Тёма! Сначала от фольги очисти!

Я выплюнул конфету обратно и едва не закричал от нервного напряжения, но смог вовремя взять себя в руки, контролируя дыхание. И действительно, за холодным слоем фольги, который я неаккуратно соскрёб пальцами, находился куда более притягательный кусочек… кусочек. Не спрашивая что это и не поддавая его собственному анализу, я просто запихнул это в рот и прожевал, расплескав по всему языку невероятное удовольствие, которое хотелось сохранить в себе навсегда.

–Мне они уже осточертели, – вмешался юноша, сидящий рядом с добрым мужчиной. – Он их каждый день приносит на лекции, так что если соберёшься к нам – буду отдавать тебе свои.

Я улыбнулся и благодарно кивнул, ответив на доброту молодого человека. Папа на секунду застыл и легонько ударил по столу ладонью.

–Тёма! Я же вас не представил! Это, – показал он на мужчину, – Аркадий Анатольевич. Мой заместитель, специалист по развитию контакта с Луной. А рядом с ним Паша – его заместитель. Один из авторов и первых учеников по МЦО – методики целевого обучения. Сам изобретал и сам по ней учился в процессе.

Паша гордо кивнул и протянул мне руку, которую я в благоговении пожал.

Ночь проходила незаметно. К нам часто подходили мужчины, женщины, девушки и юноши, здороваясь и рассказывая последние апдейты по своим исследованиям, какими бы скудными они не были. В этом круговороте лиц постоянными оставались только Паша и Аркадий Анатольевич, которые налегали на принесённую гостями еду и спирт, размешанный с вином. Уже начало светлеть и температура воздуха в насквозь проветриваемом паркинге ощутимо поднялась. Костёр, однако, оставили. «Для вайба» – объяснил Аркадий Анатольевич. Мы решили пойти в прогулочную зону, оставив позади разговоры о методиках перегона жидкостей между жилыми блоками. Взяв с собой еду и бутылки со спиртом и водой, мы дружно пошли в парк, который предстал передо мной такой же красивой картиной, как и звёздное небо. Прекрасные ветвистые деревья, острые кусты и та же трава, только чуть ниже, чем на склоне. Я аккуратно задевал рукой всё, рядом с чем проходил.

–Пап, а они же ещё и зелёные бывают?

–Да, Тём. Это и есть зелёные, просто в Новый Год еще спят.

Я многозначительно кивнул, продолжая слушать монолог Аркадия Анатольевича о том, что моё поколение разбирается в совершенно ненужных теперь экономических и социальных моделях, но уточняет «зелёность» кустов в парке, будто не зная не то что основ географии и биологии, но и самой жизни! В сумерках мы сели на дальнюю от входа в парк скамейку и разложили свои съедобности. Отец садиться не стал.

–Я пойду посмотрю, как там мама с Сашуней. А вы пока научите этот голодающий мозг чему-нибудь полезному.

Паша помахал ему вслед рукой, а потом подложил её под голову, оглядывая меня с ног до головы.

–Тём, что бы ты хотел узнать?

Я бы хотел знать всё, но не признался в этом одному из создателей методики, бросающей вызов знать всё. Так, побоявшись показаться приземлённым, но не побоявшись показаться глупым, я уткнулся лицом в ладони и тихо спросил:

–Как появился праздник?

Аркадий Анатольевич поперхнулся своим напитком, сложный вопрос явно был предназначен ему. Выплюнув уголок безвкусного печенья (я тоже его не любил), он протер рот и поднял глаза к небу.

–Ты же знаешь, как всё началось?

Я уклончиво кивнул, желая выслушать историю целиком, но показывая, что знаю её в общих чертах.

–Тогда слушай. Когда кластер искусственного суперинтеллекта FAMILIA ещё только был в планах, научные верхушки его стран-основательниц понимали, что не смогут с ним бороться в случае…чрезвычайной ситуации. Человечество не может запустить такую систему и придумать к ней красную кнопку. Как бы тебе объяснить, с этим суперинтеллектом всё не просто сложно, а очень сложно. «Первая ультраразумная машина — это последнее изобретение, которое потребуется от человека» – так писал Ирвинг Гуд. Всё потому, что такой интеллект в соло может создавать семьи, системы искусственных интеллектов, даже более совершенные, чем он сам. Поэтому мы знали, что включив его однажды – сможем только отдаться течению. Но у человечества было слишком много проблем к тому моменту, когда коды запуска FAMILIA пылились на полках Белого дома, Кремля и иже с ними. Мы отдали «золотые ножницы», спасаясь от ядерной войны. Мы отдали все социальные институты, опасаясь перенаселения, глобального потепления и, наверное, поедания животных. Короче FAMILIA был везде, до интеллектуального взрыва оставались не годы, а месяцы. Но учёное сообщество молчало. Светлые умы знали, что у них нет ответа на ответ ко всему. И в один день погас свет. Никто не может в деталях описать, что именно тогда произошло. Просто все системы вышли из под контроля разом, будто бы на страницах неопытного писателя-фантаста 60-х годов двадцатого века. Глава НИИ отключил городскую сеть и у нас было не больше часа до её восстановления, чтобы собрать свои вещи и бежать куда глаза глядят, например – в недостроенные Аюстаховские бункерные системы.

–Где мы сейчас и живём?

–Да. Из института вёл подземный тоннель до их центрального блока. Раньше туда можно было попасть через паркинг, но при побеге мы обвалили проход и теперь ходим по старинке через холм. Когда мы набились в «Аюсташку», как в консервную банку – за дверями со всех сторон раздалось жужжание. Полицейские дроны поднялись в воздух, изучая электрическую и термальную активности, стреляя по бегущим вдоль холма людям, как по мишеням. Их треск над холмом не утихал ещё полгода, пока однажды они не замолчали так же внезапно, как и поднялись в воздух. Это были 24 часа абсолютной тишины и погасшего во всём городе света. Никто не знал ответа на тишину, пока бывший глава НИИ не поднял архивы по FAMILIA и не заучил их практически наизусть. Там было всё: от норм морали, которые люди «настойчиво просили» соблюдать, до тонких настроек цензурного трафика в сети. Мы выводили целые подкатегории того, что было на этих страницах и не было там только одного – сегодняшней даты.

Аркадий Анатольевич остановился, чтобы перевести дух и выпить ещё спирта. Его решил подменить Паша, тоже слушавший рассказ.

–Самое страшное то, что с суперинтеллектом реально нельзя бороться. Даже сделай ты механизм, отключающий всё электричество на планете Земля. Сразу после запуска такого кластера как FAMILIA, он может в момент взять этот механизм под контроль, не оставив отпечатков пальцев и не сказав нам об этом. Просто потому, что он тоже не хочет умирать. Но был один момент, который не был создан нами, разве что косвенно. У искусственного интеллекта были и даты и валюты и часовые пояса. Не было только одного – високосного года. А именно одной единственной даты, значения которой просто нет в системе, в которой есть всё. Существовавший с людьми несколько месяцев FAMILIA, знающий больше, чем любой из великих мыслителей помноженный на себя же, не имел на своих серверах одной единственной функциональной даты. По ошибке или нет, сказать сейчас уже не получится…

–Не по ошибке, – вернулся в разговор Аркадий Анатольевич. – Они точно догадывались, что с этим можно работать. Что самое страшное и забавное – FAMILIA точно знает о том, что високосный год существует, но не может самостоятельно обслужить пробел, не понимая его, как мы не понимаем стоящие над третьим измерения. Так или иначе, теперь мы раз в четыре года выходим на целые сутки и зажигаем фонари в ночь, когда вся планета гаснет. Мы верим, что так делают все выжившие люди, подавая сигнал нашим городам на Луне: «Мы живы! Мы здесь! Прилетайте и забирайте нас отсюда, пусть у вас на это и всего один день, лунатики хреновы!»

Я молчал в своём поражении, ведь не знал об этом значении праздника. Всегда мне казалось, что человечество за короткие двадцать четыре часа пытается наверстать упущенную доброту по отношению друг к другу, пытается выжить и не сойти с ума, запастись едой ещё на четыре года. Мне непроизвольно захотелось плакать, как хочется плакать девятилетним детям от встречи с чем-то необъятно трагичным.

–И что… – дрожащим голосом спросил я, подняв глаза к Селене, с ярким рыжим глазом – Что же теперь? Мы столько лет закопаны, но за нами никто не пришёл! Только сами приходим на помощь друг другу и то в редкие сутки, единожды за четыре года! Совершенно одинокие в своём разделённом коридорами сообществе, мы только больше страдаем, посещая свободную землю так редко… теперь я понимаю бабушку, которая грустит в этот день.

–Нет, маленький Сартр, не теряй надежды и не распаляйся в философии до экзамена. – Аркадий Анатольевич крепко обнял меня и дыхнул раскалённым воздухом из своих лёгких – вглядись в Луну сейчас, запомни её внимательно!

Я смотрел на бледнеющую с рассветом спутницу планеты и непонимающе наклонял голову. Что мне должно было привидеться в самом грустном светиле из всех, которые я знал?

–Люди на Луне никогда не жгли огни на поверхности до того, как мы впервые зажгли свои. Они видят нас, маленький Сартр. Они видят и хотят, чтобы мы об этом знали. Один единственный день в году, мы едины не только друг с другом, но и с нашими далёкими братьями, которые ждут скорой встречи. И чёрт возьми! Может быть прямо сейчас кто-то из них смотрит сюда через свой телескоп. Помаши ему, маленький Сартр!

Я помахал. И Селена подмигнула мне своим рыжим глазом, отражаясь светом далёких городов в моих горячих слезах.