Крещение крапивой

Крещение крапивой

I. Картошка как форма высшего образования Сентябрь семьдесят шестого года выдался в средней полосе таким тёплым и ласковым, будто природа решила извиниться перед студентами за то, что их снова отправляют в колхоз. Над полями висела золотая паутина бабьего лета, берёзы на опушках роняли первые жёлтые монеты листьев, а по утрам над рекой стелился туман, густой и белый, как молоко из колхозного бидона. Колхоз «Рассвет» встретил третий студенческий отряд политехнического института со сдержанной радостью хозяина, которому привезли бесплатную рабочую силу, не умеющую отличить картофельную ботву от лебеды. Председатель Кузьма Ильич, человек квадратный и основательный, как сейф в сельсовете, оглядел приезжих из-под козырька кепки, вздохнул и сказал речь, которую, судя по всему, произносил каждую осень последние двадцать лет: — Товарищи студенты! Картошка — это второй хлеб. А хлеб — всему голова. Значит, картошка — это вторая голова. Берегите её, как свою собственную. Студенты переглянулись. Логика была железная, хотя и не вполне евклидова. Поселили отряд в бывшем клубе, где пахло мышами, старыми киноафишами и вчерашними танцами. Девушек разместили в правлении, за стеной, увешанной вымпелами «Победителю социалистического соревнования». Подъём был в шесть, завтрак — каша, которую повариха тётя Нюра называла «пшённой», хотя её состав оставался для науки загадкой, — а затем до заката поле, вёдра, мешки и бесконечные борозды, уходящие за горизонт, как строчки неоконченного романа. Среди студентов был второкурсник Вячеслав Огоньков, которого все, разумеется, звали Славиком. Двадцатилетний, тонкий, вихрастый, в очках, которые он поминутно поправлял испачканным в земле пальцем, Славик находился в самом неудобном положении, какое только бывает в студенческой иерархии. Первокурсники-«салаги» смотрели на него как на старшего, но старшекурсники, бывалые «деды», третий год ездившие на картошку, держали его за мальчишку. В их компанию, собиравшуюся по вечерам за клубом с гитарой, папиросами «Беломор» и разговорами о жизни, Славика не звали. А когда он однажды подсел с умным видом, Витька Сомов по прозвищу Сом, пятикурсник с усами и репутацией человека, который «всё видел», молча протянул ему пряник и сказал: — Иди, Славик, иди. Детское время. Пряник Славик съел, но обиду затаил. Хуже всего было то, что Славик был влюблён. Влюблён не в кого-нибудь конкретно, а сразу во всё женское население этой осени: в однокурсницу Таню с косой, в библиотекаршу из соседней деревни, в учётчицу Галю, которая записывала в тетрадку собранные мешки и при этом так покусывала карандаш, что Славик сбивался со счёта. Внутри него жил некий беспокойный жилец, которого Славик про себя стыдливо называл «петушком». Петушок этот был существом самостоятельным, политически незрелым и к голосу разума глухим. Он поднимал голову в самые неподходящие моменты, нашёптывал хозяину сомнительные идеи и решительно не признавал ни комсомольской дисциплины, ни моральных принципов строителя коммунизма.

II. Слабо Колхозная баня стояла на отшибе, у самого края берёзовой рощи, над заросшим оврагом, по дну которого бежал холодный ручей. Это был почтенный сруб из потемневших брёвен, с покосившейся трубой, из которой по субботам валил густой, пахнущий дымом и берёзовым листом пар. Порядок был заведён давно и нерушимо: до шести мылись мужики, после шести — бабы. Студентов в баню пускали по воскресеньям, отдельно, и на правах бедных родственников. В ту субботу после ужина компания Сома, как обычно, расположилась за клубом. Славик, проходя мимо с полотенцем, услышал, как Сом лениво говорит: — А вот в бане щель есть. Со стороны оврага. Бревно рассохлось. Мне ещё прошлой осенью Колька с мехфака показывал. — И что видно? — спросил кто-то. — Всё видно, — многозначительно ответил Сом и выпустил дым колечком. — Если не струсишь. Тут взгляд его упал на Славика, и в усатом лице проснулась педагогическая мысль. — Огоньков! А тебе слабо? — Что слабо? — спросил Славик, хотя прекрасно понял. — Сходить посмотреть. Сейчас как раз бабы моются. Говорят, учётчица Галя по субботам тоже ходит. Компания заржала. Славик почувствовал, как к лицу приливает кровь. С одной стороны, совесть, комсомольский билет и мамино воспитание кричали ему: «Не смей!» С другой стороны, петушок встрепенулся, расправил перья и громко, по-хозяйски заявил: «А чего? Сходим! Покажем этим усатым, кто тут детское время!» — Да запросто, — сказал Славик голосом, который предательски дал петуха. — Только принеси доказательство, — сказал Сом. — Скажешь, какого цвета у Гали полотенце.

III. Разведчик Сумерки опускались на деревню мягко и неторопливо. Где-то мычала корова, которую не дозвались домой, за околицей тарахтел трактор, лаяли собаки, передавая друг другу деревенские новости. Славик крался к бане по краю оврага, пригибаясь, как партизан из фильма про войну. Сердце колотилось так громко, что ему казалось: его стук слышен в правлении. Овраг оказался крут, а склон зарос лопухами, репейником и чем-то высоким, тёмным, с зубчатыми листьями, что Славик в сумерках не разглядел и разглядывать не стал. Дважды он съехал вниз на седалище, один раз наступил в ручей и набрал полный ботинок ледяной воды, но доблестно продолжил путь. Наконец он прижался спиной к тёплой бревенчатой стене. Изнутри доносились плеск, шипение пара на камнях, звонкие шлепки веника и женские голоса — густые, раскатистые, деревенские. — Нюрка, поддай ещё! — Куды ещё, и так уши в трубочку! — Поддай, говорю, у меня с картошки поясницу ломит! Щель нашлась быстро: длинная, в палец шириной, между двумя рассохшимися брёвнами. Славик снял запотевшие очки, протёр их рубашкой, надел, снова снял, потому что они тут же запотели вновь, и наконец прильнул к щели невооружённым глазом. Сначала он увидел только пар. Пар клубился, как облака на картине Айвазовского, и в нём что-то двигалось — большое, розовое, неопределённое. Потом из облака выплыл веник. За веником — рука. За рукой — плечо такой ширины, что Славик невольно вспомнил колхозную доску почёта. Это было совсем не то, что он ожидал увидеть. Учётчицы Гали в бане не было. Зато была повариха тётя Нюра, доярка Клава, которая одной рукой поднимала флягу с молоком, и сама бригадирша Лидия Степановна — женщина могучая, громкоголосая, перед которой робел даже председатель. Петушок, надо отдать ему должное, на мгновение растерялся. Потом, однако, решил, что искусство требует жертв, и потребовал продолжения наблюдения. Славик переступил с ноги на ногу, чтобы устроиться поудобнее, и наступил на сухую ветку. Хруст вышел такой, будто в овраге выстрелили из охотничьего ружья. Внутри бани наступила тишина. Даже пар, казалось, замер. — Это что ж такое? — медленно произнесла Лидия Степановна. — Ёжик, небось, — неуверенно предположила Клава. — Ёжик, — повторила бригадирша тоном следователя. — Ёжики, Клавдия, ветками не хрустят. Ёжики шуршат. А это хрустнуло. Это, Клавдия, ёжик в очках хрустнул. Славик понял, что пора бежать. Но ноги его, как это бывает в страшном сне, вдруг сделались ватными. Он сделал шаг назад, поскользнулся на мокрой глине и с размаху сел в лопухи, прямо на что-то колючее и подозрительно жгучее, но в ту минуту ему было не до ботаники. Дверь бани распахнулась с таким скрипом, что вороны в роще снялись с веток. На пороге, окутанная паром, как богиня, сходящая с Олимпа, возникла Лидия Степановна, наскоро завёрнутая в простыню, с веником в руке. За ней, толкаясь, высыпали Клава, тётя Нюра и ещё две доярки, Зинаида и Шура, — все розовые, распаренные, с мокрыми волосами и глазами, в которых горело священное пламя народного гнева. — Ага-а-а, — пропела бригадирша, разглядев в лопухах студенческую фигуру. — Вот он, ёжик-то!

IV. Народный суд Женщины окружили лопухи плотным кольцом. Славик сидел в середине, мокрый, грязный, с очками набекрень, и чувствовал себя как пленный немец в кино про Сталинград. — Ты гляди, девки, — сказала тётя Нюра, уперев руки в бока, — это ж студентик! Тот, что у меня вчера третью добавку каши просил! — Так вот куда каша-то пошла, — подхватила Клава. — В глаза! — Очки-то у него для чего, а? — подала голос Шура. — Чтоб лучше видеть? — Чтоб лучше видеть тебя, Шурочка, — басом ответила Зинаида, и все захохотали так, что по оврагу покатилось эхо. — Фамилия! — рявкнула Лидия Степановна. — Ог... Огоньков, — пролепетал Славик. — Огоньков! — Бригадирша обвела подруг торжествующим взглядом. — Слыхали, бабы? Огоньков! Огонька ему, видать, не хватает. Ну, это мы поправим. — Тётеньки, — взмолился Славик, — товарищи женщины! Я не хотел! Честное комсомольское! Я случайно! Я… я гулял! — По оврагу? В темноте? Вдоль бани? — уточнила Лидия Степановна. — Ты, Огоньков, натуралист, что ли? Жуков изучаешь? — Он бабочек ловит, — подсказала Клава. — Больших. Колхозных. Снова грянул хохот. Славик сжался в комок. Он понимал, что положение его хуже некуда. За такое могли не просто выгнать из отряда — могли написать в институт, в комитет комсомола, разобрать на собрании, а там, глядишь, и отчислить. Он уже видел, как мама плачет над письмом из деканата, а отец, инженер-путеец, молча снимает с гвоздя широкий железнодорожный ремень. — Сейчас же к председателю, — решила бригадирша. — Пусть акт составит. А Кузьма Ильич в институт бумагу напишет. Пусть там на собрании расскажут, какие у них студенты-натуралисты. — Не надо к председателю! — взвыл Славик. — Тётеньки, родненькие! Это не я! Это… это всё он! — Кто — он? — Лидия Степановна оглянулась, будто ожидая увидеть сообщника в кустах. Славик в отчаянии опустил глаза и сделал неопределённый жест куда-то в область своего пояса. — Он, — повторил Славик с трагическим надрывом. — Петушок мой. Он меня всё время с толку сбивает. Я ему говорю: не надо, нельзя, стыдно. А он: пойдём да пойдём. Я с ним и по-хорошему, и по-плохому — не слушается. Совсем от рук отбился! На мгновение над оврагом повисла тишина. Женщины переглянулись. Потом тётя Нюра всплеснула руками, Клава согнулась пополам, Шура села прямо на ступеньку бани, а Зинаида заголосила так, что с берёзы сорвалась сорока. — Петушок! — стонала тётя Нюра, утирая слёзы краем простыни. — Ой, не могу! Петушок у него виноват! — Бедненький, — сквозь смех причитала Клава. — Петушок-то его, видать, совсем дикий. Без присмотру рос. — Невоспитанный, — подхватила Шура. — Беспризорник. — Хулиган, — пробасила Зинаида. — Таких у нас в курятнике в суп отправляют. От этих слов Славик побледнел так, что стал виден в темноте. Одна Лидия Степановна не смеялась. Она смотрела на студента прищурясь, с тем выражением, с каким опытный агроном смотрит на запущенную грядку. Потом сказала медленно и раздумчиво: — А ведь парень-то, бабы, дело говорит. Сам он, может, и неплохой. Картошку вчера, я видала, справно собирал. А вот петушок у него и правда разболтанный. А раз так, то и председатель тут ни при чём. Председатель петушков не воспитывает. Это дело женское. — Это как? — в один голос спросили доярки. — А так. Отойдём-ка, посовещаемся.

V. Совещание Женщины отошли к углу бани и сбились в кружок. Славик остался в лопухах, дрожа от холода, страха и мокрых штанов. Ветер доносил до него обрывки совещания, и каждый обрывок вонзался в сердце, как вилы в сено. — …а чего с ним цацкаться… — …в овраге-то её сколько хочешь, вон, по пояс стоит… — …жгучая, молодая, самый сок… — …чтоб на всю жизнь запомнил… — …а не отвалится?.. — …не отвалится, ещё крепче будет! Мой Петро, бывало… Дальше был взрыв хохота, и подробностей про Петра Славик не расслышал. Зато слова «не отвалится?» засели у него в голове, как гвоздь. «Оторвут, — с ужасом думал он. — Или отрежут. Серпом. Они же колхозницы. У них серпы». Он вспомнил герб Советского Союза, где серп, как назло, был нарисован очень крупно, и ему стало совсем нехорошо. Наконец совещание закончилось. Женщины вернулись, и вид у них был торжественный, как у президиума на партийной конференции. Лидия Степановна откашлялась. — Значит, так, Огоньков. Слушай решение коллектива. Председателю мы тебя не сдадим. В институт писать не будем. Мамке твоей тоже. — Спасибо! — выдохнул Славик. — Спасибо, тётеньки! Я больше никогда… — Погоди благодарить, — оборвала его бригадирша. — Поскольку виноват не ты, а петушок твой, то и наказание ему. Будем, значит, его перевоспитывать. Народными методами. Курс молодого бойца. — Шефство над ним возьмём, — пояснила Клава. — Как над отстающим колхозом. Зинаида и Шура тем временем спустились в овраг и вернулись с двумя огромными охапками того самого высокого, тёмного, с зубчатыми листьями, на что Славик недавно так опрометчиво сел. Теперь, при свете из банного окошка, он разглядел растение отлично. Это была крапива. Не какая-нибудь чахлая городская крапивка у забора, а настоящая, деревенская, овражная, вымахавшая выше человеческого роста, — крапива-богатырь, крапива-ветеран, жгучая так, что Зинаида держала её, обмотав руку подолом. — Свеженькая, — ласково сказала Зинаида. — С росой. — Тётеньки… — прошептал Славик. — А может, всё-таки к председателю? — Поздно, милок, — сказала тётя Нюра. — Решение принято единогласно. Воздержавшихся нет.

VI. Крапивное крещение — Стой смирно, — скомандовала Лидия Степановна. — Руки по швам. — Зачем? — пискнул Славик. — Затем, что сейчас мы твоему петушку компанию подберём. Чтоб ему одному не скучно было. Женщины подступили с двух сторон. Славик попытался было рвануть в сторону рощи, но Клава, та самая, что поднимала флягу одной рукой, легко ухватила его за шиворот и поставила обратно, как ставят на место табуретку. — Не егози, — добродушно сказала она. — Хуже будет. То, что произошло дальше, Славик потом вспоминал как в тумане. Ремень его был ловко ослаблен чьей-то опытной рукой — доярки вообще всё делали быстро и сноровисто, будто доили корову. Затем, под общее одобрительное гудение, ему щедро, от души, по-колхозному, без экономии натолкали крапивы в сатиновые трусы — туда, где притаился виновник торжества. Натолкали плотно, как набивают мешок картошкой, утрамбовали ладонью и затянули ремень обратно. — Вот так, — удовлетворённо сказала Лидия Степановна. — Посиди, петушок, подумай над своим поведением. Первые две секунды Славик ничего не почувствовал. Он даже успел подумать: «Ну, и всё? Ну, это ерунда». На третьей секунде крапива проснулась. Ощущение было такое, будто в штанах у него одновременно открылся филиал горячего цеха, разворошили осиное гнездо и устроили показательные учения пожарной команды, только без воды. Тысячи крошечных огненных иголок впились во всё сразу, и каждая жгла по-своему, с выдумкой, с огоньком. Фамилия Огоньков впервые в жизни показалась Славику пророческой. — А-а-а-а! — сказал Славик. Потом подумал и добавил: — О-о-о-о-о! Ноги его сами собой пустились в пляс. Это был танец, не известный ни одному ансамблю народного творчества: что-то среднее между гопаком, твистом и движениями человека, наступившего на раскалённую сковородку. Руки его метались, не зная, что делать: лезть в штаны было страшно, не лезть — невыносимо. — Гляди-ка, бабы, пляшет! — восторженно закричала тётя Нюра. — Барыня, барыня, сударыня-барыня! — Ему б в клуб, на смотр самодеятельности! — подхватила Клава. — Первое место возьмёт! — Петушок-то, петушок! — заливалась Шура. — Кукарекает! — Ты, Огоньков, его поласковей! Погладь! — советовала Зинаида и складывалась пополам от смеха. — Не трожь! — строго сказала Лидия Степановна. — Пусть дозревает. Крапива — она витаминная. Полезная. Её весной в щи кладут. — Я не щи! — завопил Славик. — Пока не щи, — согласилась бригадирша. — А будешь ещё по оврагам шастать — станешь щами. И тут Славик побежал. Он бежал, как не бегал никогда в жизни — ни на институтской эстафете, ни от хулиганов во дворе. Он бежал широким, раскоряченным, удивительным шагом, высоко вскидывая колени и стараясь, чтобы штанины ни к чему не прикасались, что было, разумеется, невозможно. Позади гремел хохот, свист и улюлюканье. Кто-то из доярок пронзительно, по-мальчишески свистнул в два пальца. — Беги, беги, петушок! — неслось ему вслед. — Да в курятник больше не заглядывай! — Приходи в воскресенье, ещё нарвём! — кричала Клава. — У нас её на весь колхоз хватит! — Очки, очки забыл! — спохватилась тётя Нюра, подбирая из лопухов потерянные окуляры. — Ничего, завтра на кухне отдам. С кашей.

VII. Река Путь до реки был недолгим, метров триста, но Славику показалось, что он пересёк всю Среднерусскую возвышенность. По дороге он сбил с ног гуся, перепугал козу, привязанную у колодца, и пронёсся мимо деда Матвея, сидевшего на лавочке с самокруткой. Дед проводил его задумчивым взглядом, помолчал и сказал в пространство: — Ишь, как студент на картошку-то торопится. Сознательный. У реки Славик, не раздеваясь, с разбегу прыгнул с мостков в холодную сентябрьскую воду. Раздалось шипение — во всяком случае, так ему показалось. Вода обожгла холодом, крапива — жаром, и в какой-то момент Славику почудилось, что внутри него столкнулись два стихийных бедствия и теперь спорят, кто главнее. Он стоял по пояс в реке, стуча зубами, и вытряхивал из трусов крапиву пригоршнями. Крапивы было много. Больше, чем, казалось бы, вообще может поместиться в трусах. Она всплывала вокруг него, как венки на Ивана Купалу, и медленно уплывала вниз по течению, к соседнему колхозу «Заветы Ильича», где её, вероятно, наутро обнаружили с большим недоумением. Просидел Славик в реке минут сорок, до синевы губ, пока жжение не утихло до ровного, почти дружелюбного покалывания. Тогда он выбрался на берег, отжал рубашку и с замиранием сердца произвёл ревизию пострадавшего. Всё было на месте. Ничего не оторвалось, не отвалилось и не потерялось. Петушок, правда, выглядел иначе, чем раньше: присмиревшим, пристыженным и как будто даже немного обиженным. Он втянул голову в плечи, насколько это было анатомически возможно, и всем своим видом показывал, что больше ни в какие авантюры не полезет и вообще хотел бы, чтобы его некоторое время не беспокоили. — Ну что, доигрался? — шёпотом сказал ему Славик. Петушок не ответил. Ему было стыдно. В клуб Славик вернулся за полночь, мокрый, без очков, ощупью нашёл свою раскладушку и лёг на живот, потому что на спине лежать было как-то неуютно. Всю ночь ему снились зелёные зубчатые листья, которые гнались за ним по картофельному полю, а впереди бежала Лидия Степановна с веником и кричала: «Курс молодого бойца! Ать-два!»

VIII. Слава Утром выяснилось, что о вчерашнем знает вся деревня. Когда Славик, прихрамывая и широко расставляя ноги, пришёл на кухню за кашей, тётя Нюра торжественно вручила ему очки, протёртые фартуком, и двойную порцию. — Кушай, петушок, — ласково сказала она. — Набирайся сил. Тебе теперь много сил надо. На перевоспитание. Девушки-студентки в очереди захихикали. Учётчица Галя, та самая, ради которой всё и затевалось, посмотрела на Славика долгим взглядом, покусала карандаш и записала что-то в тетрадку. Славик потом три дня мучился, гадая, что именно. В поле было ещё хуже. Колхозницы, работавшие на соседних бороздах, встречали его как родного. — О, Огоньков пришёл! Как здоровье подопечного? — Ты его сегодня на картошку взял или дома оставил, в крапивке отдыхать? — Огоньков, у нас в овраге свежая выросла! Специально для тебя поливали! — Ты не стесняйся, если опять забалует — приводи. Мы его быстро в чувство приведём. У нас бригадный подряд! Славик собирал картошку, низко склонившись над бороздой, и щёки его горели так же, как накануне горело кое-что другое. Каждую крапивку на краю поля он обходил по широкой дуге, как минное поле. Однажды, увидев её у самой борозды, он машинально прикрыл ладонями ширинку, и с соседних грядок донёсся такой дружный хохот, что председатель Кузьма Ильич, проезжавший мимо на «газике», остановился и спросил, не случилось ли чего с урожаем. — С урожаем всё в порядке, Кузьма Ильич! — крикнула Лидия Степановна. — Это у нас воспитательная работа с молодёжью! — А, — сказал председатель уважительно. — Ну, это дело нужное. Зато вечером за клубом Славика ждал совсем другой приём. Компания Сома встретила его как героя, вернувшегося с фронта. Сом лично подвинулся на бревне и протянул ему не пряник, а папиросу, хотя Славик не курил. — Ну? — жадно спросил Сом. — Рассказывай. Только честно. Что было? Славик помолчал, набивая себе цену, потом вздохнул тяжело, как ветеран. — Это было страшно, мужики, — сказал он тихо. — Поймали меня. Шестеро. Нет, семеро. Хотели к председателю тащить, акт составлять. Я им говорю: «Товарищи женщины, я не виноват, это всё он, паразит». И показываю. А бригадирша мне: «Раз он виноват — ему и отвечать». И как начали — крапивой! Жгучей! Овражной! Целым стогом! — Куда? — с ужасом и восторгом выдохнул первокурсник Петя. — Туда, — мрачно сказал Славик и показал. Компания охнула и инстинктивно скрестила ноги. — И что? — спросил Сом. — Помогло? — Ещё как, — веско сказал Славик. — Теперь он у меня шёлковый. Я с ним полночи в реке беседовал. Объяснил ему политику партии. Сказал: ещё раз голову поднимешь, где не надо, — я тебя сам в крапиву отнесу. Своими руками. Он всё понял. Сидит тихо, как мышь под веником. — А Галя-то? — спросил кто-то. — Полотенце какого цвета? Славик посмотрел на вопрошающего с бесконечной усталостью человека, видевшего то, чего другим видеть не дано. — Гали там не было, — сказал он. — Там была Клава. Которая флягу одной рукой поднимает. И, мужики, поверьте: лучше вам этого не видеть. С этого вечера в отряде Славика зауважали. Его больше не посылали спать в «детское время». Сом звал его «крестником», первокурсники — «Славиком Крапивным», а в стенгазете отряда кто-то нарисовал карикатуру: студент в очках убегает от бани, а за ним гонится грозная крапива в косынке и с веником. Подпись гласила: «Наш ответ Чемберлену». Что имелось в виду, никто толком не понял, но смеялись все.

IX. Педагогика Остаток колхозной смены прошёл для Славика тихо и примерно. Петушок вёл себя образцово. Когда по вечерам на танцах в клубе девушки из соседнего отряда приглашали Славика на белый танец, он вежливо отказывался, ссылаясь на «старую травму». Когда учётчица Галя однажды сама подошла к нему у колодца и спросила, не хочет ли он вечером прогуляться к реке, Славик побледнел, оглянулся на овраг и сказал, что вечером у него комсомольское собрание. Собрания не было. Но рисковать он больше не хотел. В последний день, когда студентов грузили в автобус, к Славику подошла Лидия Степановна. В рабочей телогрейке и платке она выглядела совсем не грозно, а скорее по-матерински. — Ну, бывай, Огоньков, — сказала она и крепко, по-мужски, пожала ему руку. — Работал ты справно, ничего не скажу. А петушка своего береги. Он у тебя теперь воспитанный. Таких мало. — Спасибо, Лидия Степановна, — искренне сказал Славик и вдруг почувствовал, что совсем на неё не сердится. — А ежели снова начнёт озоровать, — добавила бригадирша, понизив голос, — ты его не ругай. Ты ему просто про наш овраг напомни. Он вспомнит. Колхозницы, провожавшие автобус, замахали платками. — Приезжай на следующий год, петушок! — Мы тебе грядку крапивы посадим! Личную! — С табличкой: «Огоньков. Не трогать»! Автобус тронулся. Славик смотрел в окно на уплывающие поля, на рощу, на чёрную покосившуюся баню над оврагом, и на душе у него было странно: стыдно, смешно и немного грустно. Много лет спустя Вячеслав Петрович Огоньков, уважаемый инженер, отец двоих детей и автор нескольких рационализаторских предложений, рассказывал эту историю друзьям за праздничным столом. Друзья смеялись до слёз, жена делала вид, что слышит её впервые, а сам Вячеслав Петрович неизменно заканчивал одной и той же фразой: — Вот вы говорите — Макаренко, Ушинский, педагогическая поэма… А я вам так скажу: лучший педагог в Советском Союзе — это обыкновенная овражная крапива. Ни одного диплома, а воспитывает раз и навсегда. Проверено на себе. И при этих словах, как утверждали очевидцы, он машинально клал ладонь на колено, будто успокаивая старого товарища, который за все эти годы так ни разу больше и не поднял голову там, где не следует.