Криптид

I

Всюду мелькающие, но нигде не запечатленные криптиды рыскают по деревьям, пескам и водным потокам. Ежедневно их отчаянно пытаются поймать на пленки собственных камер множество таких же как я криптид-рейнджеров, — обычно нас называют криптозоологами. — Это искусное и экстремальное ремесло требует качественной сноровки, терпения, ума и готовности встретить любые западни, подстроенные природой, ради научных открытий. Многие обзывают мою работу детской забавой; родня плюется в мою сторону, убеждает бросить поиски «ненастоящих тварей» и наконец отыскать взаправду способное кормить меня дело. Однако я готов разорвать рубашку на себе и выйти под расстрел, лишь бы отстоять честь титула криптид-рейнджера.

Это гордое дело заставляет меня вместе с командой путешествовать по всему миру с камерой в руках: я ночевал под покрывалом алабамской ночи во время экспедиции в Аппалачи, искали мы тогда дымчатых волков и легендарного Человека-мотылька; шествовал по пустыням Афганистана, ища останки Кандагарского человека; разбивал палаточные лагеря у пакистанских гор, чтобы тайком повстречать Барману́ и даже ездил в тропические болота Африки с ружьем наперевес — хотел пристрелить Конгамато. Кодекс криптид-рейнджера не позволяет убивать существ, но, я говорю, если оно представляет опасность для жизни — стрелять надо. Иначе кто откроет миру новый биологический вид? Хоть даже истребленный.

Наша команда стремится заснять криптида, а затем выложить его на свой ютуб-канал. Это единственный простой способ показать миру нашу деятельность — научное сообщество не признает факт существования криптидов и для контакта с ним требуется поддержка в виде пылающего общественного фурора. Но на данный момент ни одного обнаруженного криптида на нашем канале не появилось.

Нашим наиболее удачным опытом поиска была встреча с фреснскими ползунами из Калифорнии, мы успели сделать несколько фото — зрелище было жуткое, но публика нам верить не захотела из-за внешнего вида существа — кадры оказались больше похожи на монтаж или дефект пленки; один знакомый даже принял ползуна за уродливое дерево.

Вторым по успешности стало путешествие в Желтое море. Тогда, уйдя далеко от берега на арендованном у корейца траулере, наша команда сняла на видео японских летающих кальмаров, но, к сожалению всей мировой науки, это не стало сенсацией, потому что мы не сумели зафиксировать непосредственно полет этих удивительных существ — то есть, по сути, просто засняли кальмаров в воде…

Своей семьей я еще не обжился, так что ничто не заставляет меня оседать в одном месте, и я могу полностью посвящать свои силы криптозоологии. Деньги мы черпаем из пожертвований фанатов и местячковых заработков. В основном наши экспедиции финансируются таким образом: поставив цель, мы скидываемся накопленными средствами, а в пути соглашаемся на практически любую подработку, тем самым с переменным успехом снабжая себя провиантом и продолжая маршрут. Так мы и живем. Как шавки или пилигримы. Разумеется, точно так же мы возвращаемся домой. Данный метод путешествий помогает добывать много интересного материала для ютуба и разбавлять канал разными трэвел-влогами — менее информативными, но намного более простыми и доходными. Например, перед отплытием в Желтое море мы сняли часовой «подкаст», где ранее упомянутый кореец рассказывает историю своей тяжелой жизни: опыт войны, четыре брака и один ребенок, метания по стране и многое другое. Это видео частично окупило затраты на аренду его же траулера. Если быть искренним, абсолютное большинство наших подписчиков интересуют именно эти влоги, а не поиск криптидов.

Сейчас я со своими товарищами еду вглубь российской тайги с целью установить факт существования хотя бы одного чучуна.

Чучуна — это двухметровые особи, похожие, по описаниям, на диких неандертальцев: крепкое телосложение, горбатость, маленький лоб и мощная надбровная дуга; известно, что чучуна живут как небольшими племенными группами, так и поодиночке в пещерках и самодельных берлогах на Дальнем Севере, — от Оленёка до Колымы. — Ареал их обитания протягивается на юг вплоть до района Джунгджурских гор. Когда-то эти существа совершали набеги на тунгусские деревни и старообрядческие скиты, но преимущественно чучуна предпочитают тайком пробираться в людские хранилища, погреба и сараи, воруя оттуда все съедобное. В том числе и живой скот.

В имперские годы о чучуна практически не было никакой информации за исключением воспоминаний некоторых жителей Сибири и народного фольклора. Чаще о чучуна заговорили с наступлением на территории России диктатуры пролетариата: многочисленные сибирские чиновники горячо убеждали Москву организовать геологические и этнографические исследования в подтверждение факта жизни чучуна после непосредственных встреч с результатами их набегов или нескончаемых прошений со стороны местных жителей.

Из этого исходит ряд легенд, гласящих, дескать, советское правительство занималось масштабным истреблением чучуна за «контрреволюционную деятельность по подрыву доверия Советскому правительству среди народов Сибири» еще с девятьсот двадцать второго года (однако я нигде не нашел официальные свидетельства о таком конкретном обвинении в сторону чучуна), пока профессор Петр Людовикович Драверт не начал в тридцатых публиковать работы в научных журналах, где агитировал признать народность чучуна гражданами Советского Союза, обеспечив их необходимыми правами и свободами человека и гражданина (хоть людьми они и не являлись). Притом Драверт считал чучуна одним из сохранившихся видов доисторического человека, признавал в них потенциально важнейший объект для изучения антропологией. С началом Великой Отечественной Войны истребление чучуна окончательно прекратилось, но, из-за потери сибирской деревней практически всего мужского населения, набеги на маленькие села и деревни возобновились, даже стали известны случаи изнасилования девушек в Якутии и рождения от чучуна умерших еще в утробе детей.

Обычно чучуна вооружаются примитивными копьями, топорами и дубинами, но некоторые порой осваивают лук или пращу. Одеваются они в звериные шкуры или человеческую одежду (что редко приходится им по размеру). Питаются в основном убитым скотом и, вполне вероятно, дикими зверями. Также присутствуют слухи, что чучуна спокойно могут отобедать и человеческим мясом: об этом дают сведения воспоминания Тимура Брязгинова, жившего в XIX веке охотника-поэта родом из села на Лене, чьего друга-оленевода они поймали и съели. Стоит заметить, что в воспоминаниях этого человека чучуна описываются как огромные человекоподобные существа без шеи и с полным острейших зубов ртом, который располагается прямо на лысом затылке.

Еще чучуна способны в беге разгоняться до скорости хорошей лошади или собачьей упряжи, — так утверждают народные предания, — потому человеку на своих ножках убежать от них невозможно. Перед атаками чучуна издают оглушительный свист, ставящий жертву в ступор либо погружающий ее под внушение. Неизвестно, делают они это самостоятельно или через какие-нибудь глиняные и костяные свистки, как ацтеки когда-то. И еще одно, чего стоит опасаться: если чучуна будет убит или ранен, его кровь начнет оказывать психологическое воздействие на любого, увидевшего ее; примерно через полсуток человек начинает терять рассудок и становиться агрессивным. Вероятно, что именно таким образом появляются новые чучуна. Чтобы избежать этого эффекта, нужно сделать зарубку на оружии, из которого чучуна был ранен, или, если чучуна умер, похоронить его тело, закопав в землю или завалив камнями (в Сибири почти везде крайне жесткая почва, отчего захоронение чучуна под слоем почвы становится практически невозможным).

С Дравертом в спор вошел другой этнолог тех лет — Гавриил Васильевич Ксенофонтов. Он написал рецензию с критикой, где утверждал, будто чучуна — продукт якутского народного фольклора. Были проведены параллели с другими мифологическими существами Сибири и даже древнегреческими панами.

В семидесятых годах, спустя почти сорок лет, Илья Самуилович Гурвич, пропутешествовав почти сквозь весь Дальний Восток и пообщавшись с большим количеством его жителей, сделал вывод, что чучуна — это, на самом деле, обиженные судьбою чукотские рыбаки, которые стали жертвой случая и племенных предрассудков. Дело в том, что, по повериям чукчей, если человек оказывался в смертельной ситуации (за конкретный пример брались рыбаки, которых в холодное море уносила отколовшаяся льдина), он должен был отдаться судьбе и принять свою гибель, потому что таким образом потусторонние духи пытались забрать его душу. Если человек спасался, родное поселение отказывалось принимать его обратно, ведь глубоко верующие жители боялись подвергнуться возмездию духов за противостояние их воле. Нельзя забывать, что сам пострадавший тоже был убежден в своем статусе проклятого, отчего и начинал страшиться контактов с людьми — именно отсюда и берут свое место странное поведение, свист и воровство пищи.

Таким образом, если чучуна — пришедшие с того света души, кому уже были уготованы ложе в преисподней, то становится ясен источник их полумагических сил — эти сущности имеют не только материальную, но и метафизическую природу.

Конкретно для нас происхождение чучуна не имеет совершенно никакого значения: будь это первобытные люди, мифические духи или неприкаянные души — всё один криптид, поисками которого мы и занимаемся. Причем профессионально.

Это чрезвычайно опасный криптид, который в случае чего способен убить и меня, и всю мою команду. Перемножаясь с губительным таежным климатом, эта тварь вполне начинает представлять смертельную угрозу — значит можно пренебречь кодексом криптид-рейнджера и вместо камеры взять в руки винтовку. Съемка же будет вестись при помощи «ГоуПро» на моей голове.

II

Колеса безбожно гремят, раскидывая сибирские камни по дороге и вздымая снежную пыль на манер взбитых, неспокойных морских волн, что несут машину вперед на зыбких полупрозрачных гребнях. Все испытания маршрута подошли к концу, начиная от умопомрачительных расстояний и заканчивая поисками бензина в этой морозной глуши. Сначала мы доехали до Якутска, а теперь двигаемся вниз по Лене до самого конца наземной трассы, к селу Булус. Дальше дорога переходила в автозимник, идущий через реку, но туда ехать мы не собираемся.

До Булуса осталось совсем немного. Мне даже в некоторой степени жаль заканчивать путь — много интересного мы засняли за эти дни, столько красивейших видов довелось лицезреть… Сверх того, я уже попривык жить автомобильным принципом, и меня тяготила грядущая смена обстановки, как будто я уже пустил корни в кресло атомобиля.

Хочу поделится одним околофилософским рассуждением с простенькой моралью, пришедшим ко мне во время поездки.

Когда наша машина остановилась на середине расположившейся посреди двух гор трассы, все вышли размяться и перекусить, но я отошел от всей компании, желая полюбоваться местными пейзажами. Свесив ноги со скалистого обрыва, я расслабленно оглядывал реку, что текла меж горных вершин подобно блестящей голубой змее. Влекомый стремительным потоком разум наткнулся на какую-то грустную мысль. Это не было произнесено внутренним монологом… скорее перед глазами разразилась картинка того, что через многие годы от меня и всех моих дел останется лишь пыль, а эта река так и продолжит течь и горы все так же будут уверенно стоять. Мне захотелось остаться на этом склоне навеки, лишь бы не исчезнуть с планеты, не пропасть, уступив свое место будущему поколению. И дело свое по поиску криптидов я тоже захотел бросить. Зачем оно? Эта идея залетела однажды мне в голову и с тех пор обживается там, став занятием жизни. Но какой прок, какой импульс во вселенную отправится, если мелкая группка существ будет вилять по миру ради какой-то понятной лишь им цели?

«Ну правда, — думалось мне, — кому нужны они, эти криптиды? Мне, моей команде да когорте конспирологов в сети…»

Мои бравады о важности криптид-рейнджерства порой и мне самому кажутся пустословием.

Захотелось прямо здесь и сейчас все свернуть.

Однако спустя считанные минуты я уже сидел во внедорожнике с четырьмя другими людьми, обдувался прохладным сибирским воздухом и травил излизанные, наверное, в сотый раз истории из жизни. Я уже не вспоминал ни о горах, ни о реке. Мне попросту было хорошо. Ненапряжно, как любят говорить. Именно в этом и есть счастье праведного дела.

Но на этот раз я не посмею назвать дело «праведным» — мы едем убивать хоть и опасное, но живое существо, — недаром в отношении грохота колес был использован эпитет «безбожный», — дабы затем показать его мертвое тело целому интернету. В эти дни мы кровожаднее энтомологов и злее павловцев.

Я очень надеюсь, что кровь чучуна не действует на психику через экран гаджета, но мы все равно похороним тело этого существа, если вообще выйдет его поймать.

Как уже упомянуто, во внедорожнике нас пятеро. Называть себя и приятелей буду строго псевдонимами, по которым мы известны на ютубе: Гумилев (за рулем) и Пигмей сидят на передних местах; Йорк, Сахар (я) и Куст — на задних. Несменный состав бравых криптид-рейнджеров.

Я давно хотел пояснить историю возникновения наших кличек на канале, но повода для того никак не возникало. Зато только что родилась хорошая возможность реализовать эту задумку на письме:

У меня, видимо, самое простое наименование. Сахаром меня зовут потому, что однажды ночью, пока мы спали в одной палатке с Кустом, я начал очень громко сопеть, приговаривая: «Мне бы с сахаром…» и «Рафинад — не забудьте…» Говорил я эти слова очень громко, с какой-то весьма увлажненной, как отозвался Пигмей, интонацией. Я никогда до этого во сне не разговаривал. Или это просто не замечали. Мой монолог оказался снятым на видео и пущенным на ютуб — за это я и был удостоен своей клички.

Куста мы так обозвали за использование простого фразеологизма «как с куста». Означает он что-то вроде «получить нахаляву». Я уже забыл, как впервые эти слова прозвучали в разговоре с ним, но, по невероятно стихийным законам дружеской компании, посмеяться над ним за вычурность речи мы были должны. Между тем и разговаривает он отнюдь не часто, в кадре появляется раз в полгода, так как работает оператором. Его поведение такое же скрытое и неприметное, как и у любого другого куста.

У Йорка появилась эта кличка из-за любви к «Radiohead». Он самый старший и самый лысеющий в нашей команде, отчего это и показалось нам таким забавным.

Пигмей среди нас самый низкорослый. Тут все сразу ясно

Гумилев потому, что Пигмей одновременно похож на Мандельштама и Пушкина, а главный любитель поэзии среди нашей клики именно Гумилев. Так мы восстанавливали справедливость в рамках коллектива. Вообще, сначала его называли Пушкиным, но после африканской экспедиции к нему прижился именно Гумилев.

— Почти приехали, — сказал Гумилев, поправляя телефон на липучке.

— Где мы собираемся остановиться? — спросил Пигмей, повернувшись лицом к сидящему позади Йорку.

Его чернявые кудри опаздывали за вертлявой головой и веселыми глазами, отчего вечно шевелились и колыхались, как листва дуба в ветреную погоду.

— Я на «Авито» с дядькой из Якутска поговорил, — отвечал Йорк монотонным и размеренным голосом, — он готов дать нам хижину за символические деньги. Все мной упло́чено. Ключ сказал, где, — слова неспешно шли одно за другим.

— И где?

— Сам поищешь, — хрюкнул с улыбочкой Йорк. — Устрою вам развлечение после высадки.

— Ты лучше расскажи мне, как до этой хижины доехать, — вернул дело к сути Гумилев.

Йорк секунду или две помолчал.

— Справедливо, — слегка иным, более хмурым тоном произнес он и выудил из кармана куртки телефон, — сейчас я звякну хозяину и узнаю это…

Мы уже въезжали в Булус. Делать ничего не оставалось, кроме как ждать. Потому, пока Йорк набирал номер, мы остановились у самого въезда и повыходили из машины, дав впервые за два часа крови нормально проциркулировать в телах.

У меня начали неметь ноги, из-за чего я стал странно прихрамывать в неуклюжей походке, но это быстро начало сходить на нет. Йорк в это время слушал телефонные гудки.

— Ну, что там? — с неприкрытым недовольством в голосе спросил Гумилев.

— Не отвечает.

— Отлично. Раньше ты сообразить не мог ему позвонить? Идиот.

— Да с-час он ответит. Подождем немножко.

— Слушай, я, мягко говоря, задрался вести машину, рассчитывал по-быстрому доехать, а потом развалиться где-нибудь и наконец расслабиться. Но нет! — слова Гумилева приобрели напыщенно саркастический тон. — Наш добрый друг все попортит!

— Мужик, ты можешь малость потерпеть? Можно было бы отнестись более снисходительно, я вообще-то из своего кармана платил.

— У нас у всех карман один на пятерых. Пока мы в экспедиции, каждый зарабаты…

— Да-да. Я понимаю.

— Нет. Не перебивай меня и дослушай! Каждый зараба…

Любовь Гумилева к поэзии переткала в любовь к рэпу. Любовь Гумилева к рэпу, в свою очередь, перетекала в пылающее желание самовыражаться на поверхности собственного же тела. Из-за этого спина и руки у него были изрисованы татуировками, а однажды он вообще захотел набить одну на лице. Мы его, благо, быстро отговорили. Присутствует в нашем коллективе как-никак крупица здравомыслия. Прочитав «Человек в картинках», он захотел разогнать на канале легенду, будто криптид поселился у него на спине в виде тату и ночами движется по телу. Какая-то подростковая несуразность прослеживалась в его отношении к татуировкам.

У Гумилева также в ушах стоят тоннели, за которые каждый раз кто-нибудь из наших дергает, чтобы он быстрее утихомирился в моменты, когда начинается «гундёж» (а мы отлично понимали, когда он начинается). Гумилева это раздражает, но способ всегда отлажено работает, хоть зачастую мы делаем это скорее из желания развлечься. В этот раз настала моя очередь пресекать гумилевский гундеж.

Чувствуя наэлектризованный гнев в интонации Гумилева, я тихонько подковылял сзади, просунул указательный палец в тоннель и слабенько дернул.

— Ай! — вскрикнул Гумилев и хлестко шлепнул меня по руке. — Я просил так не делать!

— А ты не гунди! — контрответил я.

Он нахмурено поглядел на меня, затем медленно перевел взгляд на спину Йорка, смотревшего на расположенные в стороне домики и в очередной раз ждущего ответа от телефонных гудков.

Йорк отвел телефон от лица, тыкнул по экрану и повернулся на нас:

— Голяк!

Его лицо побагровело и стало напоминать ланкастерскую розу.

— Что-ж… подождем, — ответил подостывший Гумилев.

Внутри моих ног до сих пор отзывались отголоски неприятных, колких ощущений.

— Тогда делаем привальчик? — вожделенно предложил Пигмей.

— Привал — так привал, — поддержал задумку я.

— Охотники на привале, — дополнил наши идеи Гумилев.

Находившийся ближе всех к машине Куст открыл багажник и достал оттуда одну из термосумок, закрыл и подобрался к капоту машины. Затем расположил сумку на импровизированном столе из передней части внедорожника.

Изнутри сумки мягко раздавался приятный запах пусть уже остывших бутербродов. Еду для нас всегда готовит Йорк — и делает он это бесподобно! На недавней подработке в придорожной столовой он смог сварганить съестного на три дня. Несмотря на то, что питалась команда фактически одними и теми же бутербродами, всегда посреди поездок они ощущались верхом кулинарии. Серьезные испытания криптид-рейнджерства и постоянный дефицит калорий делают человека крайне неприхотливым в выборе еды. Пусти гурмана по сибирской дороге — гурмана не будет.

Все взяли по бутерброду.

Я развернул фольговую обертку своей порции, откусил и начал жевать, всматриваясь в даль, в эту чудесную северную природу. Трапезничали на этот раз мы безмолвно, и спонтанные мысли стали сами через уши и ноздри вместе с чистым, пропитанным натуральной свежестью воздухом проникать в голову.

Величественные горы издалека так напоминали графские развалины с этим сметанным кремом из припорошившего снега и шоколадными подтеками от потемневших деревьев. Солнце, украдкой выбираясь из-за них, щедро пускало свет, который ласково поглаживал елки, небрежно путаясь в покрытых слоем снега ветвях. Сотни выросших на холмах и скалах наконечников хвойных копий устремились ввысь, словно ополчившись против неба, облаков и сурового снега, летящего прямо на них из-под небосвода. Они давно поняли, что дневная забота обязательно сменится нещадной мерзлотой сибирской ночи. Ели как будто желают дать отпор нечестному укладу этого края. Им надоело терпеть вечный гнет морозной стихии, жестоко бороться за выживание. Они кололи горизонт, как только что онемение кололо мои ноги.

В моем рту вкусно мешались и растекались колбаса, майонез, яйца, хлеб, салат, помидоры и плавленый сыр, а я продолжал жевать и разглядывать новый для моей картотеки впечатлений пейзаж. Восприятие было обостренное; ощущалось, будто последний из ее ящичков скоро заполнится.

«But I’m a creep», — приглушенно зазвенел телефон из куртки Йорка. Он судорожно вытащил его и приложил к уху.

— Алло, здрасьте… Да-да, домик… Слушайте, тут дело такое: я Вам деньги дал, домик взял, да не узнал, где, собственно, он находится… Да я запомню, говорите… Тут одна трасса, да… Ага, понял… Где-где?.. Табличка, ага, добро… Спасибо, понял. Если что перезвоню. Не уходите далеко от аппарата, — сказав это, Йорк бросил трубку и жестом руки позвал нас садиться в машину.

— Сейчас. Доеди́м, — сказал Гумилев.

Съев бутерброд, я захотел отшлифовать его ореховым батончиком, что лежал во внутреннем кармане куртки, — батончик был мною подло украден из магазина у заправочной станции. — Уже в машине я благополучно достал его, раскрыл обертку и сунул в рот. Мотор завелся, машина двинулась с места. Когда батончик измельчался во рту, мой зуб, наткнувшись на цельный фундук, пробился взрывной болью в попытке раскусить орех.

— М-м-м-х… — я замычал, прикладывая руку к правой щеке, и невольно упал виском на окно автомобиля.

Йорк, медленно повернув голову, безмолвно стал смотреть на меня, вопросительно приподняв одну бровь.

Я с очень неприятным и давящим ощущением в горле проглотил комок непрожеванной шоколадной массы. Боль где-то внутри зуба, уходя вглубь десны, мучительно пульсировала, угасая с каждым новым своеобразны ударом.

— Зуб болит у тебя?

— Зуб...

— Неподходящая ситуация для боли в зубе, — нерасторопная интонация Йорка и его манера говорить постоянно формировали подсознательное ощущение, будто он насмехается над тобой, но каждый из нас старался не акцентировать на этом внимание. — Но ничего, бывает. Ты, главное, сбереги его до возвращения домой.

— Просто буду надеяться, что боль от сладости.

Я попробовал несколько раз сжать челюсти, чтобы проверить реакцию зуба на внешнее давление: каждое соприкосновение сопровождалось относительно слабым дискомфортом. Это меня настораживало.

III

Машина недолго виляла по бездорожью, пока не выехала на лесную тропу. Йорк вывел нас к табличке со стертой надписью близ скалы, неподалеку от которой начинался забор нужной нам хижины. Это была заурядная, местами покрывшаяся темным налетом старости, избушка, которая чем-то напоминала сторожку. Вся наша компания выбралась из транспорта, если не брать в учет Гумилева, что остался за рулем с целью припарковаться в нормальном месте.

Пигмей с камерой в руках принялся записывать вид окружающих деревьев, а мы вместе с Кустом и Йорком, хрустя снегом под ногами, подошли к крыльцу.

— Ну что, — тягуче произнес Йорк, — не имеет никто желания поискать ключик?

— Сам достань, — возмутился я, прикрывая рукой рот, чтобы в него попало меньше холодного воздуха.

Йорк, оставляя следы на снегу, подобрался к правому окну на лицевой стене домика, раздвинул ставни черно-коричневого цвета, приподнял с хрустом и скрипом внешний подоконник, откуда достал маленький ключик. После этого Йорк, наступая на уже сделанные отпечатки подошвы, дошел до крылечка, поднялся по ступеням и отпер дверь.

— Милости прошу-с, — протянул Йорк, придерживая открытую дверь.

— Мужики, — выходя из-за сарая, окликнул нас Гумилев, — я вас оповещаю: связи здесь нет, полицию вызвать не получится.

— Ознакомлен, — ответил Йорк, — собственник рассказал, что на ближайшие километры связь есть только в Булусе. И полиция может понадобится только бигфуту, — Йорк почему-то стеснялся произносить «чучуна», — у нас же на правоохранительные органы мораторий из-за наличия в багажнике нелегального оружия.

— Давайте в дом побыстрее! — я так же прикрывал рот ладонью.

— Рюкзаки свои из машины возьмите, — Гумилев пошел в сторону сарая. Все двинулись вслед за ним. Пигмей шел последним и снимал наши спины.

— Куст! — Пигмей вздернул его за плечо, — Ну-ка, скажи что-нибудь. Полпоездки молчишь и молчишь, молчишь и молчишь.

Лицо Куста растянулось в ухмылке, когда тот повернулся к Пигмею, — на записи с камеры в этот момент можно было разглядеть только нижнюю половину его головы и мощную широкую, как у кавказского борца, шею. — Он забрал камеру у Пигмея, поднял ее на уровень своего взгляда — его улыбающееся лицо стало видно полностью — и направил на Пигмея. Он с высоты кустовского взгляда выглядел возмущенным лилипутом.

— Я оператор, — пронесся низкий и тихий голос Куста, который своим редким словом мог оказать подлинное влияние на волю человека: у его речи благодаря молчанию будто была бо́льшая ценность, инфляция не затронула его голос за счет грамотности эмитента.

— Погода приятная. Свежо, — все же прозвучал комментарий скрывшегося от объектива Куста.

К левой стене здания был присоединен сарай, дверь которого держалась на съемной цепи. Крыша сарая продолжалась жестяным наклонным навесом с опорой на две деревянные балки. Между обеими балками, а также между задней балкой и стеной хижины был протянута сплошная ограда высотой в полтора метра из подручных материалов: пластов жести, старых осб-шек, кусков забора и многого другого. Под этим навесом Гумилев и припарковал внедорожник. Вдалеке стоял деревянный ящик, исполняюший функцию уборной.

Каждый взял свой походный рюкзак. Я и Гумилев также прихватили из багажника термосумки: Гумилев понес две, я — одну. Все вошли в здание.

В сенях мы разулись и, не снимая курток, прошли дальше. Внутри хижина выглядела как обычный деревенский домик. Здесь было так же холодно, как и снаружи, потому что согревалось помещение посредством каменной печи, что без дела сейчас простаивала у дальней стены. Я бросил термосумку на стол, покрытый белой клеенкой в зеленую клеточку, скинул походный рюкзак и сел на табурет, потирая щеку. Настораживающие мысли о возможных зубных страданиях угнетали меня.

— Никто дров не видел? — прополз голос Йорка, когда тот уставился на печку из сеней.

— Где я машину припарковал. Там куча уже расколотых лежит, — сказал Гумилев, роясь в своем скарбе.

— О’кей, понял, — Йорк вышел из хижины, оставив дверь открытой.

Куст расхаживал по интерьеру и запечатлевал все вокруг: большой мрачный шкаф, настенные ящички со стеклянными, обжитыми слоем пыли, дверцами, меня, ковер, который, как любопытный зверек, вылезал из-за стола, печь, окошко и лестницу, ведущую на чердак. Пигмей стремительно, со смешком, взбирался по ней вверх.

— Я хочу вас порадовать, — улыбчиво озираясь на нас, сказал Гумилев, — я в тайне привез сюда кое-что из Якутска.

Каждый четко зафиксировал свой взгляд на погруженной внутрь сумки руке Гумилева. Куст снимал это действо на камеру. Пигмей повис прямо на лестнице, но вслед за тем, как она недоброжелательно скрипнула, спрыгнул с нее.

После прыжка Пигмея Гумилев прождал около двух-трех секунд — давал нашему предвкушению как следует настояться — и вдруг ловким движением руки показал бутылку виски.

— О! Сегодня посидим! — радостно сказал Пигмей.

— Я тогда сразу за гитарой сбегаю, — постановил я и взял из кармана рюкзака бафф, надел его наподобие шарфа, после чего направился на улицу к припаркованному внедорожнику.

Подходя к машине, я стал наблюдать за Йорком, который, наклонившись вниз и покрасневши, по одному подбирал деревянные осколки. Рядом с его широкой спиной я обнаружил наклоненные в землю квадратные двери, которые, судя по всему, вели в погреб.

— У Гумилева виски есть, — сказал я, открывая багаж.

Йорк приподнялся и, обратив на меня пунцовое лицо, сказал: «Это хорошо». Далее встал с охапкой древесины на руках, подошел ко мне ближе и принялся ожидать, пока я вытащу гитару.

— А какой, если не секрет? — спросил Йорк.

— Марку не разглядел, но сразу понятно, что хороший, — я ответил, вытянув гитару из глубин автомобиля и слегка задев лежащий рядом дробовик.

Я закрыл машину и пошел обратно в дом. Йорк шагал позади меня.

Спустя несколько часов мы разобрали все вещи, распределили спальные места (Пигмей, Куст и Гумилев спят на чердаке, а я с Йорком — на кроватях внизу; качество мест давалось соответственно возрасту), а потом откупорили бутылку виски, разливая его по крышкам от термосов. Вечер был очень веселый и приятный: мы с Гумилевым исполняли песни на гитаре, еще он читал стихи для нашей компании. Делает Гумилев такое часто, читает он порой собственные, а порой и чужие, не сообщая нам, какие являются какими. Мы же, в свою очередь, пытаемся угадывать их принадлежность и выпиваем за жизнь русской литературы, потом — за нравственность французской, потом — за мистичность немецкой, потом — за прыткость английской, потом — за насущность американской. Такие у нас традиции. Эта последовательность выточена годами, хоть никто из нас, кроме Гумилева, книгами не увлекается. Он, собственно, и внедрил нам такой обычай. После этого начинаются классические «за здоровье» и тому подобное. Хоть, как правило, наши тосты завершают свой уверенный марш где-то на томиках Конан Дойла.

Перекус бутербродами для меня увенчался возобновлением зубной боли. Потому преимущественно я только пил. Каждый вспоминал общие истории, а кто-то даже травил новые байки из далекого прошлого, не знакомые нам ранее. Удивительно, что за несколько лет дружбы буквально бок о бок среди нас остаются нерассказанные истории.

«В общаге я жил с двумя парнями, — рассказывал Пигмей, — Никита и Андрей, помните? — Я не помнил. — Так вот. У Никиты бабушка когда-то жила на юге, и там она запомнила рецепт: растопленный мед мешают со сливочным масло в одну кашу и едят.

Никите как-то вечерком бабушка этот мед и передала. А мы с Андреем, конечно, на общак — намазали на печенье, попробовали его меду. Приятный такой, сладкий, но мне не слишком понравилось. Андрей вообще сказал, мол, освежающий… Я не понял, как эту штуку можно называть «освежающей», долго с ним спорил — но не суть.

Главное, наутро мы оба проснулись в каком-то очень херовом состоянии. Тогда Андрей нам пожаловался, что посреди ночи, где-то в четыре или пять часов, проснулся и рванул в тубз, потому что адски рвало… ну, сами пониматете, да. Я на это прям, так сказать, опешил — я ж тоже в это же время с такими же симптомами проснулся.

Смотрим на Никиту, а этот прям лыбу давит. Лежит под одеялком и давит…»

— И что? — спросил Гумилев. — Он вам типа подмешал что-то туда?

— Да не! Вообще не! Он же с нами уплетал, больше всех съел. Походу, просто наши желудки к таким гастрономическим удивленьям не привыкли.

— Ага, — улыбчиво буркнул Куст. — А червячков с веточки хавать ему тока так.

Все со смешком замычали.

— Да мы ж с тобой тогда поспорили.

Насколько бы человек не казался нам знакомым, мы ничего не знаем о его личности. Мы и о себе-то знаем отнюдь не много: никогда не сможет внутренний взор полностью охватить картину своего «Я», ведь большинство фрагментов памяти прямо сейчас мило дремлют в небытие, просыпаясь лишь в редких случаях, когда сложившийся тандем мысли и ситуации заставляет их подняться из закромов воспоминаний; многие идеи, чувства и ощущения топятся в сублимации, чтобы лишний раз не мешать жизни… Очень мало мы знаем о себе и об окружающих.

Трудно жить, если часто размышлять о подобном. Да и я вдруг стал чувствовать себя неважно…

— Мужики, — с удрученным вздохом сказал я, вставая, — я что-то подустал. Спать хочется и голова кружится. Мне бы в кровать…

Все взглянули на меня мельком, но не придали особого значения моему понурому виду. Их молчание означало одобрение моего желания.

Я поставил крышечку от термоса с остатками напитка на клеенку. Перекинув ногу через табуретку, пошел в спальную комнату. Но вдруг понял, что сильно хочу пить…

Пока я проходил мимо печки в сторону умывальни, меня ласково обдало тепло огня из закрытой каменной пасти. Я одновременно ощутил облегчение от осознания, что нахожусь рядом с источником огня, пока снаружи хижины растянулась длинная и мерзлая якутская ночь, и удрученность оттого, что телу под воздействием алкоголя очень хотелось охладиться.

Умывальня представляла собой узкую комнатку, где стояла система синих бочек, объединенных пластиковой трубой. Краник пускал по этой трубе чистую и холодную воду. Я не имел понятия, на какой срок рассчитан объем воды в этих бочках, однако этот вопрос не будет заботить меня ровно до тех пор, пока вода в них в принципе есть. Набрав между ладоней кристальной влаги, я залпом ее захлебнул. Разошедшийся в моем рту холод заставил лицо скорчится от боли: ее прохлада лезвием прошлась по зубному нерву, вызвав шокирующую боль, которая, благо, так же быстро прекратилась.

В относительном недовольстве от понимания, что ближайшую неделю я буду вынужден либо пить воду через силу, либо постоянно кипятить ее в кастрюльке, я дошел до своей кровати, разделся и провалился под толстое одеяло. Несмотря на колющие через матрас пружины, в теле завертелась предсонная радость.

Я очень быстро уснул.

IV

Окружающая природа разыгралась каким-то жутким, периодически всхлипывающим и бряцающим мотивом. Будто бы все население северных лесов решило исполнить кошмарную сонату для меня одного. А я несся среди дерев, стараясь не поскользнуться на густом, поглощающем мои ноги, как зыбучие пески, снегу. Мне было панически страшно. Я не знал, куда бегу и зачем, но был абсолютно уверен — бежать должен. Обволакивающий материю вокруг аккомпанемент становился громче, пока не перерос в скрежещущий гул.

Однако в какой-то момент этот страшный мотив умолк. Воцарилась глубокая тишина. Я встал посреди заснеженного леса и бездумно озирался по сторонам, разглядывая чернеющие расщелины между елей. Показалось, что все звуки высосало из мира чем-то инородным. Я старался не выдать свой голос, иначе, чувствовалось, это нечто навсегда поглотит и его. Мрачная гармония безмолвия и мрака витала в ледяном воздухе несколько секунд, но в мгновенье ока все снова разразилось ржавым шумом — каждая нота прозвучала разом, и перед моим лицом выросло тело первобытного человека, который тут же, заорав на меня, разинул огромный клыкастый рот. Летящая слюна и омерзительная вонь заставили мое тело рефлекторно отвернуться, ринувшись в отчаянное бегство. Кажется, бежал я, крича и захлебываясь слезами, час или два, временами скрываясь за кустами и деревьями в надежде перевести дух, хоть сцены переменялись очень быстро и разум не фиксировал ничего. Дикий человек преследовал меня на четвереньках.

Мой бег замедлялся, ноги вязли в снежной пучине, а кошмарные звуки становились, казалось, ближе, громче и грубее. Уши глохли от нагнетающих звуков.

С каждой минутой я все тверже убеждался, что шансов на спасение нет. И вот, убегая, я оступился и упал лицом в снег. Я не заметил, как всеобщий рев прекратился.

Неандерталец остановился перед лежащим мною, встал на ноги и выпрямил горбатую спину. Он выглядел намного больше обычного человека. Внезапно его морда приняла какое-то умиротворенное выражение. Он закрыл крохотные зенки, распластал волосатые ручища, закряхтел и стал медленно наклоняться, угрожая повалиться на меня. Я закричал. В секунду до того, как его туша раздавила бы меня, дробя кости и внутренности, я проснулся в холодном поту, испуганно взвизгнув.

— Что такое? — сонным голосом спросил Йорк, переваливая громоздкое тело с бока на бок в кровати.

— Да так, — ответил я, медленно отходя от шока, — кошмар приснился.

— Ты долго стонал во сне, когда мы еще сидели. Особенно ты орал, когда Гумилев дал гитару Пигмею, и он сильно бряцнул по струнам. Мы боялись тебя разбудить, и потому дали ему по шапке и вернули гитару Гумилеву. После этого он решил закончить играть. — Йорк на некоторое время замолчал. — Но сейчас ты проснулся, видимо, из-за того, что я шумно упал в кровать. Прости.

— Все нормально. Ты неспециально.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Буквально пару минут я проворочался под одеялом, но понял, что, не выпив воды, не засну.

— Слушай, — произнес я погромче, пытаясь уловить середину между тем, чтобы вытащить Йорка из предсонной дремы, и тем, чтобы не потревожить ненароком кого-нибудь на чердаке. — Ты не мог бы принести мне воды. Кажется, сам я этого сделать не смогу — голова болит очень.

Голова правда болела, однако ответом Йорка был начавшийся храп — виски дало о себе знать мгновенным усыплением.

Проронив пару угрюмых слов, я встал с кровати сам. В этот миг в моих глазах потемнело, — я это понял по тому, что равномерный голубой свет луны из не закрытых ставнями окон резко перестал быть виден, — а потом зарябило фиолетово-желтыми блестками. Так я недолго простоял, опираясь одной рукой о стену, а другой придерживая голову.

Когда я направлялся в умывальню, оказалось не столь холодно — остатки топлива догорали в печи. Войдя, я включил свет, — хижина питалась от маленького генератора, не способного отапливать дом, — подошел к кранику и заметил зеркало. В нем отражался я: смуглая кожа, густые черные волны волос, косящийся в сторону глаз, усы щеткой и небрежная щетина — все черты стиля школьного трудовика на месте. Однако отражение будто бы принялось растекаться по зеркалу. Голова закружилась с новой силой. Я испуганно открыл воду, плеснул себе в лицо — стало лучше. Выпивая, в ожидании зубной боли прикрыл языком самое чувствительное место. Это в некой мере помогло избежать мучений.

Здесь я заметил, что крестик на моей шее, видимо, во время сна перевалился за спину. Я вернул его в правильное положение и вышел из комнаты.

По дороге обратно взглянул в окно. Погода на улице была нормальной: снег валил, но метели не началось. Завтра можно будет без переживаний пойти на долгую вылазку. Темное ночное небо звездно сверкало то ли в осознании собственного вечного великолепия, то ли в попытке выдать опасность этого мрачного часа за забавную безделушку. Лунный отсвет, дробясь на множество ярких песчинок среди широких и снежных лесов, дал мне разглядеть за сугробами и устремившимися ввысь елками силуэт высокого человека. Он без движения стоял и темнел в ночи, обозревая нашу хижину. Тень, вероятно, заметив мое внимание, резким прыжком скрылась за погруженными во мрак стволами.

«Воображение разыгралось. Это бред», — настороженно подумалось мне, ведь похожее существо я наблюдал в кошмарном сне. Стремительной поступью я добрался до постели, зарылся туда и на этот раз не видел никаких кошмаров…

— Если вы в своей квартире — лягте на пол, три-четыре! — торжественно пропел голос Гумилева, умножаясь о деревянные стены дома. — Выполняйте правильно движе-ни-я.

Гумилев заведовал будильником. Только его пелена чуткого сна рвалась от сигнала на телефоне. А нам было приятнее встречать утро с чтения поэзии или бардовской песни, чем с бездушной вибрации и трезвоном.

— Прочь влияние извне — привыкайте к новизне! Вдох глубокий до изнеможе-ни-я, — продолжал напевать Гумилев.

Лучи утреннего солнца преломлялись об наваленные за ночь снежные холмики и создавали изумительный свет, которые через окна был способен осветить каждый уголок затхлой избушки. Но мне категорически не хотелось просыпаться. Что-то жадно тянуло обратно провалиться в сон. Действительная реальность сейчас казалась пыточной комнатой — здесь трещала голова и мешались в кучу сотни разрозненных и текучих мыслей. Спина каждым нервом ощущала на себе трение покрывала и колкость пружин. Простыня так и прилипала ко мне. Каждое движение воздуха колыхало волоски на теле. Я остро чувствовал любые раздражения. Под одеялом мне было адски жарко, но стоило высунуть конечность из-под него — меня охватывал озноб.

Не видел кошмаров я не потому, что крепко уснул. Наоборот, за ночь я так и не смог полноценно этого сделать. Я как бы ощущал нахождение во сне, но одновременно оставался в сознании — несколько часов просто наблюдал тьму закрытых век и вертелся в каскаде случайных полумыслей, заставлявших то злиться, то грустить. Самая похожая на сновидение галлюцинация выглядела так: темно-фиолетовая масса слизи медленно приближалась ко мне, вытекая из эфемерной расщелины в пространстве, а я, как в классическом примитивном RPG сражался с ней, выбирая приемы в виде различных мыслей. Одни были способны рассечь ее пополам, другие — скукожить, отталкивая назад. Однако никакие мои усилия не способны были качественно помочь, ведь над этой баталией реяло перманентное ощущение, будто мои нижняя и верхняя челюсти неправильно смыкаются, что очень сильно мешало обрести спокойствие. Было и такое, что я наблюдал с вершины прибрежной скалы несколько хохочущих надо мной джонок, что дрейфовали у берега неизвестного острова. Я не видел и не слышал смеха, но точно был уверен: им невероятно смешно либо от моего внешнего вида, либо от моего прискорбного положения. Мое нутро пробиралось необычайной злостью, которая не то чтобы была вызвана поведением джонок. Скорее злился я просто потому, что по фабуле этого приступа бреда я обязан был это делать.

— Сахар, подъем, — подошел ко мне Йорк.

Я попытался раскрыть глаза, но мое тело никак не соглашалось встретить новый день.

— Воды дай мне, — не открывая глаз, хрипло попросил я.

Йорк принес мне стеклянный стакан и поставил его на прикроватную тумбочку, а затем приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Он подержал ее так несколько секунд, отринул и заявил, повернув голову в сторону комнаты с печью:

— Сахар температурит.

— Будет карамель, — скорострельно отчеканил Пигмей. Видно, что эту шутку он придумал давно и терпеливо ожидал часа для ее использования.

Все молчали. Только Куст хихикнул.

Между тем мне было совершенно не до смеха. В мою пока слабо гудящую тупой болью голову, мелькая, возвращались образы родом из недавней ужасной ночи. Медленное понимание того, что, как минимум, сегодняшнюю экспедицию я пропускаю, только подливало масло в огонь моей обиды на волю несправедливой судьбы.

— Лекарства у меня во внутреннем кармане рюкзака, — моливши, похрипывал я. — Там пакетик будет, в нем лежат таблетки… Рюкзак у стола.

Вскоре кто-то спешно метнулся в соседнюю комнату — судя по семенящим шажочкам, Пигмей — и вернулся с пакетом. Оттуда вытащили и положили на мою тумбочку несколько пачек с жаропонижающими, антибиотиками и витаминами. Я с большим трудом смог разлепить непослушные веки. Яркий свет защипал в глазах. Искривленными и неестественными движениями я вынул из пачек парочку таблеток, горсткой забросил их под язык и запил водой. За ночь из моей памяти вывалилась информация о больном зубе — резкий удар острого мороза стал неожиданностью, которая вмиг вернула привычный облик неприятного воспоминания. Говорить стало легче.

— Сегодня вылазка будет без тебя, — медлительной манерой сказал Йорк, как-то траурно смотря на мое одеяло.

— Знаю, — я промычал, прикрывая вновь закрывшиеся глаза запястьем. — Давно понял.

Когда тяжелыми шагами все направились из комнаты и уже столпились у дверного проема, я по-священнически поднял свободную руку в сакральном, как мне показалось, жесте благословения.

— Заклинаю вас, криптид-рейнджеры, на бравую и счастливую экспедицию. Пусть этот приветственный восход — я кашлянул — встретит вас под руку со спокойным днем и богатой добычей. Заклинаю снегом, хвоей, бревнами и печным огнем! Благословляю! — удивительно для самого себя, я смог озвучить несколько связных предложений. Под конец речи мой голос ужасно расхрипелся, и я не смог сказать ничего более.

— У тебя крестик за спину заехал, благословитель херов, — подметил Пигмей.

— Кстати о печи, — вспомнил Куст, — надо ему принести сюда побольше дров. Нельзя ему, больному, на улицу выходить в такой мороз, — видимо, мое подсознание каким-то образом послало сигнал языку упомянуть в речи дрова и огонь печи.

Тут моя голова закружилась, и сознание словно отстранилось от мира — я стал ощущать себя смотрящим сквозь экран глазниц зрителем артхаусного фильма. Это чувство быстро привело меня в дрему наяву. Я и не заметил, как вся команда собралась и вышла из хижины, возгласы товарищей быстро рассеивались в воздухе на глухие и водянистые звуки, не добиравшиеся до моего слуха. Я провалился в долгожданный сон…

Сон без сновидений оборвался так же быстро и легко, как дуновение ветра проносится сквозь девичьи волосы. Глаза без тяжести открыли себя этому миру, я ощутил действие таблеток — мне немного стало лучше. От долгого лежания в постели мышцы плеч начало неприятно тянуть. Внутри черепа витала, мутя сознание, сизая дымка, идущая из трубы пока маленького гудящего паровоза. Проспал я точно несколько часов. Жажда выжигала горло — мне нужно встать и выпить воды.

Переведясь в сидячее на кровати положение, я смог подробно осмотреть комнатушку, где спал: две потрепанные шествием времени кровати, которые стояли, прижавшись боками к противоположным стенам, изножьем к двери. На середину стены прилип небольшой квадрат окна, из которого виднелась задняя часть ограды под навесом. Над изголовьем постели Йорка мирно висела икона Богородицы, — я вспомнил комментарий Пигмея и поправил свой крестик. — Над моей же кроватью иконы не находилось, зато отчетливо на фоне жухлой стены виднелся не тронутый пылью прямоугольник. «Должно быть, — предположил я, — упала за спинку». Встав коленями на матрас, я перевалился грудью к стене, за кроватную спинку. Когда я опустил голову вниз, поезд в голове будто бы сошел с рельсов и ударился вагонами о полость черепа, вызвав тяжесть и боль. Тем не менее я нашел в себе силы достать икону с обросшего пыльным пушком пола и повесить ее на вбитый в стену гвоздик. На ней был изображен Николай Чудотворец. В поднявшейся в прежнее положение голове состав возобновил правильное движение — боль мгновенно ослабилась.

Рядом с дверью, на стороне моей кровати, расположился сундук, что уставился блеском замочной скважины прямо на меня. Переступая с ноги на ногу, я подошел к нему и отворил: внутри лежало сменное постельное белье. Я сглотнул слюну, и сухость горла напомнила мне о первичной цели выпить воды. Я схватил стакан с тумбы, а после медленно поплелся в умывальню. Там я налил воды и пустил ее себе в рот, прикрыв зуб языком. Умыл лицо. Теперь я решил, что стоит почистить зубы.

В основной комнате, что с печью, я обнаружил стопку дров, наваленную под столом, — спасибо Кусту, — а из лежащего неподалеку рюкзака достал пасту и щетку, которыми сейчас же как можно осторожнее воспользовался — повезло не колыхнуть поврежденный зуб.

Хорошенько растянувшись рядом с печью, я оглядел вид из окна. Солнце уже собиралось постепенно скрываться за обросшую елями в снежном заварном креме линию горизонта — остальные скоро должны вернуться. Подойдя к своей кровати, я надел утепленные начесом штаны, футболку и свитер цвета кирпича, проглотил новую партию таблеток и стал размышлять, чем бы мне заняться…

V

Разлегшись навзничь на кровати и упираясь ногами в пол, я со временем отошел от планирования досуга и принялся гулять среди просторов воспоминаний. Моя память проигрывала эпизоды, которые будто происходили в прошлых жизнях: вот я голышом обнимаюсь в ложе с негритянкой и кормлю ее виноградом; вот мы с Пигмеем отстреливаем птиц в канадском лесу; вот наша команда ищет привидений в объятых ночной чернотой коридорах «Крестов»; вот меня штырит и бьет током открытый щиток на улице в Варшаве; а вот мы беседуем с азиатским биологом о разных криптидах. Сейчас же я развалился на кровати в крошечной хижине посреди безлюдной Сибири и мучаюсь от томной болезни — интересная у меня планида, ничего не скажешь.

Потом я шагнул дальше в прошлое: в пятнадцать лет, в лето в селе, в дни первой глупой юношеской влюбленности, украшенной ярко-зеленой травой, оранжевым закатным небом, розовеющими пушистыми облаками и речкой с по-детски мягким течением… тогда колени на моих штанинах всегда были пропитаны соком от зелени, руки были мокрыми от росы, а губы — сухими от постоянных поцелуев. Продлилась эта ласковая веха две или три недели.

А я уже и не вспомню, как ту девчонку звали… Галя, что ли… Она была на год старше. Теперь я могу только представлять, каким счастьем было для пацана в самом расцвете пубертата кичиться перед друзьями девушкой, которая еще и старше. Эмоции об этом давным-давно унесены ветром лет с лугов воспоминаний.

Я со смешком хмыкнул, потому что вспомнил, как из желания отстоять свою истинно мужскую пятнадцатилетнюю честь, спровоцировал драку против настоящего борова, который был мои ровесником, но притом смог вымахать до метра восьмидесяти в росте и весил, наверное, как теленок.

Справедливости ради, в самом начале боя, еще до первых ударов, когда оппоненты лишь обмениваются взаимными издевками, как петушки, встают грудь к груди и сверлятся взглядами, я понял, что существенно переоценил свои способности, — потому я просто столкнул его в речку, ухватил пассию за локоть и смотался. Потом ходил по селу и оглядывался. Зато не заработал синяков за свою глупость и даже девушку сохранил. По окончании лета мы навсегда расстались. А эта особа одарила меня первым в жизни поцелуем в губы… не буду мелочиться — я и засос ей на шее оставил в день последней встречи.

Сладкое, безмятежное было время. Жаль, что как бы ты ни хотел задержаться в нем подольше, оно само покидает тебя. И нынешние дни точно так же безвозвратно уйдут…

«Если бы мне предложили, согласился бы я променять жизнь криптид-рейнджера на обыкновенную судьбу обывателя» — спрашивал я себя, пока в голову не вонзилась рапира мигрени, а температура вновь не выросла.

Не снимая одежды, я укутался в одеяло и пытался врыться лицом вглубь подушки, ложно надеясь таким образом убавить приступ. Жар брал свое — разум опять оброс бредовыми щупальцами, которые мучительно извивались, не давая мне покоя. В глазах начали рябить разношерстные образы, не поддающиеся описанию рациональным мышлением.

К счастью, это состояние примерно через час прошло — не зря я принял таблетки. Оно заменилось стягивающим внутренности голодом. Я выбрался из глубин постели и направился искать пищу. Печь перестала топиться, из-за чего в хижине стремительно холодало. Взяв около половины запаса бревен, я скормил их жерлу печи и раздул окон. Попутно проверил термосумки — нашел один бутерброд, парочку пирожков и несколько пачек вяленой говядины. Остальное унесли с собой мужики. Неустанно вечерело: небо посерело, а верхушки елок покачивались от собиравшихся порывов ветра — все вот-вот вернутся.

Мирясь с грозящей мне болью, я раскрыл фольгу, в которой таился бутерброд, начал его жевать, стараясь притом скапливать всю пережеванную смесь на левую сторону, где не было больного зуба, но мелкие кусочки так или иначе попадали прямо на него, что ощущалось, как удары молотом о наковальню.

Голод не отступил — одного бутера было недостаточно. По идентичной стратегии я съел еще два пирожка и кусочек говядины. Последний жевать было удобнее всего за счет жесткой структуры: говядина не разваливалась во рту, а просто долго разжевывалась, выделяя соленый сок. Ей и буду время от времени перекусывать.

Я сходил в умывальню и окропил лицо холодной водой.

Присев на стул, я прошелся взором по настенным ящикам с мутными от пятен стеклянными дверцами. Внутри не нашлось ничего привлекательного: сервизы и столовые приборы, облепленные слоем пыли, книжки да безделушки, не способные послужить мне на пользу. К ушам добрались отзвуки засвистевшего на улице ветра. Снаружи темнеет и никто до сих пор не вернулся — это звучит чрезвычайно плохо… Поверхность мозга погладило воспоминание о погребе, который я видел неподалеку от припаркованного внедорожника.

— Хочешь лучшего — готовься к худшему… — тихо прошептал я самому себе, ища исподлобья куртку. Это были первые изданные мной звуки за вечер, если не считать слюнявые рыки и мычание. Глазные яблоки, по ощущению, держались изнутри на тросах и туго натянутых сухожилиях: каждый неаккуратное движение сопровождалось оттягивающим дискомфортом.

Куртка обнаружилась висящей на лестнице, что вела в чердак. Я уверенно встал, мокротно откашлялся и натянул ее себе на тело. Затем нашел бафф, шапку, обул стратегические ботинки с мехом.

Перед выходом я достал из тумбочки у кровати телефон и попробовал позвонить Гумилеву: «Абонент недоступен», — сказал монотонный голос роботизированной женщины. Такая же ситуация случилась со всеми остальными.

Я сглотнул — боль в горле — и сомневающимся жестком открыл входную дверь.

Снаружи стало значительно холоднее, чем было вчера. Подлый ветер задувал снежной ересью лицо, не позволяя нормально открыть веки. Щурясь и хмурясь, я также попробовал открыть дверь сарая, но цепь примерзла и никак не соглашалась сниматься. Преодолевая сугробы, я зашагал дальше к погребу. Благодаря навесу и удачному расположению внедорожника, вход замело совсем мелким слоем снега. Я распотрошил его ногами и раскрыл дверцы; промерзлые ручки обжигали холодком расслабленные от печной заботы ладони. Забравшись внутрь, я принялся искать выключатель, отражаемый на снегу тусклый свет помог ускорить этот процесс, и в помещении снизу зловещий деготь темноты перемешался с желтком света старенькой лампочки. Я захлопнул двери за спиной и осторожно спустился.

— Дурно, — сказал я, наверное, в попытке обмануть собственный разум и заставить его поверить, будто в компании со мной еще кто-нибудь есть.

Маленькая лампочка не могла обдать своим тусклым оранжевым светом все помещение — углы и глубины полок, пристанища, вероятно, тучи насекомых, задерживали в себе сгустки тени. Пошарпанные стены сдавливали во мне клаустрофобию, которой я никогда не страдал. Ощущалось, что пыльный воздух словно постепенно уходил отсюда.

В погребе тоже не оказалось ничего особенно полезного: обтянутые тоненькой паутиной гниющие полки, обставленные соленьями, опирающийся на стену рулон ковра, переломанные сани рядом с ним, дырявые бочки и куча древних инструментов. Больше было похоже на подвал квартирника, чем на погреб. Зато удалось найти пару мешочков с гречкой и топорик.

— Мы с тобой подружимся, — адресовал я реплику топору. В моей голове уже оперилась идея, как проникнуть в сарай.

С гречкой за пазухой и топором в руках я покинул погреб. «Два сарая в доме сделали», — укусила меня за похмуревшие брови мысль. Несколько размашистых ударов раскололи цепь (два удара прилетели по металлической двери, но, что хорошо, не повредили ее). Сарай также решил не одарить больного человека чем-нибудь нужным. Там были ведра, лыжи, веревки и прочая дребедень.

Терпя возрастающую от холодного воздуха зубную и головную боль, я быстро возвратился в хижину — бафф не смог помочь без последствий так долго находиться на морозе. Нервы во всем теле запульсировали, взгляд перестал улавливать в мозаике окружения отдельные детали.

«Где они? Где они?! Уже вечереет, собирается метель…», — заклубилась в голове мысль.

В сенях я уронил топор и гречку, скинул верхнюю одежду, чуть не упав, снял облепленные тающими комьями ботинки. Шатаясь, добрался до кровати и грузно упал на нее. Матрас возмущенно скрипнул всеми пружинами. Очень долго я вертелся в кровати, уворачиваясь от ударов болезни. На улице воцарилась ночь. Задул ветер. А их все нет…

— Все будет хорошо… Пусть все будет хорошо… — обливаясь галлюциногенным потом, бормотал я. — Вернутся они. Обязательно вернутся…

Взор вдруг обнаружил среди мыльной композиции комнаты лик Николая Чудотворца. Глаза дрожащими движениями проходились по его чертам, которые с неподдельной печалью смотрели на меня. Жалость святого заставила мое спущенное набекрень сознание пуститься в искренний плачь. Я обливался слезами от боли и безысходности, от гнетущих мыслей и страха, что таится за отлаженной мыслью профессионала. Горячие, жаркие капли лились по щекам, путались в смолистых усах и мочили подушку. Глотая соленый от слез воздух, я заматывал свое тело в слои одеяла. Мне так хотелось закрыться внутри пухового кокона и дождаться выздоровления в нем, никуда не выходя. Моментом я свирепо раскашлялся, отхаркивая мокроту, и после забылся…

VI

Меня разбудил невероятный холод, будто дошедший прямо до моих костей с девятого круга ада. Вопли Брута и Кассия эхом отзывались в ушных раковинах, если это не был простой звон. Шея не поддавалась движению — ощущалось, что позвонки склеил между собой лед. Голова трещала, каждой минутой угрожая расколоться на множество кусков.

С опозданием ко мне прибыло воспоминание о печи, которую я в порыве бреда забыл заправить.

Замотав на плечах одеяло, я пошел к брошенным под стол дровам, метая взгляд от предмета к предмету, как мячик для бадминтона. Бледный лунный свет через оконные стекла обдавал комнату скудным сиянием. Я захватил сколько смог поленьев, со скрипом разинул чугунную челюсть печи и кинул топливо вовнутрь.

— Спички… спички нужны, — прозвучали моим голосом сказанные не мной слова. Сознание в безумной веренице не давало никаких команд: ноги шли сами, руки хватали сами, уста шептали сами.

Чудом я отыскал в памяти место, где лежали спички, и без света нащупал коробок пальцами. Тревожно дыша и пробираясь волнами мерзлых мурашек, я трясущимися руками раскрыл коробок и начал доставать спички одну за другой.

Шаркнул первой — разломилась.

Вторая — тоже.

Третья — никак не зажигалась.

Мои прерывисто двигающиеся ребра из-за спины медленно обнимала паника, тесно сжимая торс в душащем хвате, ее демонически холодные губы ласкали мою шею, пуская озноб в местах страшных и нежеланных поцелуев.

Ноги немели, а пальцы на них уже не чувствовались. Даже в такой холод по моему лбу извилисто пробежалась капелька пота, перелезла через вздувшуюся от напряжения вену и заблудилась в дебрях щетины. Апоплексически неясному сознанию все же удалось послать импульс здравой мысли:

«Лучше отыскать куртку и остальные теплые вещи, захватить одеяло Йорка и поплотнее укрыться, дожидаясь утра…», — пришло мне в голову.

Очередной чик спичкой сломал ее.

Я испуганно ахнул. Паника все сильнее сжимала мою грудную клетку. В бок начали колоть сомнения. Хоть в коробке было полным-полно спичек, мне казалось, что я сейчас рискую навсегда потерять шанс на спасение.

Четвертая выпрыгнула из руки.

Пятая спичка не загоралась. В гневе я кинул ее на пол. Я уже был готов отвернуться от печи и ринуться за вещами. Достал еще одну спичку, решив, что она будет последней.

И тут — радость! Зажглась шестая спичка! Паника отошла, отступила жалкая мучительница! Я со счастливой улыбкой отдал огонь из моей тощей руки печи. Он сначала покрыл одно полено, но вскоре растянулся по остальным дровишкам, жадно, с хрустом и треском, пожирая их. Милое пламенное тепло обдуло мое щетинистое лицо. Расторопно я подобрал еще парочку бревен и забросил их в жерло. А радость так и играла в животе.

Головная боль и морозное онемение более не ощущались. Я почувствовал себя просто прекрасно. Эмоции мои полярно переменились — эйфория.

— Таблетки выпить, — шепотом дал я команду себе и детской семенящей походкой подбежал к тумбочке, предварительно включив свет в комнатах. Свет запрыгал по стенам и выгнал жуткую темень в окна, теперь она тянулась ко мне только с улицы.

Я собрал из каждой пачки по таблетке и положил все разом в рот. Горечь медикаментов разлилась по языку. Я попытался их проглотить, но они не отлипали от сухой полости рта.

— Вода.

Прийдя в умывальню, я добротно хлебал воду, набирая ее ладони. Боль в зубе как-то получалось игнорировать. Я просто пил, потому что хотел пить — сейчас ничто не могло притязать на разрушение моей радости.

— Кушать. Хочу кушать.

Я вытащил из сумки оставшиеся три пирожка, положил их на стол покрасивее — пирамидкой: два снизу и один, поперек, сверху, и присел на стул.

Тут же я обратно схватил один пирожок, разломил пополам и принялся весело жевать, по-прежнему отделяя всю еду на левую половину рта — это, судя по всему, отложилось в моей памяти куда более глубоко.

Мне стало радостно. Я начал хихикать, порой роняя яично-луковую начинку изо рта.

Несмотря на мое слегка неврастеническое настроение и поблекший ум, я фоном чувствовал свое странное поведение. Но разум никак не мог достучаться до тела. Да и ему, телу, этого не надо было, ведь в таком состоянии я был на «ты» с легкостью. Видимо, именно так и чувствовали себя блаженные, которые были способны на босу ногу гулять по зимним площадям и в честь которых называли великие храмы.

Доевши пирожок, я невольно обратился к окну. Вихри все набирали обороты, густые снежные облака могли на секунды полностью перекрыть наружный обзор. Среди белесых пятен внезапно чернела какая-то фигура. В ночи вся природа оживала и кувыркалась — даже молчаливые вековые деревья преклоняли свои верхушки, отдавая честь силе ветров. Но этот силуэт, подобно каменной глыбе, всё неподвижно стоял. Я прищурился, вгляделся, не вставая из-за стола. Темное пятно стало приобретать очертания, мрачная порода высекалась в некую скульптуру: длинные, слипшиеся от жира волосы, две блестящие пуговки в глазницах, угрюмый нос, мощная челюсть и толстая шкура неизвестного зверя, накинутая на огромное тело.

Я опешил.

«Это ведь тот самый монстр, что гнался за мной во сне, — вспомнил я. — Как две капли воды!»

Он твердо стоял и вглядывался в хижину. Образ с каждым мгновением прояснялся, обнаруживал в себе новые детали: чем-то обагренная морда злобно таращилась прямо в мою сторону, толстые пальцы на огромных волосатых ручищах держали примитивный топор. Я напряженно выбежал в сени и бросил взгляд на то место, где оставил собственный, недавно найденный топор, — он так же лежал на положенном месте у порога. На всякий случай я ровно в этот момент подобрал его. Также проверил входную дверь — она оказалась открытой. Я срочно снял ключ со специального крючка неподалеку и заперся. Электрический импульс мысли внезапно заставил понять, что под включенным светом я отлично виден этому чудовищу, и оно меня наверняка заметило. Тепло печи уже распространилось в комнатах, но я, видимо, от ужаса стал дрожать, когда отключал все лампы по дому — мое единственное укрытие в этой страшной глуши залилось черной тушью. Страх вновь начал расти в сердце, легкие всё расторопнее избавлялись от вдыхаемого воздуха, будто насосы внутри специально его выдували.

Испуг множился. На четвереньках я подполз к оконному проему, где виднелась эта фигура. С колен я старался как можно незаметнее выглядывать из-под подоконника на улицу. Существо будто бы приблизилось к дому, пока я не смотрел. Однако сзади него я не увидел абсолютно никаких следов на снегу. Тень этого существа, положась на белесое покрывало снега, ломалась и изгибалась, приобретала вид ядовитой рептилии. Паника, так подло обхватив мою окостеневшую от холода и страха грудь, заключила эфемерные руки в замок и мощным движением болезненно сжала их в мертвые тиски, отчего в моих глазах зарябили синие и голубые блестки, а дыхание тревожно прерывалось. Я отшатнулся от окна, постарался встать с колен.

В борьбе со своими же легкими, которые никоим образом не возвращались в привычный ритм, я свалился на жесткий дощатый пол и раскашлялся, звучно выхрипывая сгустки желчи и обрывки матерных слов. Рассудок ко мне вернулся, но ужас не хотел меня покидать.

«Это снова непонятное видение… как было вчера, — перестав кашлять, успокаивался я. — Без паники. Без паники. Дождись утра — вот и все. Болезнь. Ты болеешь…»

Удушение прекратилось. Я лежал на полу, и в мыслях мелькали образы со старых фотографий, которые я рассматривал в последние перед отъездом дни: лица Драверта, Ксенофонтова, Гурвича…

«Это чучуна! — понял я. — Он существует!.. или они…»

Я чувствовал, что медленно проваливаюсь в обморочную яму.

«ОНИ! — громогласно прозвучало это слово в моей голове и мгновенно вытянуло меня из пропасти. — Где остальные? Куда? Куда они делись? Почему никто не вернулся?»

Бушующий ветер насвистывал тончайшими когтистыми порывами, проходящими сквозь дерево стен и щели дверей напрямик в мои ушные раковины: «Конец-с-с-с-с… Это конец-с-с-с-с…», — шепелявый голосок ветра то возвышался в своей грозной интонации, то быстро глох, вовсе пропадая в пространстве.

Челюсти отстукивали роковой мотив. Периодические удары зуб о зуб отзывались тупой болью под правой щекой. Я встал, схватил жилистыми руками топор и снова взглянул на улицу — чучуна не оказалось на месте. Несколько секунд я торопливо перепроверял площадь вокруг хижины, все ближе прислоняясь к окну, пока нос не стал упираться в стекло. Спешно я отринул в центр помещения, наступив нечаянно на одеяло, а потом вновь скакнул к окну — никаких сущностей снаружи мне не показалось. Потом проверил окна в сенях и в спальне. Я облегченно вздохнул. Эмоциональное напряжение потихоньку начало отступать, пусть полной уверенности в уходе чучуна я не имел — мой мозг просто предпочел верить, что его нет.

Пальцы мои выпустили топор из рук. Это глупое действие чуть не привело к отсечению половины стопы, ведь он с характерным треском упал острием на пол, повалившись потом плашмя. Руки как-то сами расслабили хватку — мрачно, что сам себе я только что представил опасность реалистичнее, чем бродящий по лесу монстр.

Чувствуя истощение, — как физическое, так и ментальное, — я попятился и уселся на стул. Щетинистая хвоя щек по-домашнему покалывала ладони, когда я старательными движениями растирал лицо в попытке собрать мысли и тревоги в порядок.

В закостенелой неге я обратил внимание на печь. Она казалась похожей на толстую черепаху, такую сонную и безмятежную. Стоит сама по себе. А от нее зависит моя жизнь… Я вынул оставшиеся дрова из-под стола и кинул их в жерло — пусть греет меня дальше. Свет решил не включать. Головная боль заметалась звенящим во лбу белым шумом. Опираясь на стол, на его гладкую клеенку, я поднялся и затем зашагал в спальню. У печки я подобрал одеяло с пола, накинул его на плечи.

«Утро вечера мудренее. — Думал я, мне никогда не было свойственно размышлять пословицами. — Может, они скрылись где-нибудь из-за метели, нашли еще одну хижину в этих местах и сидят сейчас, пьют горячий чай и болтают с семейкой туристов. А мне без связи ничего не могут сообщить. Лучше лечь спать. Утром они вернутся…»

Память о чучуна уже успела замылиться и покрыться простыней забвения. Неприятная и мешающая успокоению мысль сама вытеснилась вон из разума под воздействием психических процессов, головной боли и жажды отдыха.

Оказавшись в спальне, я сбросил с себя свитер, футболку и штаны. «Опять», — подумал я, поправляя заехавший за спину крестик, и лег в постель. Скоро и блаженно я уснул, накрываясь теплым одеялом.

VII

Бархатное сновидение заботливо ласкало меня своим светло-персиковым светом всю оставшуюся ночь. Молочный вкус заботы, теплота нереальных касаний подарили мне такой славный отдых. Наутро я напрочь забыл содержание данного сна — но доброе чувство осталось внутри.

Свечение утреннего солнца, вылетая из-под горизонта, любовными объятиями попросило меня проснуться, что я покорно и сделал. Самочувствие было неплохое. Минуть пять-шесть я повалялся, путая ноги под одеялом, и сладко вкушал понимание, что вчерашние ужасы — следствие лихорадочного бреда.

В полусидячем положении я стал потягивать руками, чтобы послать мышцам сигнал проснуться вместе со мной. Пока я одевался, Николай Чудотворец все так же скорбно наблюдал за мной. С граненым стаканом я вошел в умывальню, освежил лицо и набрал воды; с болью выпил таблетку, а после приступил соображать себе завтрак.

Я достал из пачки кусок говядины и, прожевывая его получше, стал искать средства для приготовления гречки. Тщательнее прошерстив ящики и шкаф, достал увесистый горшок, который — как я понял — предназначался для готовки блюд в печи, длинную металлическую ручку с ухватом и две глиняные баночки: одна была полна соли, вторая ютила на донышке остатки черного перца. Тем не менее осевшие на крышечке крупинки ударили в незаложенную ноздрю и заставили чихнуть, из-за чего крышка выскочила из руки, упала на пол и разбилась.

Я злобно ругнулся.

Когда я присел собирать осколки, моя голова загудела от наклона — глаза чуть ли не выдавливались сами собой из орбит. Так что я решил бросить сбор уничтоженной крышки и просто отмел ее останки поближе к мусорной корзине веником. Снова совершил попытку дозвониться кому-нибудь из команды — ни до кого звонок не дошел.

Я набрал воды в горшок, водрузил его на ухват и поставил внутрь печи согревать воду. Проглотив отдавшее все соки мясо, я надел теплую одежду и выбрался из хижины. Мне нужно было принести бревен и еще несколько вещей из сарая и погреба.

Прекрасное, наполненное мягкими облачками небо вступало в изумительный дуэт с полностью безветренной погодой. «Стало лучше. Скоро мужики должны прийти», — размышлял я, игриво похрустывая снегом, наметенным в ночную бурю.

Из сарая я вынес два ведра, в которые затем набрал практически всю древесину, пытаясь держать голову как можно ровнее. У одного на дне лежали плоскогубцы, решил их не оставить там же, они все равно не займут много места, но вдруг где-нибудь пригодятся. Потом спустился в погреб. Там на верхних полках нашелся пыльный мешок. Когда я только схватил его, мне на руку упал огромный паук, матюкаясь и размахивая предплечьем во все стороны, я смог скинуть паразита с себя. От дерганых движений даже поплохело — присел на деревянные ступени и держался за голову пару минут. Когда звенящее эхо внутри черепа прекратилось, я отряхнул мешок как мог, я собрал в него пару пустых банок.

Уже наверху решил, что не буду нести все набранные пожитки разом, ведь такая нагрузка обязательно обернется головной болью…

В дом занес сначала мешок и одно ведро. Направившись к оставшемуся, я поглядел на объятые солнечной пляской верхушки елей — брезжущий свет, перескакивая с одной покрытой снегом веточки на другую, вдруг прыснул мне в глаза, отчего я зажмурился и отвернул лицо к избушке, продолжая растягивать губы в улыбке. Такая погода дарит мне только радость даже в этой глуши. Подобное сегодняшнему солнце одаривает людей счастливыми днями плодородия, цветения и парящим покоем. Именно поэтому свету — источнику жизни — поклонялись древние племена.

Со вторым ведром я поплелся домой. Попутно мои глаза прогуливались меж деревьев. Одновременно вольно было от широких, идеально белых просторов и тесно от разросшихся вокруг дворцовых стен из стволов с возвышающимися башнями в виде хвойных верхушек. Я уже поднялся на крыльцо и положил руку на ручку входной двери, как в лесу возникло безмолвное серое тело. То самое тело, что я видел ночью… Оно смотрело на меня, прямо мне в глаза, ровно стоя во мраке деревьев. Теперь в его обросших волосами — или даже шерстью — руках было длинное копье.

Адреналин ударил в кровь. Все мое внимание сконцентрировалось на этом существе. С обостренным чувством я дернул ручку, раскрыл дверь, забежал внутрь дома и тут же заперся, несколько раз перепроверив, правда ли закрылась дверь.

Чучуна изменил свое положение: он вдруг стал виден из окна. Высовываться наружу, чтобы закрыть ставни, я боялся. Посчитал, что чучуна может метнуть что-нибудь в меня… хотя… что в принципе мешает ему сделать это через окно, оно ведь не чугунное… В мыслях нарисовался образ, как камень, брошенный из пращи дикаря, раскалывает мой череп. От этой фантазии голова вправду загудела. Яркие овалы и обручи зыбились перед лицом, и каждый раз, когда на них попадал мой взгляд, по затылку, как по карнавальному гонгу, приходился мощный удар. Я упал на колени, яростно сомкнув челюсти и зажмурив веки от боли. Мои брови скривились в морщинистый клин. За тенью век ярких бликов стало меньше, но они все так же взрывались гремящей болью. Через силу раскрыв глаза в надежде прекратить эту муку, я поднял голову к потолку и лицезрел, что он тает и растекается, открывая темную пропасть. Я посмотрел вниз, и пол точно так же размяк. Ровно в этот момент я провалился вниз и завопил, надрывая и без того больное горло. Жгучая сухость делала мой крик до сожаления беспомощным и хриплым.

Все пространство погрузилось во тьму, я ожидал скорого столкновения с землей. Одичалая луна светила в той невероятно далекой точке, которая казалась мне верхом. Она была, по правде, микроскопичной, никогда не видел такой маленькой луны. Не было полноценно ясно, лечу я вниз или парю на месте.

«Может, я уже не на Земле? Может, я витаю в космосе?» — вдруг, с возникновением этой мысли, у меня отнялось дыхание. Я желал схватить ртом хотя бы кусочек кислорода, но этого не получалось.

У луны выросли два огромных сияющих крыла, небесное светило приняло человеческие очертания: появились ноги, руки, голова. Оно было одето в белоснежную тогу и, словно на коньках, скользило по непроглядной темноте, ближе и ближе подбираясь ко мне.

«Ведьма ты. Или ангел, — шла телеграфной строчкой мысль в моей голове. — Птица ты или зверь. Смерть или спасение, свет или тьма. Избавь меня от этих страданий, накрой меня туманным крылом. Пожалуйста, не опоздай ни на миг. Иначе разобьются стекла, упадут на пол осколки, и под серым свинцом руки дикаря окажется мое мертвое лицо…»

Так и не найдя воздух, я пропал в наполнявшем мои глаза мраке.

Темный колодец развеялся, как рисунок на детской магнитной досточке. Я обнаружил себя трепыхавшимся на полу. Боль частично утихла, сверкающих кругов я больше не наблюдал. Галлюцинации это или микрообморок — я без понятия. Тяжело, будто подшофе, я оглядел окружающие предметы — все декорации были на местах. Поставив сознание также в отведенное ему положение, я пришел в себя и поднялся на ноги.

На улице чучуна уже не было. Решив, что он скрылся в лесу, я пошел в спальню, стянул простыню и пододеяльник с кровати Йорка и завесил ими оконные проемы.

«Пусть лучше мы не будем видеть друг друга», — подумал я.

Немного успокоившись, я, преодолевая тянущую вниз слабость, вынул горшок из печи: вода была не слишком горячей, ведь грелась она на еле-еле дотлевающих еще с ночи угольках. Поставил горшок на деревянную платформу, специально расположенную на столе для горячих сосудов; вытащил из мешка банки, промыл их в умывальне и разлил по ним теплую воду из горшка. Все, кроме одной, я закрыл и поставил рядом с печкой — чтоб не остывали. Из последней банки я стал пить: Господи, какое же наслаждение было прогнать по больному горлу теплую воду впервые за столько дней. И зуб не болел. Вмиг я осушил полбанки. Сразу же после этого засыпал в горшок крупу, влил воду и хорошенько посолил.

Я взял несколько дров из ведра. Так раздул подожженные бревна, что они яростно затрещали, и загрузил еду готовиться.

«Готово будет где-то через сорок минут», — прикинул я и, покопавшись в глубинах походной сумки, взял наручные электронные часы: время — 13:34. Я прокашлялся и положил часы на стол.

VIII

Живот уже глухо урчал в преддверии плотного приема пищи. Я попробовал его заткнуть еще одним куском говядинки. Дальше я взял топор и на всякий случай спрятал его между стеной и боковой стороной кровати. Четырехлапая старушка возмущенно ухнула пружинами. От нечего делать пришел в умывальню и рассмотрел свое лицо в зеркале: щетина уже прилично разрослась, волосы покрылись маслянистым блеском. Я подумал о душе — было бы хорошо помыться и сменить одежду, которая наверняка уже пропиталась моим температурным потом. Оглядев комнату, я не обнаружил ни мыла, ни места, где можно было прилично принять душ — придется импровизировать. Малость порыскав в карманах рюкзака, взял мыльницу, мочалку, разобранную бритву, уже раскрытую пачку лезвий, полотенце и новый комплект белья.

Почему-то я не подумал, что голышом стоять в хижине, когда снаружи бродит двухметровое чудище с топором в лапах, довольно-таки опасно.

Я разделся, снял крестик — он точно не хотел с меня слезать, шнурок, по ощущениям, сузился, и голова продевалась в него с трудом — и намылил губку. Прошелся сначала по самым миазматическим местам, а затем покрывать пеной все тело. По окончании мыльных процедур уже вымоченной губкой я смыл все с себя, вытерся, — пол уже был мокрющий, — а потом достал из пачки лезвие, нанес мыло на лицо и приступил к бритью — я захотел подредить усы, которые стали слишком густыми и походили на обувную щетку, и оставить растительность на подбородке. Буду делать эспаньолку на манер начала XX века.

Когда бритва проходилась по щеке, бицепс правой руки внезапно сжался. Лезвие дернулось, оставив на щеке красную бороздку несколько сантиметров длинной, которая кусаче зажарила лицо. Я чертыхнулся. Руку на мгновенье охватила судорога, которая тут же прошла.

Напоследок я поверхностно покрыл мылом волосы, чтобы счистить хотя бы видимый слой жира. Лучше в моей ситуации помыть голову возможности не имеется. Вытирая шевелюру, я в майке и трусах выбрался к печке, — мне сразу стало прохладно, — положил губку с полотенцем сушиться.

Грязную одежду я засунул в ящик прикроватной тумбы, оттуда же и достал сменную, — лежала она там еще с первого по приезде дня, — также перепроверил телефон на предмет уведомлений — «Голяк!», — вспомнилась мне фраза Йорка. На звонки все еще никто, кроме автоответчика, не отзывался.

Второй комплект одежды был точно такой же, как первый. Разве что свитер теперь имел темно-зеленый цвет, а на футболке появился принт с обложкой альбома «System of a Down» одноименной группы.

На часах уже стукнуло 14:29. Я немного переварил гречку, и она размякла сильнее нужного. Из-за того, что я забыл предварительно ее промыть, каша оказалась в каком-то мутном налете. Однако мой голод не воспринял это всерьез и приказал есть. Вымыв взятую из ящика ложку, я начал загребать гречку и добрыми пригоршнями забрасывать ее в рот. На самом деле, передержать было удачной случайностью — пищу даже жевать не приходилось, и зуб разве что тревожила незначительная боль от тепла и легкого пара, издаваемых ей.

Вдоволь наполнив желудок, я почувствовал себя расслаблено. Успокоенному, забывшему о трезвонящей снаружи опасности, мне даже захотелось занять свое внимание какой-нибудь игрой. Поэтому достал из рюкзака потертые проводные наушники, в спальне подключил их к телефону и открыл приложение-аудиоплеер со скачанными песнями. Клик — и мои уши переменчивыми мотивами защекотали «The Beatles».

Минут от силы сорок я развлекал себя судоку, лежа на кровати, — несмотря на то, что процесс не приносил мне особого удовольствия: цифры без остановки разбредались по экрану кто куда, никак не выходило построить логическую цепочку заполнения рядов, фокус внимания терялся, да и в сон очень уж клонило, — после чего размеренный тембр Джона Леннона усыпил меня…

Разбудили меня гулкие открывающие ноты «Revolution 1»; они ударили по раковинам и разбили сомнамбулический витраж дневной дремы, отчего я выдернул наушники. Меня одолело привычное ощущение изувеченности, возникающее после короткой сиесты, время на которую было бережно выкроено между трудных дел. Веки так и слипались. Сознание до сих пор не понимало, продолжается ли сон: на периферии зрения шевелились образы и краски объектов внезапно испарялись. Встав с кровати и хорошенько растянувшись, я всполоснул лицо в умывальне.

Мигрень опять забилась в затылке и, кажется, поднялся жар. Я закинул таблетки в рот, а после запил их остатками еще не остывшей воды.

Время было 16:15.

Солнце совсем скоро будет заходить.

Аккуратно, следя за каждым сделанным шагом и случайным скрипом пола, я подкрался к окошку, отвернул уголок простыни и взглянул наружу.

Меня пробрало до мурашек.

Предвечернее серое небо прекратило струиться скачущими по сугробам бликами радости. Округа теперь казалась мрачной, похоронной. Ветра до сих пор не было — он отошел подальше к горным хребтам, чтобы было легче оттолкнуться и с новой силой пустить буран по замерзшим лесам, — но не это меня пугало. В двадцати метрах от хижины стояли две огромные серокожие фигуры. Небрежно наброшенные на их короткие — будто с полностью сомкнутыми позвонками — шеи шкуры были забрызганы черно-красными пятнами. В руках они крепко держали доисторического вида топор и копье.

Я отринул от окна и, чуть ли не валясь с ног, вбежал в спальню, быстро взял телефон и судорожно принялся набирать номера. Звонил каждому: и товарищам, и родственникам, и полиции, и пожарным, и скорой. Даже в «112» позвонил — нет результатов.

Я жалобно поднял глаза на икону у кровати. Николай Чудотворец, казалось, плакал… у него текли слезы. Пропустив по телу разряд шока, я влез на матрас, поднес лицо ближе к святому, чтобы точнее рассмотреть. Мне повиделось. Показалось. Слезы, на самом деле, текли у меня. Как в прошлый раз, я свалился на постель и старался выкопать безопасную нору в матрасе; глухо орал в подушку. «Ничего мне не поможет», — клубилась в голове мрачная мысль, пытавшаяся полностью охватить извилистыми корнями мозг.

Ни черта не видя от слезной плевы, я начал нещадно мутузить себя по голове, груди, ногам. Не уверен, что делал это намерено. Руки сами взяли инициативу на себя, впитали все горе, ярость, а затем выплеснули их в форме насилия над собой. Я заламывал руки и бился лбом об подушку, по-звериному воя. Как могло все обернуться именно так?.. Я оказался всего лишь беспомощной белкой, что угодила в охотничью ловушку. Отсюда дорога мне не светит никуда, кроме скорняжной мастерской.

Из сеней комнаты раздавались колотящие удары. Нельзя было точно понять, по-настоящему они слышатся или нет… может, это температурный паразит играет с моими нервами, исполняет шоу иллюзий.

Ветер нагрянул — я оказался прав. Пришел он с целой центурией невзгод: вихрь поднял такую адскую бурю, что не защищенные ставнями стекла вот-вот могло выбить напрочь. А еще ведь не вечер. Ночь будет ужасной.

Я встал с постели, и в черепе пронесся гул дюжины тамтамов. Зуб свербяще разболелся — так сильно он еще не мучил меня; как будто прямо в десну молоточком вбили иглу. Каждый вдох наносил доводящие до слез страдания даже в таком теплом помещении. Воздух залетал в трещины и колыхал нерв. Мои пальцы в мандраже ощупали правую щеку: она казалась плотной, даже затвердевшей. Пытаясь держать равновесие в противостоянии с кружащейся головой, я скинул пачку обезболивающих с тумбочки, сел на пол и неловко схватил ее, вынул отдающую серебряным блеском пластину с отсеками для таблеток и выдавил в ладонь сразу три штуки. Не было важно, много это или мало — мысли были забиты болью и бредом. Яркие фигуры замелькали у лица. Мука стремительной поступью нарастала.

На коленях, на четвереньках, лежа я полз к банкам с водой. Неуверенными, ослабевшими движениями с третьего раза получилось взять близлежащую. Открутив крышку, я кинул таблетки в рот и залил в себя воду. Половина жидкости пролилась мимо, облив лицо, пол и одежду. Одна струйка просочилась в щель зуба, и удар молнии заставил свалиться на спину. Окончательно распластавшись на ковре, я закрыл глаза.

Шорох упавшей простыни привлек мое зыбкое внимание. Изогнув шею, я уставился на нее, затем осторожным движением поднял глаза наверх, к окну. Прямо за стеклом стоял серый чучуна. Широкоплечий, бородатый, грязный. Приоткрыв огромный щербатый рот, он томно глядел на меня. Две точечки под дугой бровей сверкали особенно ярко на фоне чернеющих пигментных пятен на доисторической морде.

Одно движение — окно будет разбито.

Два движения — он подберется ко мне.

Три движения — я мертв.

Мне оставалось только выпучить на него испуганные, налитые кровью глаза и молиться о пощаде. Температура и ударная боль не позволяли мне хоть как-нибудь мыслить. Я лишь инстинктивно надеялся на спасение.

Чучуна молча глядел.

Я не могу воздать руки к небу, восклицая: «За что мне эта пытка?» — ведь знаю, за что. И лунный свет мне не поможет, чуда не случится. Я самостоятельно рассчитывал прикончить это существо. Облить свои руки его кровью, овеять свою душу его гибелью, а потом взять и замуровать труп под камнями, чтобы тяжелые валуны сдавили ему кости, обрекая бренное тело на вечное единение с унизительной и бесславной судьбой. Хищная птица угодила в силки.

Прав был Драверт — нельзя охотиться на чучуна.

Так и не смирившись с предстоящей мне судьбой, я отключился.

Тишина…

IX

Туман мало-помалу рассеивался. В турецком седле темнела мгла, синея камнями. Я еще жив. Боги, должно быть, вновь помогли мне. Кости пробирал крепкий мороз. Чувствуя понемногу нарастающее зубное давление, я собрал себя по кускам и шатко водрузился на ноги.

Не управляя собой, но полностью соглашаясь с процессом, я вывалил в печь долю бревен и разжег огонь. Еще немного прошагав до центра комнаты, свалился на ковер. Пол больно стукнул меня в висок. Этот удар волной разнесся внутри головы и заполнил собой всю внутренность, обращаясь в протяжный гулкий звон. Обессилевшее тело больше не двигалось — я тускло смирился с этим и закрыл глаза.

Через — как кажется — минут десять, в момент, когда сознание потихоньку спускалось в дремучее безветрие, мой желудок будто сплелся с кишечником в кровожадной борьбе, где-то глубже все стало изворачиваться наизнанку, пережимаясь и остро воспаляясь, — и вмиг это склизкое роение поднялось по пищеводу, протаранило глотку и плеснуло наружу с кисло-горьким привкусом. Секунды три меня безостановочно рвало. Теплое месиво из говядины и гречки забрызгало ковер, одежду и частично лицо. Я до сих пор не мог шевелиться и продолжал лежать на полу, наполняясь обидой и гневом, как парализованный больной, ненавидящий собственных лекарей.

Что-то маслянистое обволакивало губы. Я потерял сознание.

Только наутро я полноценно открыл глаза и обрел контроль над конечностями. Жидкость, вышедшая из моего желудка, успела впитаться в ковер или протечь меж досок. Бездвижно на полу лежали лишь я да гречневая масса, от которой исходил на редкость ужасный запах, беспардонно вторгавшийся в ноздри и обдававший острой мерзостью слизистую.

Я встал на ноги и сильно, как туберкулезник, раскашлялся в кулак — на руке остались капельки бурой мокроты с кровавыми прожилками. В умывальне я старательно промыл лицо и руки, а потом покрыл мылом волосы, вычистил их и просушил полотенцем. Голова и зуб вспоминали себя тихой, но беспрерывно воющей болью.

«Их уже третий день нет, — созревало в моей голове. — Еда на исходе. И дров всего лишь полведра осталось… Либо я как можно быстрее покидаю это место, либо остаюсь здесь до конца своей жизни… Я могу сесть в машину и…»

Мою мысль прервала пронзающая боль по вискам, словно сквозь них промчалась со свистом пуля. Перед глазами вновь зудели яркие ауры.

Жестко схватившись за раскалывающуюся голову, не давая ей лопнуть множеством фрагментов, я забродил по туманной комнате. Наощупь смог отыскать стул и грузно приземлился на него.

Голова максимально нежно положилась на столешницу; руки аккуратно ее обняли, сложив ладони на темени. Пробыли они в таком состоянии до тех пор, пока боль совсем не развеялась. А параллельно с этим мною туго разрабатывался план. Точнее, я определил для себя одну единственную цель — пораньше опустить руки на руль и вжать ступней педаль газа.

Я поднялся, протер глаза, чтобы исправить жухлую картинку мира на нормальную, и резво прошел в спальню, набрал в руку горку таблеток, включая обезбол; после всыпал их в рот, пережевал и залил еле теплой водой.

В окне не виднелось никаких существ, однако по лесу, среди кустов, деревьев и сугробов, от которых внезапно стало так тесно, казалось, мелькали неверные образы.

«Лучше подстраховаться и найти оружие, — думал я. — Возможно, они оставили что-нибудь на чердаке». Мои глаза прошлись по лестнице, ее хлипким перекладинам. А зуб так и начинал сверлить десну. Я старался занимать себя любыми другими рассуждениями, выдворяющими постоянно рождающуюся вновь мысль о зубе. Моя ладонь тихо упала на деревянную перекладину, и я стал взбираться на чердак.

Люк открывался наверх и имел довольно большую щеколду, но мужики после своего ухода оставили его настежь открытым, хоть я и не обращал внимание на это ровно до настоящего момента. Я поднял свой торс на территорию чердака. Свет из комнаты снизу жалобно просачивался сюда и распылялся сизой дымкой, дававшей мне слабый обзор.

В густых черно-коричневых красках этого места затесались три ярких спальных мешка и куча различной одежды, которая меня сейчас не интересовала. Раза три к ряду мой взгляд в променаде исследовал это помещение и предметы, но даже намека на спрятанный где-нибудь под грудой лохмотий огнестрел он не выискал. Во мраке дальнего уголка я разглядел что-то квадратное, вздувающееся. Стоило мне слегка накрениться вперед с целью получше увидеть эту тень, как она резко толкнулась и бросилась на меня. В разбавленных локонах света стало ясно, что ко мне на четвереньках, издавая лишь энергичные вдохи и выдохи, бежит с головы до ног покрытый черно-рубиновой кровью чучуна. Он оскалил клыки, будто рассчитывал с прыжка наброситься и вцепиться прямо в шею.

С криком я взялся за ручку люка, однако, спускаясь, промахнулся ногой по перекладине и провалился вниз. Благо, мне удалось спохватиться и найти равновесие. Падая, я не отпустил ручку — плечо неприятно дернуло, но мне удалось закрыть дверцу. Я тут же машинально поднялся и запер щеколду. С чердака стал доноситься злобный топот. Я бережно сошел с лестницы.

«Кровь. Я увидел кровь чучуна, — завертелось в разуме. — С одной стороны, не я ранил его. С другой, сведенья из интернета могут ошибаться… С третьей, далеко не факт, что это его кровь… но выглядела она так же, как пишут в сети… опять-таки, сведения из интернета необязательно правдивы… Во-всяком случае, — прервал я все рассуждения, — мне лучше бежать. Авось ничего не случится…»

Только прогнав эту тираду рассуждений, я наконец ужаснулся от понимания, что буквально над моей головой находится этот зверь — это не шутка, не фантазия, не галлюцинация.

Бежать.

Только бежать.

Я опять вытер полотенцем по-прежнему влажные волосы. Заметив в умывальне крестик, по-быстрому надел его. Далее набросал в рюкзак все необходимое, вытащил из тайника топор. В сенях оделся в теплые вещи и прихватил с крючка два ключа. Один, от машины, я положил в карман, а вторым попытался открыть дверь — не вышло, она уже оказалась отперта.

Я никак не смог вспомнить, запирал ночью дверь или нет…

В последний раз выглянул в окно, отодвинув простыню: снаружи было пусто, на снегу отсутствовали следы.

Я выбежал из хижины, спринтом добрался до внедорожника, выгребая при каждом шаге ноги из плотного кусачего снега. Казалось, ночные метели даже небеса смогли припорошить этим замшевым снегом — все небо стало светло-серым. Солнце будто вовсе покинуло этот пейзаж. Пошерудив пальцами в кармане, я достал ключ от машины, нажал кнопку, и тогда доброжелательно раздался характерный щелчок.

Забираясь внутрь, я обернулся оглядеть местность — обилие ярких белесых тонов плеснуло вспышкой головной боли. Я запер дверь и малость провисел в тумане болючих ощущений, вскоре мигрень рассеялась и отошла на задний план, куда-то в темечко.

Когда ключ зажигания сделал оборот, мотор страдальчески зарокотал, однако при обратном повороте он разок цокнул и с сопатым хрипом вздохнул — машина не завелась. Вторая попытка сопровождалась теми же звуками. И третья.

— Сука! — булькнул один из пузырей в кипящем чане моих чувств.

Я гневно ударил по рулю, автомобиль пустил недовольный и визгливый гудок. Я проверил: бензина еще много. Он просто заглох… «А чему тут удивляться? На таком морозе простояла несколько суток, ни разу не заводясь», — я бессильно пал лбом на ободок руля. Буря поднималась не только в моих мыслях — снежные хлопья завертелись на ветру.

«В багажнике должна лежать или моя винтовка, или запасное ружье», — вспомнил я.

Снаружи никого не наблюдалось. Я выскочил из авто, раскрыл багажник и нырнул вовнутрь. Спустя мгновенье я держал в одной руке за дуло дробовик, а в другой — коробку с патронами от него.

Мне искренне не хотелось верить, что машина не тронется с места. Это ужасное положение дел приходилось, торгуясь и негодуя, клином вбивать в голову. Так что я решил снова проверить зажигание — неудача, как и ранее. Сидя в кресле, я осмотрел пачку: патронов хватит на три выстрела… это плохо. Я раскрыл дробовик — он также был не заряжен — и загрузил в него заряд. Остальное выложил себе в карман. И вот я побрел обратно с готовностью в любой момент стрелять.

Все выглядело спокойно. Чисто. Порывы снежного ветра делали обзор гораздо хуже, но я старался быть начеку.

Проходя мимо двери сарая, я услышал слева от себя многочисленные шаги, выдававшие себя снежным хрустом, и непонятный хрип. Запаниковав, я мгновенно повернулся и стрельнул. Грохот ударил по ушам и быстро разлетелся, поднимаемый морозным ветром, по округе.

Так и не поняв, поразил ли мой выстрел хоть кого-то, я бегом забрался на крыльцо и вошел в сени. «Их двое, — думал я. — Один, верно, подстрелен. Второй ходит по чердаку. Ситуация под контролем…» Но все же решил закрыть дверь. Когда вытаскивал ключ из кармана, он выпал из рук и упал на доски пола. Я присел его подобрать, но уловил периферийным зрением, как дверь медленно отворяется. Я сразу оттянул ее назад и, пуще задыхаясь от тревоги, заперся. На улице вовсю набирал стихийную мощь буран.

Не снимая верхнюю одежду, — нужно экономить дрова, — я вошел в комнату с печью. Бешеный топот наверху приобретал все большую, большую ярость, иногда становясь одноразовым ударом ноги о люк.

Я с щелчком зарядил дробовик. Этот щелчок предвещал чью-то гибель. Желая сделать зарубку на огнестреле, взял из ящика нож — топор был брошен у машины — и скрупулезно сделал оружию первый шрам. Сложно было объяснить, ритуал защиты это или торжественная отметка в честь первого боевого опыта.

Шаги сверху утихли.

Видимо, под действием аффекта я напрочь позабыл и о зубной боли, и о трещотке в голове, и о вновь нагнетавшей температуре. Вакханалия чувств заставляла меня действовать порывисто, нестись галопом от одного импульсивного решения к другому, не теряя равновесия, не спотыкаясь.

Забравшись на самый верх лестницы, я остановился, подождал немного и тихо выдохнул:

— Давай…

Сейчас случится схватка, из которой выйдет лишь один. Не получится робко схитрить и не грохнуться в воду.

Я отпер дверь люка и прикладом толкнул его вверх. С грохотом дверца стукнулась о пол чердака. Мой торс оказался в помещении. Погодя несколько растянувшихся во времени секунд среди обволакивающей тишины, я отреагировал на нападавшего со стороны чучуна, стремительно обернулся в его сторону, наэлектризовано прицелился и чуть ли не в упор поразил дикаря дробью. Хлопок в замкнутом помещении полностью меня оглушил, в черепе щелкнуло, и башка загудела мигающей болью, которая перемножалась с зубной. Снаряды оставили жирное отверстие в крыше. Из дула веял сизый дымок.

Я раскорячкой забрался на чердак. Осмотрелся — пусто. Стопой подтолкнул тело чучуна, обернув его лицом вверх. Густо харкнул на его морду пожелтевшей слюной. Стараясь терпеть увеличивающуюся боль, я присел и изучил его серое лицо, облитое кровью. Видок прямо как из школьных учебников, если не обращать внимание на явно огромный рост и отдающие желтизной, как молоко с растопленным маслом, белые точки вместо глаз. Брюхо существа теперь изуродовано выстрелом. Вязкая, похожая на дизайнерскую эпоксидную смолу кровь уже растеклась по полу.

С презренным к нему видом я встал, а затем спустился вниз. Клянусь, не потеряй топор, я бы отсек ему голову и повесил на забор как трофей. Мне кое-что пришло в голову, и я обратно поднялся к бездыханному телу.

Я снял мертвое существо на камеру телефона. На видео оно выглядело… будто бы менее реалистичным. Но это неважно. У меня есть прямые доказательства существования криптида, для подтверждения этих слов мне не нужна помощь интернета. Да и вовсе я не уверен, что такое мясо может быть опубликовано в медиа.

«Захоронить сейчас не выйдет», — решил я и накрыл его спальными мешками и одеждой погибших товарищей; пусть посчитает это частью погребального ритуала.

Однако это убийство еще не позволяло спокойно выдохнуть. Я все так же должен найти способ добраться хотя бы до Булуса… я ведь всерьез не уверен, что точно запомнил дорогу сюда… Будучи снова внизу я взглянул в окно: за зыбкими стенами снежной пыли величественно стояло множество фигур. Целое племя чучуна осаждало эту маленькую лачужку под переменчивый и зловещий набат метели.

X

Наблюдаемая картина меня, безусловно, пугала, но на моей душе уже царила эмоциональная штольня — я попросту иссяк. В купе с недавним выбросом адреналина это помогло мне сохранить некую чистоту мысли, несмотря на осознание всей безысходности положения.

Патронов осталось лишь на один выстрел, а снаружи мой дом окружает целое племя. Стоит мне моргнуть, и где-нибудь возникает еще пару особей. Вот, сейчас моргнул — прибавился один. Моргнул снова — кое-где слева один исчез, но справа вдруг маячит двое новых… Пока что они не наступают. Видимо, ждут полного сбора всех воинов. Гулкий шум стрельбы и неудача их лазутчика заставили считать меня опасным противником. Мощная пурга преображает их образы, делает зыбкими и невидимыми. Я отвернулся от окна, чтобы рассмотреть комнату. Какое у меня есть средство обороны? Ножик да кончившиеся патроны — и все. Еды нет, дров всего полведра… Мне пришла идея, что чучуна вполне возможно отпугнуть при помощи огня, но затем вспомнилась погода снаружи. Даже если повезет, я не смогу покинуть хижину до утра, а бревен на всю ночь мне явно не хватит.

— Зголовчи… — я прошептал себе под нос.

Нужно думать. Может быть, тщательно перебрав в уме каждый горный склон в округе, каждую ель, каждый кустик, каждую пылинку, я обнаружу неведомый выход из своей темницы.

Я раскрыл пачку вяленой говядины и принялся мучительно и жадно ее пережевывать, игнорируя зубную боль. Все равно нет резона избегать ее — пронзание легких грубым копьем куда мучительнее того, что сейчас чувствую я. Кусок съедался за куском. Я раскрыл вторую пачку. Вдруг стало холодно. Оставив одно бревнышко на столе… стол! Я забросил все дрова в печь, — на дне ведра обнаружились плоскогубцы, о которых я вовсе забыл, — затем свалил весь скарб на пол, стянул эту зеленую клеенку, с треском отодрав ножки, разломил столешницу на несколько частей — теперь топлива хватит на подольше.

Уже сидя на стуле и массируя виски и лоб, — таким образом боль частично затихала, — я вновь мысленно прогонял способы спастись, однако разум металлически остановился на вопросе, зачем пробравшийся на чердак чучуна решил поджидать меня в тени, вместо того чтобы сразу прикончить. И был ли чучуна на чердаке тем же, что стоял за окном, когда я потерял сознание? Тот, у окна, ведь не был покрыт кровью… Настороженно я поднялся на чердак. В помещение яро задувало через дыру в крыше. Груда одежды до моего вмешательства выглядела точно такой же, какой была сделана при захоронении — эту картину-то я отлично запомнил. Мои руки стремительно окунулись в гору вещей и разбросали их по сторонам, но мертвого чучуна там не нашлось…

Животный ужас взобрался вверх по ногам, цепко хватаясь за ткань штанин, взялся клешней за низ куртки, заскочил на плечо и помимо моей воли, через уши, нос и глаза, проник прямо в мозг. Пальцы задрожали, взгляд нервно забегал по темным уголкам. Вокруг меня вдруг замелькали изменчивые тени. Запахло кровью.

Судорожно дергая конечностями, я запер чердак и спустился. Тревожные чувства штурмовали лобную долю мозга — последний живой фронт сознания. Я плашмя грохнулся на ковер. Растекающиеся мысли насильно стали занимать проблемы уже иного рода: почему я, нуждаясь в пище, не взял соленья из погреба; почему мылся, пока за дверью бродили смертельно опасные чудовища; зачем поворачивал ключ зажигания в обратную сторону; наконец, как дробь смогла оставить такую дыру в крыше, если я выстрелил чучуна в упор?

— диГ’оспо, — жалобно промычал я, пуская слюну на пол, вертляво двигая не помещавшимся в ротовую полость языком и обливаясь горячим потом.

Мое лицо искривилось в жуткой гримасе: челюсти пытались раскрыться посильнее, будто желая оторваться друг от друга, язык впал в глотку, а полные лопнувших капилляров глаза норовили закатиться назад, увидя мозг.

Я кряхтел, хрипел и старательно вздыхал, как измученный мастиф…

Но в одно мгновенье произошла какая-то невиданная вспышка — мне вернулся контроль над мыслями, боль полностью исчезла, в груди ощутилась порхающая легкость.

Мои руки пустились в движение, но шевелились они абсолютно не по моим командам. Ладони оперлись на жесткий ковер, ноги тяжело подняли мое тело. Мне позволялось только мыслить и ощущать — остальные действия и процессы я уже не контролировал.

Пока тело вразвалку добиралось к жестяному ведру, меня осенило внезапное понимание… или же воспоминание, которое стало либо снизошедшим откровением, либо внезапно раскрытым секретом. По спине пробежались мурашки. Я понял, что все, произошедшее за последние дни, — мерзкое желание моего же тела стравить меня. Руки, ноги, органы и железы — все ополчились против собственного носителя, своего носителя. Нет никаких чучуна — это мои же внутренности манипулировали посредством секреции гормонов моим мировосприятием. Галлюцинации, неадекватное поведение, когнитивные искажения и боли — все оказалось аспектами подлого плана. Меня хотели выморить… Сначала разболелся зуб, потом кровь нарушила обмен веществ и прекратила защиту от вирусов. Каждая часть тела предала меня. Все это время велась активная борьба за мозг. Внутренняя, совершенно неизвестная мне война. И вот, сегодня она прекратилась. Подвластной мне осталась лишь лобная доля. Отсюда прямо сейчас я и думаю…

Уже ничего не болит.

Ноги дошагали. Руки вытащили со дна ведра плоскогубцы. Их проржавелая сталь не отдавала никаким блеском, не роняла тень — она ощущалась не частью этого мира, а скорее необработанной 3D-моделькой. Тощие пальцы обеих кистей опутали их резиновые ручки.

Мои челюсти настолько широко разинули рот, что я почувствовал, как надорвались тонкие уголки губ. Металлическая клешня тесно залезла в ротовую полость. На языке осел неприятный вкус железа. Инструмент открыл пасть, осторожно укусил так сильно болевший недавно зуб.

Выпучив глаза, я ожидал. Глубоко дышал и ожидал. Затем почувствовал, как ладони напряглись, как под кожей запрыгали жилки и вены. А потом обе руки внезапно дернулись навстречу друг другу.

Зуб размозжило в щепки. Плоскогубцы упали на землю, а из приоткрытого рта потек вместе с эмалевыми осколками ручеек крови. Это была невыносимая вспышка боли, которая спустя секунду или две полностью заглушилась. Пот и слезы беспрестанно лились с меня. Я растекался, разливался в окружении. Больше верилось, что все происходящее — бредовый сон. Вернее, кошмар. Вот-вот мои веки должны раскрыться под гумилевскую песню.

В дымке забвения я и не заметил, что в руках образовался дробовик. Они неловко зарядили его, после чего ноги повели меня через комнаты, чтобы выключить свет. Спустя короткое время погас последний грушевидный маячок жизни. Когда тьма заполнила все вокруг, руки сдернули накинутую на оконную раму простынь — мне в последний раз открыли вид на природу, в которой я столь долго погибал. Нигде уже не было серокожих существ. Только бушующая метель повсюду ревела.

Тело смутно уселось на стул. Я долго смотрел в окно. Смотрел, пока печь не перестала греть. Грянула глубокая ночь. Кончики пальцев начали коченеть, и руки установили оружие прикладом в пол и нанизали голову на длинный ствол, напоминающий мерзкий хоботок гигантского комара. Большой палец тихонько упал на спусковой крючок, но выстрела не последовало — я получил возможность сделать это самостоятельно. Удавалось двигать только этим большим пальцем… и ничем более… По штанам пробежала теплая струйка, которая вытекла в носки и, прополоскав пальцы ног, превратилась в зловонную лужу, — еще одно предсмертное унижение.

Мне вспомнились те ели, что своими верхушками искололи небо. Они так же начали вражду с тем нечто, от чего определяется их существование, — с самим мирозданием, с природой. Но для елей эта борьба настолько же естественная, насколько естественно их нахождение в сибирском лесу. Они справедливо бывают обласканы лучами солнца и справедливо бывают обкусаны ледяной луной. А я здесь неестественен. Я вторгся в этот вечный круговорот и стал самовольно наводить порядок, ставить свои интересы выше жизней невинных существ. Раз уж я взял на себя полномочия Бога, то должен быть готов отвечать за злоупотребление ими…

Я сижу в темноте, и она, пожалуй, в комнате хуже, чем темнота снаружи.

Я зажмурил глаза…

Раз…

Два…

Три…

Не решился нажимать на крючок. Это оказалось чересчур страшно. Я попробовал двинуть какой-нибудь частью своего тела — нет, все-таки это не порыв бреда…

Что ж…

Раз…

Два…

***

Только Николай Чудотворец на пару с Богоматерью долгие часы скорбно рассматривали выглядывавшую из-за дверного проема руку мертвеца.

Даже когда снаружи уснула пурга, даже когда щедро забрезжил персиковый восход, рука не шелохнулась.

От автора

От всей души благодарю вас, дорогой читатель, за знакомство с этим рассказом. Если вас заинтересовало мое творчество, прошу перейти на мой телеграм-канал «Полтавский туго думает…»