Кремень и хрусталь

Часть первая. Нагрев. I

И мощь в плену у немощи беззубой…

Уильям Шекспир. Сонет 66, перевод С. Маршака.

В воздухе над площадью повис едкий запах дыма. Чёрные клоки вздымались в небо, залетали в окна домов и за острые крыши. Вместе с дымом над площадью кружило тревожное предвкушение.

Поодаль от остальных стояла группка юношей лет девятнадцати. По их скромной одежде и скованным движениям можно было догадаться, что это были воспитанники приюта Святых Матерей. Совсем скоро судьба одного из этих угловатых мальчишек должна была изменится навсегда, но пока они с прежней безмятежностью наблюдали за церемонией Низложения.

Эон дёрнул своего соседа за рукав.

– Как думаешь, это больно?

– Что?

– Гореть заживо.

Паренёк, которого, кажется, звали Вал, посмотрел на товарища одновременно с осуждением и беспокойством, совсем как взрослый.

– Что ты такое говоришь? Низложение ведь не похоже на обычную смерть. Сама Первая Мать принимает нас в свои объятья… Это великое счастье.

Эон едва слышно хмыкнул. Вал сказал «нас», однако с того момента, как он научился говорить, стало понятно, что Трибунал даже не взглянет на этого боязливого, кроткого мальчишку с большими синими глазами. Его следовало бы отпустить прямо сейчас и не подвергать тяжёлым испытаниям. Тогда у мальчика была хотя бы надежда на спокойную жизнь в какой-нибудь уединённой обители монахов-отшельников. Мало кто знал, что происходило с теми воспитанниками приюта, кто оказался непригодным для роли Правителя… но, раз о них никто не слышал – хорошего в их судьбе было мало.

Время нещадно пролетело. В своих раздумьях Эон даже не услышал, кричал ли Правитель перед тем, как отойти в объятия Первой Матери. Настоятельница Аглата уже собирала воспитанников для обратной дороги. Эон подбежал к этой толстой женщине с приплюснутым носом. Юношу тут же одёрнули за руку: молодая помощница Настоятельницы погрозила Эону пальцем, чтобы тот не смел носиться. Парень лишь невинно пожал плечами и повернулся к «толстухе», как её мило называли за глаза воспитанники.

– Настоятельница Аглата, а когда начнётся трибунал? – чуть ли не подпрыгивая на месте, спросил Эон.

– Научись наконец терпению, Эон, – строго осекла юношу стареющая женщина, параллельно пересчитывая своих воспитанников. – Сначала Великий Совет должен объявить, как со своими обязанностями справился нынешний Правитель. Затем Старшая Мать вознесёт молитву и узнает, каким должен быть новый Правитель, и лишь потом Трибунал придёт в приют с испытаниями. Во всём важна последовательность, Эон. Если ты правда желаешь стать Правителем, тебе пора это усвоить. Послушники, за мной!

– Настоятельница, а каково это – быть Правителем? – засеменил рядом Эон.

– Эон, Эон! Настойчивость – полезное качество для будущего Правителя, но не путай её с назойливостью. О чём ты спрашиваешь? Как я могу рассказать тебе, что такое жизнь Правителя, если я никогда не была и не могу им быть? Наша создательница, Первая Мать, даровала каждому собственный путь, и даже думать о другой жизни – грех.

Настоятельница резко остановилась и повернулась к недоумевающим юношам.

– Я знаю, вы все волнуетесь перед предстоящими испытаниями, но истинный Правитель никогда не позволит чувствам взять верх над разумом. Ждите, Первая Мать уже выплетает для каждого из вас новые нити судьбы.

***

Из-за массивной колонны за молящимися наблюдала высокая женщина в белом полупрозрачном платье с золотыми наплечниками. Каждая проходившая мимо служительница вздрагивала, стоило ей заметить в тени эту статную фигуру, и тут же спешила к Настоятельнице Аглате, которая в тот день читала послушникам приюта очистительную молитву перед испытаниями. Изысканная дама в белом одним повелительным жестом останавливала жриц и прикладывала палец к губам.

– Не прерывайте молитвы, – шептала она и всматривалась в одинаково бритые затылки и сутулые плечи юношей.

Посомневавшись немного, она всё же остановила взгляд на одной бритой голове с непослушным хохолком на макушке. Его обладатель нетерпеливо переминался на коленях и посматривал на своих соседей.

Когда же служба закончилась, дама в белом выпрямилась и выжидающе сложила руки на груди.

В тот день Эон не мог унять волнения, поэтому, как только его перестала сдерживать молитва, он завертелся, слегка потрясывая руками. Тогда он и заметил в тени храма величественную фигуру в роскошном белом платье. Старшая Мать Бернальдина… Её появление здесь не было неожиданностью, ведь именно от её решения зависело, кто станет новым Правителем, и всё же каждый её визит сопровождался благоговейным восторгом. Бернальдина была воистину любимицей народа.

В отличие от скромных служительниц, Эон не побежал к Настоятельнице, чтобы сообщить о прибытии Старшей Матери, а лишь осторожно огляделся по сторонам. Убедившись, что он пока единственный, кто заметил присутствие столь важной особы, юноша стал бесцеремонно и с глуповатой улыбкой рассматривать фарфоровое лицо верховной жрицы, её шёлковые волосы и выпирающие ключицы.

Бернальдина всё это время продолжала смотреть прямо на Эона. Когда его взгляд окончательно замер на ней, Старшая Мать улыбнулась ровно настолько, чтобы в улыбке не осталось благонравного смирения, легонько поманила мальчика пальцем и направилась к главным дверям.

Эон выскользнул из храма почти сразу после Бернальдины. Он тут же заметил статную женщину у лавочки, но сделал непринуждённый и даже скучающий вид. Потянулся, зажмурил глаза, наклонился к земле.

– Молодец. Догадливый.

Голос раздался прямо над ним. Эон поднял сначала взгляд, потом голову, затем стал медленно разгибаться. Неужели Старшая Мать обращалась к нему?

– Как тебе удалось выбраться? – её силуэт нежно огибали солнечные лучи. Не было сомнения – она говорила с Эоном. И её ни капли не смущало, что она смотрит на него сверху вниз.

– Я сказал, что мне нужно в… туалет.

– Умно.

Бернальдина размяла пальцы и отошла к клумбе с маленькими сиреневыми цветами. Эон потоптался на месте. Он ведь не ошибся? Старшая Мать абсолютно точно позвала его за собой там, в храме. Она и раньше приходила в приют и пару раз даже говорила с Эоном, но сейчас у неё на уме было нечто особенное, он чувствовал это.

– Вы… хотели меня видеть, мать Бернальдина?

Жрица повернулась к мальчику с таким видом, будто уже забыла о его присутствии.

– Может быть. Может быть. Ты уже придумал, что скажешь на трибунале?

– Скажу?

– Ну да. Ты же не думал, что наши испытания будут похожи на обычный экзамен или полосу препятствий, как у кадетов?

Эон потупил глаза. До настоящего момента он действительно даже не задумывался о том, что из себя представляют испытания Святых Матерей. О трибунале Настоятельница рассказывала как о чём-то далёком, сказочном и туманном.

– Ну хорошо, – Бернальдина причмокнула, как художник перед пустым холстом. – Тебя точно спросят, почему ты хочешь стать Правителем. Что ты ответишь?

– Разве не Вы спросите меня об этом? Вы ведь председательствуете на трибунале.

– Какая наблюдательность! Я уже спросила тебя. Итак?

– Я… я хочу сделать жизнь людей лучше.

– Какой ужас, это вас так учат? Запомни, мальчик мой, Святые Матери отсматривают за день десять десятков кандидатов. Ты думаешь, твоё «хочу сделать жизнь лучше» задержится в их памяти дольше, чем на пару секунд? Да не успеешь ты выйти, как они уже забудут о тебе. Нужно сказать что-то… выдающееся, броское. Ну?

– Я… хочу исполнить волю Созда…

– Даже не начинай! Это речь служки, а не Правителя. Думай, мальчишка!

Эон запыхтел. Мальчишкой его называли разве что торговцы на рынке, но никак не глава духовенства Тормантских Земель.

– Я подхожу лучше других.

– Смело, но я хотя бы слышу твёрдость в твоём голосе. Готов ли ты умереть ради этой цели?

– Как же я буду править, если умру?

– Я говорю фигурально, – не увидев изменений в лице юноши, Старшая Мать добавила. – Предположим, ты воскреснешь сразу, как умрёшь. Лишь на секунду тебе откроется мрак посмертия, и всё же этого будет достаточно, чтобы навсегда оставить тёмный след в твоей душе. Пойдёшь ли ты на такое ради титула Правителя?

– Да, пойду.

– Отлично. Так и скажи на трибунале, – Бернальдина придвинулась к Эону совсем близко, так, что он почувствовал лёгкий аромат вишни. – Скажи: «Если я не стану Правителем, я просто умру, потому что это моя единственная судьба».

Эон задумчиво нахмурил брови. Бернальдина вздохнула.

– Иди. А то придётся сказать, что у тебя прихватило живот, а Правитель должен отличаться сильным здоровьем. Запомни, что я тебе сказала. Говори правду, но только ту, которую невозможно будет забыть. Иди до конца. Иначе Правителем тебе не стать.

Старшая Мать гордо подняла голову и быстрой, но лёгкой походкой ушла обратно в храм, оставив Эона наедине с собственными мыслями.

***

– Ты видел Старшую Мать? Она вошла незадолго до тебя.

В столь важный день Вал был особенно бледен и непривычно много говорил. Эон не ответил. Он посмотрел на товарища мрачным взглядом. После разговора с Бернальдиной что-то вдруг изменилось. Всё стало таким очевидным, таким предсказуемым. Теперь Эон точно знал, что Вал не пройдёт испытания. Никто не пройдёт. Кроме Эона.

Эон пошёл девятым и был уверен, что об этом позаботилась Бернальдина. Он сказал, что велела ему сказать Старшая Мать. Не потому что ему так велели, а потому что это было правдой, просто мальчик не знал, как выразить это словами. Все девятнадцать лет он ждал этого момента: каждый урок, каждое наказание за мелкий проступок, каждое дружеское слово вело его к получению самого высокого, самого достойного титула из всех известных.

После последнего из сотни воспитанников Святые Матери удалились, чтобы принять окончательное решение. Напряжение накалилось до предела. Каждая секунда отдавалась в груди тяжёлым ударом.

Эон медленно отошёл к задним рядам, выждал нужный момент, а затем выбежал из храма через чёрный ход. Ему повезло не встретить ни одну служку. Юноша вскарабкался по шероховатой стене до уровня окон. Он по очереди заглядывал в каждое из них, пока не нашёл полутёмную комнату с вытянутым столом, вокруг которого сидели женщины в серых колпаках и одна в самом элегантном белом платье.

Бернальдина столкнулась взглядами с любопытным послушником. Взгляд её на секунду застыл, а затем она едва заметно кивнула. Она стала открывать рот, говоря что-то другим жрицам, но Эон не мог расслышать ни звука. Вскоре одна из служительниц подскочила с места и подошла к окну. Эон быстро рванулся в сторону и прижался лицом к стене. Раздался тихий скрип створок, но ни крика, ни удивлённого вздоха не последовало.

– Спасибо, сестра Миландра, – послышался голос Старшей Матери. – Итак, мы уже обсудили каждого воспитанника. Святые Матери, отбросим пустую болтовню – на кону воля нашей Создательницы. Кому вы благоволите? Сестра Миландра, ответь ты. Твоему мнению я доверяю больше всех, да согласятся со мной остальные сёстры.

– Я думаю, послушник по имени Вал подойдёт для роли Правителя.

Эон чуть не свалился со своего выступа. Неужели Вал, самый тихий, самый простодушный Вал мог очаровать жриц? Они выбирают Правителя, а не смиренного монаха…

– Вал? – зашуршал пергамент. – Под номером восемьдесят шесть? Что же в нём такого особенного, мне показалось, он едва не свалился без чувств, пока отвечал.

– Вы правы, госпожа Бернальдина. Но, видите ли… Незадолго до испытаний с нами говорили люди из Совета. Они считают, стране сейчас нужен спокойный и праведный Правитель.

– С каких пор вы прислушиваетесь к Совету? – Бернальдина не кричала, но её голос прогремел по всей комнате. Было слышно, что она поднялась со стула. – Забыли, каких трудов нам стоило отстранить их от выбора Правителя? Может, забыли, чем могут обернуться их «решения»? Они считают… Что они могут знать, эти… Я – Старшая Мать! Я слышу волю нашей Создательницы и глас нашего народа. Совет не выходит из своего дворца и тратит дни на бесполезные споры. Ещё раз узнаю, что кто-то из вас пошёл на поводу у этих бюрократов, выгоню из Ордена всех до единого. Я ясно выразилась?

В ответ раздалось молчание – сёстры виновато закивали.

– Госпожа… – наконец подала голос Миландра. – Вы лишь спросили наше мнение.

– Неужели оно совпадает с мнением людей, у которых на уме только деньги?

– Лично мне Вал показался приятным человеком.

– Миландра! Мы говорим о Правителе, а не о соседе по улице. Правитель есть воля Первой Матери. Это священная ноша. Он не может, не должен быть «приятным». Сильный, непоколебимый, с горящим сердцем и преданный своему народу – вот, каким должен быть истинный Правитель. Однажды наш Орден уже совершил ошибку, мы не можем допустить этого снова.

– Кого же Вы предлагаете, госпожа?

– Послушник под номером девять, Эон.

– Позвольте, госпожа Бернальдина, – вступилась другая Мать, судя по голосу, уже престарелая. – Эон вёл себя очень свободно, это так. У него есть характер, но уж слишком он… Понимаете, неусидчивый. То, что он сблизился с другими воспитанниками, то, что не испытывал никакого смущения, пока говорил. Он посеет во Дворце хаос.

Послышались возгласы одобрения. Эон с трудом сдерживался, чтобы не спрыгнуть в комнату и не закричать, что все они заблуждаются. Однако это только подтвердило бы их слова о том, что Эон слишком взбалмошный для Правителя. От осознания этого юноша закипел ещё больше.

– Кажется, вы снова позабыли, что я говорю не от своего имени, а вторю словам Первой Матери, – с насмешкой произнесла Мать Бернальдина. – Воля нашей Создательницы именно такова: Землям нужен сильный Правитель, готовый принять любой вызов. Первая Мать сказала: «грядут большие перемены». Мы должны выбрать того, кто справится с ними.

– Это правда?

– Первая Мать так сказала?

– И… Эон как раз тот, кого мы ищем?

– Да, – ответила Бернальдина. – Он был убедителен, но, как и вы, я ждала ещё более достойного кандидата. Увы, я его не встретила. Лучше Эона с этой ролью не справится никто. Так, начнём голосование? Поднимите вверх таблички с цифрой того послушника, который должен занять место Правителя.

Эон лишь одним глазком заглянул в комнату, но ни одной таблички разглядеть не мог: солнечные лучи заслоняли ему взор, а высокие колпаки служительниц перекрывали цифры на табличках. Эон снова притаился. Теперь оставалось только мучительно ждать.

– Решено. Новым Правителем станет послушник по имени Эон.

***

Эон лишь на секунду почувствовал невероятный прилив сил, одновременно облегчение и гудящее напряжение. Затем в голову ударила страшная мысль: его сейчас не должно быть здесь!

Юноша с шумом спрыгнул на землю, пошатнулся, но тут же побежал к дверям храма. Он наклонился вперёд, силясь придать себе скорости, размахивал руками и нервно сглатывал. Ботинки посерели от пыли. Наконец, Эон потянулся к заветной ручке, дёрнул её на себя, одновременно проворачиваясь на каблуках, и влетел в зал. Первым его заметил Вал и уже собрался открыть рот, когда послышался стук, и из маленькой комнаты вышла Старшая Мать в окружении своих жриц.

– Божественная воля свершилась, дети мои. Возвращайтесь в приют и ждите: скоро один из вас отправится во Дворец Земного Закона исполнять свою великую миссию.

Все молча засобирались из храма, и Эону было почти физически больно, что разделить сладость победы было не с кем.

II

Сначала Эона привезли к фонтану Слёз. От этого места веяло непоколебимым спокойствием, и новый Правитель не хотел уезжать отсюда. Ему омыли голову священной водой, абсолютно особенной водой: тёплой, мягкой, светлой. Она смыла все тяжёлые мысли и оставила на лице улыбку.

Затем Эона усадили в массивную чёрную карету. Окон не было, были лишь узорчатые прорези, сквозь которые внутрь проскальзывали солнечные лучи. Карета тряслась на пригородной дороге, масляная лампа покачивалась из стороны в сторону, норовя в любой момент облить путников горящей жидкостью. Вместе с Эоном в карете ехали двое дворцовых стражников. Настоятельница Аглата проводила своего недавнего воспитанника до фонтана Слёз и – впервые в жизни! – поцеловала в лоб. После она быстро отвела глаза, но Эон успел заметить в них грусть. Наверное, от волнения за судьбы остальных девятнадцатилетних послушников.

Эон сцепил пальцы в замок. Он пытался высмотреть через прорези в карете, где они проезжали, но видел лишь кусочки буроватой земли. В карете было неуютно: сидевшие напротив стражники носили чёрные глиняные маски на всё лицо, и это никак не располагало к разговору.

Свершилось главное – Эона избрали новым Правителем, но самую большую радость он испытал в момент, когда подслушал беседу Святых Матерей. С тех пор мир вокруг схлопнулся до размера напёрстка, и Эон не видел ни людей, ни деревьев, ни течения времени.

– Почему вы в масках? – не выдержав тишины и собственных мыслей, спросил Эон.

– Положено, – раздалось басом.

– Но почему?

– Причины нет – просто положено.

– Странно всё это… – Эон поочерёдно посмотрел на каждого стражника, но так и не дождался ни от одного из них хоть какого-нибудь ответа. – А мне тоже нужно маску носить?

Стражники переглянулись, и даже сквозь маски было заметно, что оба были в замешательстве.

– Нет, зир… Вы разве не…

Другой толкнул его в бок:

– Сами всё узнаете, зир. Уже почти прибыли.

***

Дворец Земного Закона. Место, где кивок одной головы мог изменить судьбы сотен тысяч людей – и совсем скоро эта власть будет принадлежать Эону.

Со стороны дворец казался высоким, почти уходящим в небеса, но не таким уж большим, а даже наоборот, будто сделанным из картона. Однако стоило Эону оказаться во внутреннем дворике, где не бывал ни один случайный прохожий, и величие этого места пропитало всё нутро нового Правителя. Эон обернулся вокруг себя, рассматривая громоздкие стены, выступающие острые углы и колонны из блестящего чёрного камня. Пять стен дворца образовывали некое подобие колодца, и, когда Эон посмотрел вверх, ему показалось, что он и впрямь увидел звёзды среди белого дня.

На лице появилась улыбка от осознания того, что всё это величие теперь принадлежало ему. Одно это стоило девятнадцати лет унижений и запретов.

К Правителю грациозной, но резковатой походкой вышел ещё один человек в маске, на этот раз оранжевой с тёмными пятнами. Тонкий, высокий, он заложил руки за спину и пристукнул каблуками.

– Приветствую Вас, дорогой зир. Как Вы находите дворец?

– Я впечатлён, – тон собеседника был непривычно возвышенным, и Эону ничего не оставалось, кроме как попытаться соответствовать ему.

– Рад слышать. Я – Мирроу. Запомните это имя и мою маску – мы с Вами ещё не раз встретимся в этих стенах. Я единственный во дворце, кроме господ, доставивших Вас сюда, кто увидит Вас в таком… первозданном виде. Я – портретмейстер. Делаю так, чтобы Правитель выглядел, как Правитель.

– В каком смысле? Разве со мной что-то не так?

– С Вами всё так, но, видите ли, есть несколько правил, касаемых внешности. Вы могли это заметить, когда прошлый Правитель обращался к народу с балкона. Каждый Правитель носит тёмные очки, коротко острижен и гладко выбрит. Этим я и занимаюсь – создаю и поддерживаю внешний облик Правителя. Поспешим. Перед Великим Советом Вы должны предстать уже в том виде, который им привычен.

С этими словами портретмейстер изящно взмахнул рукой и той же сдержанной походкой направился к дверям.

За работой Мирроу был похож на искусного скульптора. Его руки плавно скользили от затылка Эона к его шее и были очень мягкими. Когда портретмейстер примерял на новом Правителе круглые очки с тёмными стёклами, он неизбежно смотрел Эону прямо в глаза, чтобы понять, насколько плотными сделать линзы. Но, стоило ему зацепиться за непонимающий, но открытый взгляд юноши, как Мирроу тут же отводил глаза.

«Да, с таким прикидом и маска не нужна», – подумал Эон, когда увидел в зеркале Правителя с почти наголо обритой головой и круглыми тёмными очками. На месте Эона мог оказаться кто угодно другой, и выглядел бы он точно так же.

– Зачем всё это? – спросил новый Правитель у портретмейстера, поправляя очки.

– Положено.

– У вас кроме «положено» другие слова есть?

– Это нужно, чтобы народ видел в Вас только Правителя. Если бы каждый Правитель выглядел по-разному, люди стали бы придумывать им прозвища, додумывать характер, запоминать поступки… Так божественная воля Первой Матери теряет смысл. Вы – орудие в руках нашей Создательницы, но не более, и моя задача сделать так, чтобы кроме Вашего предназначения никто ничего в Вас не видел. А глаза и волосы – первое, что выделяется в человеке.

Всё, о чём говорил портретмейстер, по-прежнему казалось Эону чем-то сказочным, но эти последние слова вселили больше тревоги, чем рассчитывал Мирроу.

– А почему ты и стражники носите маски? – Эон стряхнул с брюк остатки пшеничных волос.

– Маски носят все служащие дворца, от судомойки до старейшин Совета. Это… м-м-м, как объяснить? Помогает отделять работу от личной жизни. Кстати, Совет уже ждёт Вас, зир, прошу.

Одни только двери в Зал Совета воплощали в себя всё величие этого места. На двустворчатых дверях была выгравирована фреска, усыпанная золотом и драгоценными камнями. В левой её части было изображено Великое Горе, после которого Первая Мать решила даровать смертным свои законы, и земной мир стал подобен миру божественному. С правой стороны расположились посланники божественной воли: Орден Святых Матерей – оплот сострадания, способный направлять своим милосердием заблудшие души; Великий Совет, чей опыт и преданность помогают удерживать мир в хрупком равновесии. Центральная и самая большая фигура фрески была изображена с простёртой в сторону рукой. Те же круглые тёмные очки, та же бритая голова и серый мундир – похоже, за тысячи лет облик Правителя нисколько не поменялся.

Двери распахнулись, и фигура первого Правителя распалась надвое. Глазам Эона предстала просторная комната, большую часть которой занимал ромбовидный стол. По всем четырём сторонам стояли четырнадцать советников в разноцветных масках. Хотя лица их были скрыты, фигуры разительно отличались друг от друга: кто-то был строен, а кому-то мундир сдавливал толстый живот; кто-то старчески горбился, руки других были не тронуты ни единой морщинкой. Все советники смотрели в пол, и лишь один, широкий и низкий, с большой проплешиной на макушке, быстро поднял взгляд на молодого Правителя. По орденам на его груди Эон догадался, что это был старейшина Совета.

Тишина продлилась дольше, чем этого хотел Эон. Он с хлопком потёр вспотевшие руки. Девятнадцать лет его равняли с пустым местом, а тут он оказался в центре внимания!

– Здравствуйте, – начал Правитель, проходя в центр комнаты. – Ну что, наконец-то свершилось: я ваш новый Правитель. У нас с вами много работы, так давайте же будем трудиться на благо народа и испол… да, ну вы поняли. Вы все в масках… Может, тогда начнём со знакомства? Меня зовут…

Все четырнадцать советников замахали руками и затрясли головами; поднялся гомон, кто-то закрыл уши ладонями. Эон в недоумении развёл руками.

– Разве наш портремейстер не сказал Вам? – когда всё утихло, сказал один из советников, что помоложе. Из-за того, что все они были в масках, Эон даже не сразу понял, кому принадлежит этот мягкий голос, но потом заметил движение в глубине стола. – Да, должно быть, забыл. Ну ничего, тогда мы Вам расскажем, а Мирроу сделаем выговор. Зир, Правитель навсегда лишается своего имени в ту самую секунду, как вступает в права. Вас теперь можно называть только Правитель или достопочтенный зир, а Ваше прошлое имя не должен знать никто, даже Мирроу.

Эон задумчиво кивнул. Действительно, он ни разу не слышал имён ни одного Правителя, только номера: девятый, пятидесятый, двести тридцать седьмой… Даже «тот, при ком случился переворот» остался в истории безымянным. С этим будет немного сложнее смириться, чем с очками и выбритой головой. Разве Эон был бы Эоном без своего имени? Но нет – любые жертвы стоили той власти, которая оказалась в руках у Эона – с этими мыслями Правитель слегка встряхнул головой, возвращаясь в действительность.

– Моё имя Леоне, зир, – молодой советник сделал лёгкий поклон. – Я начальник полиции. Рад встрече.

– Да, позвольте от лица всего Совета поприветствовать Вас и поздравить с возложенной на Вас огромной честью, – прокряхтел толстый старейшина с проплешиной. – Я – Антоний, казначей и старейшина Совета.

Антоний представил Эону остальных членов Совета, среди которых был и учёный, и судья, и лесничий, и лекарь… Всех Эон не запомнил, но и не видел в этом необходимости – судя по всему, здесь всегда найдутся люди, готовые объяснить ему всё до мельчайших подробностей.

***

На первом заседании Совета Эон понял, что рты у советников почти не закрываются. Новому Правителю было неуютно сидеть во главе стола, впрочем, неуютно было только ему одному. Четырнадцать благородных мужчин привыкли друг к другу за годы совместной работы, поэтому беседа текла плавно. Вот только Эон в этой беседе не принимал почти никакого участия: он лишь изредка пытался добиться подробностей о деле, о котором впервые слышал, но сталкивался либо с молчанием, либо с коротким ответом, который так и говорил: «Нам не до тебя». Советники смотрели на Правителя, только когда заканчивали свою мысль, как бы ища подтверждения своим словам. И находили – в любом, даже самом мелком жесте Эона.

Обсуждали что-то, связанное с высадкой леса в столице. Относительная дальность города от моря делала климат очень сухим, а воздух – жёстким, поэтому с растительностью были проблемы. Инициатором вопроса о высадке стал главный лесничий Харольд. Как мог понять Эон, это было уже не первое обращение лесничего к Совету с подобным предложением. Главным противником лесничего был управляющий дорожными узлами:

– Я ведь уже объяснял ему, что вырубка и перевозка деревьев внутри страны будут стоить не меньше, чем если заказывать из-за границы.

– Господин Густав, предоставьте заботу о казне мне, – постучал себя по груди казначей Антоний. – На днях я произвёл некоторые расчёты…

Упитанный мужчина достал из внутреннего кармана свёрток пергамента, после чего приблизил его прямо к прорезям в маске. По тому, как он вытянул шею, было понятно, что казначею не помешали бы очки, но маска не позволяла такой роскоши. Антоний стал монотонным голосом зачитывать весь процесс своих вычислений и их результаты, и в этот момент Эон поблагодарил Первую Мать, что на уроках арифметики делал заметные успехи. Мальчик преследовал простую цель – решить все задачки быстрее остальных воспитанников, – но не так важна была цель, если в конечном итоге тщеславие подталкивало Эона уделять учёбе больше времени.

– … Так что вынужден согласиться с управляющим дорожными узлами, перевозка леса с юга принесёт больше убытков, чем прибыли. Нам следует отказаться от этой идеи, – казначей повёл головой в сторону Правителя, и Эон почти приготовился заговорить.

– Браво, господин Антоний, – ехидно заметил лесничий Харольд. – Думаю, ни у кого и не было сомнений, что Вы приложите все усилия, чтобы отвергнуть моё предложение. С того момента, как я занял пост, Вы заручились этой целью.

Некоторые советники, особенно те, что постарше, закивали. «Да, Антоний не одобрил ещё ни одного предложения Харольда. Должно быть, его смущает происхождение нашего лесничего. Что-то не припомню, чтобы он так цеплялся к его предшественнику», – поползло по рядам. Антоний сложил руки на груди.

– Давайте не будем забывать, Харольд, что, если бы я хотел просто не дать Вашей идее ход, я воспользовался бы своим правом вето. Но я тружусь на благо общества, а не преследую личные корыстные цели.

– Вы на что-то намекаете?

– Господа! – поднял голос начальник полиции Леоне. – Проявите хоть каплю уважения: не опускайтесь до оскорблений в присутствии Правителя.

Эон оживился. Теперь к нему точно прислушаются. На мгновение стало стыдно, что он не оборвал начавшийся спор двух советников сам, но он не мог устоять перед искушением послушать распри казначея и лесничего. Для всех Великий Совет был недостижимой вершиной, чем-то тёмным и бесформенным, и лишь Эону он открылся с совершенно новой, человеческой стороны.

Правитель откашлялся, когда понял, что все действительно замолчали, чтобы выслушать его.

– Э-э… Господин казначей, а Ваше право вето может и мой указ упразднить?

От неожиданности Антоний втянул голову в плечи, отчего из-под маски выглянул его небритый второй подбородок.

– Конечно, нет, достопочтимый зир. Ваше слово есть воля нашей Создательницы. Я могу лишь повлиять на других советников, чтобы они не беспокоили Вас недостойными идеями. И всё-таки я знаю, о чём говорю, иначе не носил бы титул старейшины. Неужели Вы хотите послушать нашего лесничего даже после сделанных мною расчётов?

– Я, если честно, вообще не понял сути дела. Это же просто деревья. Господин лесничий, в этом что, скрыт какой-то особый смысл?

– Начнём с того, что обилие и многообразие растительности полезно для здоровья, – гордо поднял голову Харольд. – В том числе для Вашего, ведь прежде всего мы высадим деревья во дворце. А ещё вид колышущейся на ветру зелени успокаивает. Если у людей помимо серых домов перед глазами будут зелёные аллеи, народ будет менее склонен к… выражению недовольства.

– Хм, звучит логично. А что, есть недовольства?

– Как таковых нет, – пожал плечами советник по просвещению, который, помимо прочего, следил за общественными настроениями через «свободные» статьи в газетах, – но это же народ – у него всегда найдётся, о чём посетовать.

– Мне кажется, господин Харольд не до конца раскрывает свои намерения, – проворчал управляющий дорожными узлами. – Когда речь идёт о лесных угодьях Тормантских Земель, его мнение, бесспорно, имеет вес, но непосредственного влияния на дела столицы у него нет, что, безусловно, его огорчает.

– О, Великое Горе, да тут целый заговор против меня! – лесничий вскочил со своего места.

– Спокойно! – Правитель поднял руку, и все действительно застыли на своих местах. – Никакого заговора нет. Предлагаю компромисс: мы закажем деревья с юга один раз и откроем для жителей столицы зелёный парк. Всего один парк, это не должно ударить по казне так уж сильно. Верно, Антоний?

– Ну… верно.

– Мудрое решение, Правитель, – закивал Леоне, и его слова подхватили другие советники. Кажется, в этот раз удалось привести всех или хотя бы большинство к согласию, но Эон не мог и подумать, что работа Правителя в чём-то напоминает день обычного пастуха.

Из Зала Советов Эона провожали четырнадцать пар глаз. Большинство из них, те, что уже были тронуты морщинками, выражали подозрение и непонимание. Но был и заинтересованный взгляд – взгляд советника Леоне, чья горчичная маска имела скол на скуле.

***

Эон с разворотом плюхнулся на кровать, где могли бы поместиться с десяток человек. Матрас был жёсткий, так что новый Правитель быстро пожалел, что прыгнул на кровать лицом вниз. Он простонал и повернул голову набок.

За стеклом громоздких напольных часов тихо тикал маятник. Вообще вся комната была какой-то непропорционально гигантской, при том, что обставлена была скромно и даже аскетично: голые, местами пористые стены, два чёрных шкафа с журнальным столиком между ними, сундук у кровати и прикроватные тумбочки в тон сундуку; с потолка свисала люстра с двумя ярусами ламп. Никаких украшений, как будто в комнате не жили до этого сотни поколений Правителей. Одну стену почти полностью занимали окна и стеклянные двери на балкон; из комнаты вели три арки: в кабинет для заполнения бумаг, внушительного вида библиотеку и приёмную. В своих покоях Эон чувствовал себя, как рыбка в аквариуме.

Когда Эон уже был готов раствориться в мерной тишине комнаты, в дверь постучали.

– Да?

Внутрь вошёл Мирроу. Обычно статно поднятая голова была чуть опущена.

– Доброе утро, зир. Я хотел извиниться за то, что не рассказал Вам о правиле лишения имени. Это моя вина…

– Не беспокойся, я бы всё равно забыл. Это же такой бред… Кхм, тебе досталось от советников? Леоне обещал сделать тебе выговор.

– Да, зир. Но моё наказание было заслуженным.

Эон вскочил с кровати и прокрутился на балке от балдахина.

– Есть что-то ещё, что мне следует знать? А то, мне кажется, я уже не понравился советникам.

– Что Вы! В этом нет Вашей вины… – портретмейстер отошёл к журнальному столику и провёл по нему пальцем, смахивая тонкий слой пыли. – Просто Ваш предшественник был очень хорошим… Он многое сделал для страны. Память о нём не даёт советникам взглянуть на Вас без некоторой, м-м-м, предвзятости.

– Вот как… А ты хорошо его знал? Мне будет трудно, ну, заслужить такое же признание?

– Суть Правителя, дорогой зир, не в том, чтобы получить как можно больше славы. Вы – воплощение божественной воли, народу Вы нужны для уверенности, что в стране будут приняты только самые разумные решения, а сами Вы должны сосредоточиться на выполнении своих обязанностей. Вокруг этого и строятся основные запреты, о которых Вы спрашивали. Да, запретов действительно много. У Вас нет имени, а внешний вид должен оставаться неизменным на протяжении всех десяти лет. Вы могли заметить, что в Ваших покоях даже нет зеркала. Вам нельзя выпивать, курить, играть в азартные игры, иметь… близкие отношения с кем-либо, читать литературу, кроме той, что есть в библиотеке – а там в основном политические и философские трактаты. Запрещается выходить на прогулку за пределами дворца и посещать любые собрания, в том числе концерты живой музыки. Исключение составляют религиозные встречи в Ордене Святых Матерей и публичные выступления. Даже ванную Вы будете принимать с определённым набором трав и масел.

– Так, так, так… Это нельзя, то нельзя. Вообще ничего нельзя! Чем же мне заниматься между заседаниями Совета? Спать целыми днями? Или это тоже запрещено?

– Я понимаю Ваше удивление, но, поверьте, Вы привыкнете.

– Это не удивление, Мирроу, а негодование…

– Тысячи Правителей до Вас жили такой жизнью и превосходно управляли страной. Это ли не показатель надёжности порядков?

– Возможно, и всё же что мне делать в перерывах между собраниями?

Портретмейстер вздохнул, как родитель перед капризным ребёнком.

– Если Вас это утешит, завтра в главном Соборе Ордена Святых Матерей будут чествовать нового Правителя. Вы приглашены.

– Было бы странно, если бы я не был приглашён, – усмехнулся Эон, но его едва заметный румянец говорил о том, что он будет считать минуты до встречи с матерью Бернальдиной.

***

Рядом со Старшей Матерью Эон чувствовал себя, словно надоедливая соринка в зубах. Он – в том же грубом сером мундире; она – в блестящем платье цвета слоновой кости с длинным шлейфом. На плечи спадают крупные локоны неземного пепельно-розового оттенка. Оголённые плечи и ключицы покрывает золотистая краска, будто Бернальдина и правда сошла с полотна самого искусного в мире художника. На голове поблёскивала тиара со свисающими вниз цепочками, а лицо покрывала золотая вуаль с драгоценными камнями, но даже сквозь ткань видны были изумрудные глаза Старшей Матери. «Воистину воплощение Создательницы на земле», – думал Эон, сдерживая улыбку. Сегодня верховная жрица была особенно прекрасна в своей гордыне, и лишь Эон знал, что у неё были на то причины.

– Мать Бернальдина, я не имел возможности… Позвольте отблагодарить Вас за всё, что Вы для меня сделали.

– И что же я сделала? – в её голосе ни на каплю не убавилось снисходительного равнодушия.

– Я знаю, что титул Правителя достался мне благодаря Вам. Я слышал, как Вы…

– Знаю, что слышал. Я ведь заметила тебя, забыл? Вот только ты ошибаешься, Эон.

Правитель вздрогнул от простого звука собственного имени – оно кольнуло, словно ядовитая игла. Бернальдина заметила смятение своего собеседника и слегка улыбнулась.

– Никогда не забывай своего имени. Повторяй его каждый день перед сном, если потребуется, но не забывай. А ошибаешься ты, потому что Правитель ничем никому не обязан, кроме Первой Матери. А ещё ни один кандидат не полез бы в окно, чтобы подслушать, как совещается Трибунал Святых Матерей, – женщина подошла к краю ложи и, элегантно сложив руки на перегородке, кивнула вниз. – Посмотри.

Эон послушно встал возле Старшей Матери и окинул взглядом зал. Собор был переполнен людьми; на лице каждого – светлая радость. Кто-то танцевал, небрежно обхватив рукой талию приятеля; кто-то стоял в стороне и потягивал терпкую настойку из специй. Одна девушка с ропотом и как бы спрашивая разрешения подняла взгляд к потолку, туда, где стояли Правитель и Старшая Мать. В глазах совсем ещё юной девы сочился свет, и она была абсолютно спокойна, как бывают спокойны разве что перед смертью.

– Все эти люди, – продолжила Бернальдина, – теперь в твоей власти. Они ждут каждого твоего слова, как хлеба насущного, хоть никогда и не покажут этого. Для них Правитель – это…

– Уверенность в том, что в стране будут приняты верные решения.

Бернальдина наклонила голову.

– Сам додумался, или кто-то подсказал?

– Мирроу, мой портретмейстер так говорит. Он тонко понимает суть властвования.

– С чего бы ему понимать? Он слуга, всю жизнь живёт в подчинении у других. А теперь послушай меня, Эон, женщину, которая стоит у власти много лет. Для людей Правитель – это возможность снять с себя ответственность. Пока ты занимаешься государственными делами, они знают, что им не придётся принимать тяжёлые решения и сталкиваться с их последствиями. Ты – их дурман, Эон. Не зря Правитель не является частью Великого Совета, а считается чем-то вроде святого. Они скорее будут молиться на тебя, чем захотят вникнуть в то, что ты делаешь. Это очень щедрый урок от меня, поэтому запомни его хорошенько.

Эон нахмурился, обдумывая услышанное. Он ещё раз посмотрел на веселящихся внизу людей, и их улыбки уже не казались ему такими чистыми. Они скорее напоминали оскал. Старшая Мать права: эти люди возносят хвалу Правителю, а сами с облегчением думают, как славно судьба отвела их от жизни без собственного имени.

III

Прошёл месяц. Ещё один. Ещё два. Ещё… Ничего не менялось, ни единой детали. День за днём: скромный утренний туалет, заседание Совета и пустота, приходившая следом. Слова Старшей Матери то и дело всплывали в мыслях: «Правитель – это возможность снять с себя ответственность».

С каждым разом собрания Совета становились всё бессмысленнее. Пустые разговоры, лишь сотрясающие воздух, и только видимость перемен. Советники, как и Правитель, были так называемой «необходимой мерой» – кажется, кто-то из них даже осознавал это – и изо всех сил старались играть свою роль правдоподобно, однако порой слишком усердствовали. Когда Антоний – он оказался среди советников самым разговорчивым – в очередной раз обратился к Правителю за подтверждением своих слов, тот с острым безразличием пожал плечами.

– Какой смысл мне говорить что-либо, если от меня тут ничего не зависит? Вы принимаете решения. Я сижу молча и только болтаю головой, как игрушка. С тех пор, как я прибыл во дворец, у меня отобрали собственную волю, а ведь я Правитель! Это великий титул, до которого, похоже, никому нет дела.

С места поднялся Леоне.

– Правитель говорит верные слова. Господа, кажется, мы с вами забыли об уважении, которое должно проявлять к посланнику божественной воли. Не станем совершать ошибок и гневить Первую Мать своим непокорством. Достопочтенный зир, позвольте всегда открывать заседание Совета Вашими словами. То, что Вы сочтёте нужным обсудить, станет предметом для разговора, и прежде всего мы выслушаем Вашу точку зрения.

Эон прищурился.

– Да, это будет лучше всего.

Однако на следующий день история повторилась: говорили советники, Эон молчал. Он дал им ещё один шанс, но уважаемые господа не желали держать свои мысли при себе. Неужели в них жило настолько сильное упрямство? Нет, то было не упрямство. «Что он может понимать в политике? – услышал однажды Эон в коридорах дворца, выходя с очередного безрезультатного заседания. – Ему девятнадцать, он кроме приюта и дворца ничего не видел. Да он, можно сказать, и не жил! И как он может принимать решения о судьбах народа?». Эон хотел догнать этого преданного слугу народа, но что-то остановило его. Что-то, о чём он догадался, лишь войдя в свои огромные покои.

Советник, кто бы он ни был, был прав. Эон жил под стеклянном куполом из иллюзий, запретов и собственных догадок. Он не знал, как живёт простой работяга, чем питается, с кем ходит в паб по выходным. Словно птицу под тканевой накидкой, Правителя выносили на волю лишь когда было нужно, да и волей это было сложно назвать. Жизнь во дворце была лишь имитацией жизни, выученным набором движений актёров-советников роскошного театра.

Сильнее всего Эон ощущал это, когда оставался один после заседаний. Казалось, в этот момент вся искусственно созданная жизнь застывала за дверью. Эон утыкался лицом в жёсткий матрас и кривил губы, а взгляд его бессмысленно смотрел вдаль.

В таком состоянии его и обнаружил Мирроу, вошедший, чтобы сменить благовония для ванн.

– Вы больны, зир? – как бы невзначай спросил портретмейстер, но почему-то Эону часто казалось, что в его голосе прячется неподдельная забота. Должно быть, очередной обман сознания.

– Болен не я. Больны те, кто придумал заточить главу государства в самой жестокой ловушке.

Положив благовония на журнальный столик, Мирроу подошёл к кровати Правителя и обвил рукой балку.

– Первое время всем нелегко, зир.

– Сколько ещё будет длиться это «первое время», Мирроу? Я здесь почти полгода, а ничего не изменилось. Ничего! Неужели я так и проживу все десять лет?

От одной мысли об этом Эона передёрнуло.

– Что именно Вас тревожит?

– Всё! Ну… Вот скажи мне, почему я не могу ничем заниматься в свободное время? Свободное… Почему я не могу выпить бокал настойки или сыграть партию в като?

– Во-первых, если Вы начнёте пить и упаси Вас Создательница пристраститесь к этому занятию, Вы больше не сможете принимать разумных решений, так как все Ваши мысли будут заняты заветным бокалом с настойкой. Во-вторых, если о Вашем неравнодушии к спиртному узнают в народе, Вы упадёте в их глазах, а вместе с Вами и облик Правителя в целом. Это будет больше не воплощение божественного закона на земле, а обычный… пьяница, простите.

– Какоой абсу-у-урд. По этой логике не стоит вообще выходить на улицу – вдруг на тебя сверху упадёт кирпич!

Мирроу потерялся от развязной речи Правителя и лишь постучал пальцами по лакированному дереву. Эон воспользовался смятением портретмейстера и вскочил на ноги прямо на кровати. «Сейчас или никогда! Это мой единственный шанс», – сказал он сам себе.

– Мирроу, милый Мирроу, устрой так, чтобы я хоть один вечер провёл, как подобает Правителю.

– О чём Вы говорите, зир? – Мирроу будто спрятался за деревянную балку.

– Ну, Мирроу! Найди разные лакомства, пригласи музыкантов, танцовщиц…

– Вы что, зир! Нельзя!

– Детей у меня быть не может, ты же знаешь. Но полюбоваться на красивую девушку, на её… плавные изгибы…

– Довольно, зир, я и не подумаю этого делать! Это нарушение всех законов, представьте, какой гнев Создательницы мы навлечём на себя.

Но Эон уже не собирался сдаваться. Он прыгнул обратно на кровать и замотал шею в покрывало.

– Тогда я сегодня же ночью удушусь! – он запрокинул голову набок, закрыл глаза и высунул язык. – И всё! Где искать нового Правителя?

Эти слова произвели куда больший эффект, чем рассчитывал Эон. Даже сквозь маску было видно, как Мирроу побледнел. Он нервно приставил руку к подбородку, как будто хотел не то почесать его, не то снять маску. Затем в тишине комнаты раздался громкий неровный вздох, и портретмейстер произнёс:

– Хорошо, зир, я сделаю то, о чём Вы просите. Завтра же вечером ждите меня с новостями. Но, прошу, чтобы ни одна живая душа не узнала!

От радости не столько за долгожданный отдых, сколько за успешное убеждение портретмейстера, Эон налетел на Мирроу с объятиями, но тот уже скользнул к двери.

Заветного вечера Эон ждал так сильно, что уже не обращал внимания на несмолкающих советников. В воображении он рисовал те же картины, что рисовал в приюте маленьким мальчишкой в поношенной одежде, спящим в одной комнате с десятками таких же мальчишек. Сироты без прошлого и с сомнительным будущим, и вот, Эон – Правитель Тормантских Земель, а те, другие – потеряны где-то в неопределённости, как и прежде.

Эон всегда представлял себя Правителем. Это казалось ему решённым раз и навсегда. В приюте он уже вёл себя, как Правитель: во дворе все играли по его правилам, припасённую засахаренную булочку приносили ему прежде всех остальных, а если разгоралась ссора, Эон первым бежал разнимать повздоривших воспитанников, и те всегда к нему прислушивались. Смотря на своё положение теперь, Эон думал, что та жизнь была куда больше похожа на жизнь Правителя. Чёрствая засахаренная булка уступила место пышному пирогу с кремом, но Эон отдал бы всё, чтобы снова ощутить на зубах хруст кристалликов сахара.

Стук в дверь выдернул Эона из воспоминаний. Не дожидаясь ответа, в комнату влетел Мирроу и коротко кивнул. Правитель закинул руки за голову.

– Устроил?

Мирроу лишь ещё раз кивнул.

– Вы не представляете, зир, каких трудов мне стоило распустить стражу. Идёмте, времени у нас не так много, но я сделал то, о чём Вы просили.

Эон с портретмейстером спустились на кухню. Все слуги уже спали крепким сном трудящихся людей, а, если бы кто и вошёл, его было бы легко убедить держать язык за зубами.

Столы и тумбы отодвинули к стенам, в центре были разложены шёлковые одеяла с красными кисточками и маленькие подушки. Рядом на блюдах лежали фрукты, сыр и мёд, стоял бокал с оранжевой жидкостью и стеклянная бутылка. В комнате царила полутьма, кухонные тумбы были уставлены свечами. В углу несколько нелепо стоял мужчина с лютней, за его спиной пряталась девушка.

Эон остановился на секунду, довольно поднял голову и медленно прошёл к одеялам и подушкам, усевшись на них. Потретмейстер тут же взмахнул рукой, и из лютни полилась ласковая мелодия. «Не совсем то, что я представлял, но по крайней мере всё это устроено лично для меня, а не потому что так заведено», – думал Эон, откусывая кусочек белого сыра с твёрдой коркой.

Перед ним выплыла из темноты девушка. Вряд ли Эон видел кого-то прекрасней: пышная фигура, обтянутая приспущенной с плеч белой блузой с толстым кожаным ремнём; юбка была порвана на колене. Девушка слегка вспотела от жара свечей – а может, от общества Правителя? – и приоткрыла пухлые губы. Большие круглые глаза неотрывно смотрели на то место, где должны были быть глаза Правителя, если бы их не скрывало чёрное стекло. Рыжие волосы непослушно подпрыгивали от витиеватых движений и закручивались вокруг шеи.

Эон отпил настойки, и одна капля полетела на пол. Правитель облизнулся. Красоту танцовщицы было не сравнить с величественным очарованием Старшей Матери, но это было ни к чему. Там, где Бернальдина была благородна и недосягаема, эта безымянная красавица собирала на себе все самые неблагочестивые взгляды. На неё хотелось смотреть без остановки… и даже прижать к себе. Чтобы сдержать накатившее желание, Эон стал хлопать в такт музыки, отчего танцовщица с благодарностью улыбнулась. Она подошла ближе к Правителю и стала завлекать его к себе волнообразными движениями рук. В этот момент пальцы музыканта будто сильнее ударили по струнам, но девушка не придала этому никакого значения. Эон проглотил обмакнутую в мёд виноградину и наклонился к танцовщице, пристальнее разглядывая тени на её груди. Ему так хотелось снять очки, чтобы ничего не препятствовало взгляду, но рядом всё ещё стоял Мирроу, который пристально следил за происходящим сквозь прорези в маске.

Завораживающий танец должен был рано или поздно кончиться, и этих пяти сладостных минут катастрофически не хватило. В отчаянной попытке ухватиться за ускользающее наслаждение, Эон обратился к портретмейстеру.

– А като? Я просил принести като.

Мирроу присел и поднялся уже с шестигранной плетёной коробочкой, внутри которой что-то постукивало. Портретмейстер положил коробочку перед Правителем, раскрыл её, выложил твёрдую пластину с выемками и достал мешочек, из которого и доносились постукивания. Эон смотрел на всё с приоткрытым ртом, и танцовщица, стоя рядом, могла бы при желании разглядеть его поблёскивающие от любопытства глаза.

Мирроу изящно сел напротив Правителя, развязывая мешочек. Девушка всполошилась и протянула руку к портретмейстеру.

– Я могу сыграть.

Мирроу медленно поднял к ней голову.

– Вообще-то я думаю, нам уже пора идти, – донеслось из угла – это говорил музыкант.

На этот раз рыжеволосая красавица одарила своего напарника снисходительным наклоном головы. Эону показалось, её челюсть дрогнула, но это могла быть просто игра света.

– Я считаю, разумнее, чтобы это сделала я. Господин, что пригласил нас сюда, живёт здесь же, во дворце, а мы… Исчезнем раз и навсегда.

Мирроу причмокнул, отбросил мешочек и поднялся на ноги, уступая место танцовщице.

– Она права.

Мужчина с лютней нервно провёл пальцами по струнам, рождая короткое подобие музыки. Девушка поправила волосы и села напротив Правителя. Эон расплылся в улыбке.

– Вы знаете, как играть в като, достопочтенный зир? – вкрадчиво спросила танцовщица.

– Я… – на мгновение у Эона перехватило дыхание. – Нет. Я никогда не играл. Сказал, чтобы принесли, а сам даже правил не знаю… Но я слышал, что это очень популярная в народе игра, это правда?

– Правда, – улыбнулась танцовщица, раскладывая на пластине с выемками чёрные шарики. – Не волнуйтесь, она не сложная, поэтому люди её так любят. Это – поле, – девушка указала на пластину. – Один человек ставит в центр белый шарик. Давайте это будете Вы.

Эон послушно поставил шарик в центральную выемку.

– Хорошо. Второй игрок должен поставить чёрные шарики так, чтобы не дать первому покинуть поле. Сначала делаете ход Вы, потом я ставлю своё препятствие. Поняли? Начинайте.

Эон сдвинул шарик на одно углубление влево. Танцовщица тут же преградила ему путь чёрным шариком, поставив его совсем близко. Эон закусил губу и сходил в нижнюю выемку. Танцовщица продолжила следовать за ним, но её шарик всегда отставал от белого, и Эону раз за разом удавалось проскальзывать в свободную выемку, пока поле наконец не кончилось. Эон радостно хлопнул себя по колену и взметнул кулаки.

– Очень хорошо, – кротко улыбнулась девушка.

– Ты поддалась мне, да?

Танцовщица опустила взгляд.

– Ещё партию?

– Боюсь, у нас нет на это времени, – отчеканил Мирроу. – Скоро будет смена патрулей. Стражники не знают, что я отпустил караульных, и могут почуять неладное.

– Серьёзно, Мирроу? Только я вошёл во вкус! Какой-то ненадёжный у тебя план.

– Лучше так, чем вообще ничего. Так, вы двое оставайтесь здесь, я зайду за вами позже, а Вы, достопочтенный зир, следуйте, пожалуйста, за мной.

Эон цокнул языком, но послушно встал, сунув руки в карманы мундира.

– До свидания, – буркнул он танцовщице. Та лишь поклонилась своему Правителю. С этой минуты их больше ничего не связывало.

Ничего, кроме гладкого белого шарика, который грелся в руке у Эона, пока тот шёл по тёмным, как смоль, коридорам. Маленькое напоминание о сегодняшней вылазке.

Однако это было не единственное напоминание, которое судьба преподнесла Эону. Два дня спустя, когда Мирроу уже собирался покинуть Эона перед сном и даже открыл дверь, в проёме возникла горчичная маска со сколом около скулы. Мирроу подпрыгнул на месте и схватился за грудь. Советник Леоне учтиво кивнул и вошёл в покои Правителя.

– Простите, что без стука, я услышал, что вы заканчиваете разговор, и решил не тревожить вас. Надеюсь, не напугал.

– Ну что Вы, – процедил сквозь зубы Мирроу.

Леоне с непринуждённым вздохом опустил руку ему на плечо.

– Как Вы находите нашего портретмейстера, Правитель?

– Хороший человек и настоящий знаток своего дела, – улыбнулся Эон. Это было правдой: после тайного похода на кухню его мнение о щеголеватом Мирроу изменилось в лучшую сторону.

– Вы так считаете? Что ж, рад слышать. Пусть это действительно окажется так, и он не носил Вам коробку с като.

– Что? – сердце бухнуло куда-то в живот.

– Что? Такого ведь не было, я прав?

– Не было, конечно!

– Разумеется. Так, значит, слухи лгут?

– Какие слухи?

– Горожане болтают, да и в газетах появляются заметки…

– Не было такого, Леоне!

Леоне сдержанно кивнул и покосился на Мирроу.

– Не было, говорят тебе… Вам, – с раздражением, но в то же время дрожью в голосе произнёс портретмейстер.

– Угу. Я верю. Эх, какая досада. Придётся просить советника по просвещению заплатить газетам, чтобы перестали печатать эти заметки от народа. Конечно, не обойдётся без некоторого возмущения, но, что уж поделаешь? Всё из-за какого-то маленького проступка, которого даже не было… Мой долг напомнить вам, чтобы вы были осторожны. Ты тоже, Мирроу.

Советник ещё раз пригвоздил взглядом Мирроу, но тот нашёл в себе силы не выдавать своего волнения. Леоне откланялся и вышел из комнаты, и лишь затем двое с облегчением выдохнули.

– Я понимаю, почему его назначили начальником стражи, – поправил очки Эон. – Ещё немного, и я бы раскололся.

– Да, господин советник весьма настойчив, – сухо ответил Мирроу, всё ещё не решаясь пошевелиться.

– Прости, что заставил тебя лгать. Это ведь из-за меня ты…

– Вы поступили правильно, зир. Моё положение во дворце и даже моя должность ничего не стоят. Но мы не могли допустить, чтобы облик Правителя был опорочен. Да, Вы поступили, как следовало поступить Правителю.

Мирроу поклонился, точь-в-точь как это сделал Леоне, и оставил Правителя наедине со своими мыслями.

***

Миновали первые полгода правления. Дата совпала с празднованием дня Сотворения Мира. В однообразие дней Эона снова влились зал Собора Первой Матери, тёплый свет свечей, пёстрые пучки цветов, музыка и танцующие где-то внизу фигуры. Эон снова наблюдал за течением жизни из своей ложи в компании одной только Старшей Матери.

Мельтешащие внизу люди, похожие на муравьёв, всё больше раздражали и надоедали, а Бернальдина, лишившая себя удовольствия светских бесед и восторженных реплик ради… Эона? Её милосердный поступок грел сердце Правителя. Если он и хотел быть на кого-то похожим, то на Бернальдину, получившую огромное признание в народе совершенно заслуженно.

Эон встретился взглядом со Старшей Матерью и невольно улыбнулся ей. Бернальдина, как обычно, выглядела так, будто давно предвидела всё происходящее, а потому её ответная улыбка была несколько снисходительной, но всё же не настолько, чтобы вызвать отторжение.

– Скучаете, Правитель?

– Что Вы, разве можно скучать в Вашей компании?

– Ну, я понимаю, это не то же самое, что играть в като…

Эон опёрся на перегородку ложи и вжал голову в плечи. Он хотел промолчать, но из груди вырвался приглушённый рык, а затем посыпались слова:

– Один раз! Один раз я проявил сиюминутную слабость. Неужели это будет преследовать меня всю жизнь?

– Ты Правитель. Ты должен быть готов встретиться с последствиями своих решений. А вот жалобы и пустые восклицания оставь при себе. Наша вера это порицает, а Правитель… может горько пожалеть, что сказал лишнего, ещё до воссоединения с Первой Матерью. К тебе прислушиваются, даже когда ты этого не просишь, далеко не из уважения. Нужно быть осторожным, Эон.

– Вам легко говорить, Бернальдина, Вас не держат, как птицу в клетке. Послушайте, Вы же Старшая Мать, так объясните, за что меня лишают всех удовольствий мира?

– О, Создательница, если бы ты не стал Правителем, мог бы неплохо заработать писательством. Какой слог, какие сравнения!

– Мне не до шуток, госпожа. Я начинаю сомневаться, что моё избрание было благословением свыше…

Бернальдина в один рывок оказалась позади Эона. Её тёплое дыхание ласкало ухо, доводя до мурашек.

– Прежде всего ты слуга народа, – Эон почувствовал что-то твёрдое в кармане мундира. – И чтобы служить ему, ты должен будешь пойти на любые жертвы.

После этого, как по мановению руки, в дверь постучали, и какой-то монах попросил Бернальдину спуститься к народу. Та напоследок одарила Правителя завораживающей улыбкой и ушла, как ни в чём не бывало. Эон засунул руку в карман и нащупал маленькую, сложенную вдвое записку, но, даже оставшись один, Правитель не решался прочесть её.

«Там, где можно очистить тело, опустись и найди чужого, и откроешь путь к очищению души», – говорилось в записке. По крайней мере, Эон надеялся, что в ней так говорилось. Он прочитал это послание Старшей Матери уже в постели, когда точно знал, что никто его не потревожит. Он не мог рисковать зажигать свет, поэтому буквы расплывались в темноте.

Где можно очистить тело… Эту часть загадки Эон понял сразу. Ванная комната. «Опустись» тоже было легко разгадать, хоть Эон и сомневался, не говорится ли это в метафорическом ключе. С толку сбивал этот «чужой». Что нужно было искать – что-то живое, какой-то символ или, может быть, инородный звук? Эон присмотрелся к ванне. Приложил ухо к холодному мрамору. Постучал по бортику и зажмурился, потому что в ухо ударил резкий звук. Затем Эон попытался подцепить пальцем железное кольцо вокруг слива, включал и выключал воду, двигал кран в разные стороны. Ничего особенного не происходило. Эон взмахнул руками и ударил себя по бедру, готовый сдаться. Он осмотрел саму комнату, однако кроме мраморной ванны тут не было ни единого предмета – всё приносил и уносил с собой Мирроу.

Эон опустился на колени и заглянул под ванну, и тут же поморщил нос. Пространство под ванной обличало истинное стремление дворцовых служанок поддерживать жилище Правителя в чистоте – пол был весь влажный, его покрывал какой-то липкий чёрный налёт. Последний раз тряпка притрагивалась к этим местам ещё при первом Правителе, не иначе. Эон очень надеялся, что напал на ложный след, но, увы: на расстоянии вытянутой руки от него виднелся какой-то горбик подозрительно квадратной формы. Похожий на кнопку.

Эон сглотнул, задержал дыхание и потянулся к загадочному выступу, стараясь лишний раз не касаться вязкой слизи. С величайшим трудом Правитель дотронулся до выступа. Этого было недостаточно – нужно было надавить. Снова сглотнув, Эон сделал и это… Ванна задрожала. Нет, это дрожал пол под ней. Огромная плита, на которой стояла ванна, стала отодвигаться в сторону. Эон поспешно отдёрнул руку и сел на колени.

Плита скрывала за собой лестницу, ведущую в непроглядно чёрный коридор. Когда плита остановилась, оставив внушительных размеров проход, Эон всё ещё сидел на коленях и вытирал руку от чёрной слизи. «Это – путь к очищению души?», – думал он, не решаясь нырнуть в эту темноту. Вдруг стены внутри обвиты тем же скользким налётом? С другой стороны, этот таинственный портал в неизвестность был единственным, что могло выцепить нынешнего Правителя из череды однообразных дней, в которых можно было сойти с ума. Грязь на одежде уж точно того стоила. К тому же, её всегда можно свалить на никудышных служанок – судя по состоянию пола под ванной, это даже не будет ложью. Эон скрылся в темноте открывшегося прохода.

Внизу его ожидала почти полная тьма. «И на что я рассчитывал?», – хмыкнул Правитель, аккуратно притрагиваясь к стене, чтобы хоть как-то нащупать путь. Стены были влажными, но к рукам ничего не прилипало, хвала Создательнице. В подземелье царил мерзкий запах тухлятины, исходивший от труб, которые пролегали здесь же. В какой-то момент чеканящие звуки шагов Эона сменились всплесками – Эон наступил на тонкий слой воды, покрывавший пол. Он опустил взгляд, разглядел рябь на воде и, проследив, откуда она начинается, нашёл протекающее место в трубе. «Вот, почему напор в ванной такой маленький», – закивал Правитель.

– Как Правитель ощущает себя в темноте и влажности?

Голос донёсся откуда-то из глубины коридора. Эон вздрогнул, выпрямился и выставил вперёд кулаки. Тут же он заметил медленно приближающийся факел, а в его свете изящное женское лицо, обрамлённое простым капюшоном. Эон виновато опустил руки, и улыбка сама поползла по лицу: Бернальдина.

Женщина приблизилась к нему. В свободной руке она держала свёрток одежды.

– А я уж думала, ты не придёшь, – легко улыбнулась Старшая Мать.

– Разве я мог упустить возможность очистить душу? – усмехнулся Эон.

Бернальдина поманила его кивком головы и пошла в ту сторону, откуда пришла. Эон засеменил за ней, озираясь по сторонам.

– Здесь всегда был этот ход?

– Ты переоцениваешь строителей Дворца. Катакомбы построили для собственного удобства рабочие, когда прокладывали канализационные трубы пять Пра… пятьдесят лет назад. А механизм в ванной был придуман ещё позже Правителем, что был, хм… через одного до тебя.

– Правителем?

– Ты ведь не думал, что ты первый, кому не по нраву целыми днями сидеть в пустых покоях, верно? Правителем всегда становился тот, у кого цепкий ум, и один из них решил, что внутреннее устройство Дворца можно использовать в свою пользу.

– Не понимаю…

– Этот лаз ведёт на улицу, причём в мещанский район, где не знают в лицо ни одного высокопоставленного господина.

– Вот как! – Эон покосился на одежду в руках у Бернальдины. Он обратил внимание, что и сама она была в неприметном сером платье из грубой ткани. – А Вы как узнали про этот ход?

– Скажем так, твой предшественник был недостаточно осмотрителен.

Старшая Мать остановилась и протянула Эону одежду.

– Надевай.

Эон настороженно посмотрел на Бернальдину, но, как только он принял одежду, женщина отвернулась и выжидающе скрестила руки на груди. Эон облачился в простую белую кофту с завязками, чёрную жилетку, протёртые на коленях шаровары и пыльные сапоги, которые чуть сползали с голени, а на голову надел красную феску. Надо было отдать Бернальдине должное – костюм выглядел так, будто Эон жил в нём уже несколько лет.

Как только шуршание тканей прекратилось, Старшая Мать повернулась. Эон широко улыбнулся ей и расправил плечи, но Бернальдина лишь окинула его оценивающим взглядом и едва заметно кивнула.

– Свою одежду отдай мне, – Старшая Мать спрятала мундир в торбу, перекинутую через плечо.

– А если воры залезут?

Бернальдина продемонстрировала Правителю тканевую подкладку.

– Двойное дно.

– А-а-а… Умно.

– Лучше запоминай, как нужно продумывать каждую мелочь. Чтобы потом не было шариков като.

Эон почувствовал, как щёки щиплет от румянца, и надеялся, что в свете факела этого не будет заметно.

Бернальдина остановилась и вгляделась в показавшийся просвет. Если бы Эон видел эту женщину впервые, ему показалось бы, что она сомневается в том, правильно ли поступает. Но Старшая Мать не могла сомневаться. Точно не Бернальдина.

– Очки тоже отдай мне, – она протянула руку, и Эон с самым большим наслаждением снял с себя ненавистные чёрные очки и вручил их жрице. – Теперь слушай: там твоё имя Мишель. Ты рыбак. Раз в полгода выходишь в море охотиться на глубоководную рыбу. Если начнут спрашивать «как там, в открытом море?» или прочую чепуху, сделай загадочный вид и скажи, что это не описать словами и вообще только те, кто ходил в море, поймут, что это такое. Про продажу рыбы тоже не болтай – скажи, что не хочешь, чтобы у тебя появились конкуренты.

Эон только кивал. Запоминать что-то он точно не готовился.

– И ещё… Мы с тобой муж и жена. Меня зовут Дженна, мы были знакомы с детства, а потом нас поженили родители. Остальное предоставь мне. Понял?

– Да.

– Уверен? Повтори, кто ты.

– Мишель, рыбак. Хожу в море за глубоководной рыбой. Раз в полгода.

Бернальдина скривила губы.

– Сойдёт.

Она двинулась вперёд, Эон за ней.

– А что мы будем делать? – спросил он, не выдержав напора любопытства.

– Что сегодня за день, напомни-ка?

– День Сотворения Мира… Мы пойдём на городскую ярмарку?

– Значит, соображать ты всё-таки умеешь. Только, пожалуйста, не делай глупостей.

Они вышли под открытое небо. Бернальдина сбросила факел в канаву, отряхнула руки и, чуть сгорбившись, пошла вперёд. Эон попытался сделать свой шаг более развязным и широким, но понял, что получается вовсе не так, как он себе это представляет, и перестал.

Несмотря на близость водосточного канала, до ярмарки было рукой подать. Как только Правитель и Старшая Мать вышли из тоннеля, они заметили вдалеке жёлтые, оранжевые и красные огоньки. Когда же Эон оказался на площади, он разинул рот от удивления и восторга. Между крышами домов были натянуты верёвки с разноцветными флажками, столбы украшали свечи в цветных стеклянных шарах, повсюду висели цветы и ленты. Рисунок улицы повторяли ряды лавочек: некоторые были украшены так же пышно, как и сама улица. Каждый прилавок либо пестрил диковинками, либо источал такой аромат, что рот наполнялся слюной. Ночь уже давно вступила в свои права, но площадь по-прежнему кишела народом. В основном это были торговцы, врачи или крупные ремесленники, у которых хватало подмастерьев – словом, люди, которым не надо было с первыми лучами солнца заниматься тяжёлым, почти рабским трудом.

Несколько минут Эон просто бродил по площади, рассматривая украшения, содержимое прилавков, даже людей. Бернальдина следовала за ним по пятам с улыбкой на лице – вроде доброй, но снисходительной, как будто она гуляла с маленьким ребёнком.

Один из торговцев, толстый мужчина с пышными чёрными, будто нагуталиненными, усами не выдержал, когда Эон в третий раз прошёл мимо его лавочки с мучными сладостями и ничего не купил, и сунул ему маслянистый крендель с маком под самый нос.

– Подходи, покупай булки и каравай! – нараспев пробасил продавец.

Эон тут же схватил протянутый крендель, облизнул губы и посмотрел на Бернальдину. Та вытаращила глаза – именно вытаращила, это выглядело совсем не изящно.

– Ты не взял кошелёк? Опять? – не своим, противно скрипучим голосом заговорила женщина

– Я думал, его возьмёшь ты.

– Создательница, и как ты улов-то свой в сетях не забываешь! – Бернальдина достала из груди мешочек, отсчитала несколько монет и протянула их продавцу сладостей. Тот ухмыльнулся себе в усы. – Знаешь, что я возьму, вот и не заморачиваешься, – пробурчала напоследок Бернальдина.

Эон взял крендель и улыбнулся своей спутнице, рассматривая её, будто в первый раз. Бернальдина – сама Старшая Мать, могущественная, обожаемая всеми – отыгрывала роль простой жены рыбака так искусно, будто служила не Богине, а театру. В самом её взгляде отражались ежедневные тяготы трудящейся женщины, лицо волшебным образом расплылось и припухло, будто она не умывала его тёплым молоком каждый вечер. Даже в том, как она язвила, было что-то грубоватое.

Эон откусил заветный кусок кренделя и закрыл глаза от удовольствия. Это было так же по-простому вкусно, как засахаренная булочка в приюте, но тесто было тёплое и свежее, мягкое, а не такое, что зубы угрожали раскрошиться при каждом укусе.

На секунду всё стихло, а затем громом грянула музыка. Эон округлил глаза и совсем как ребёнок завертел головой. Музыканты, возникшие будто из ниоткуда, раскачивались и подпрыгивали в такт незатейливой мелодии, подначивая толпу, и люди и впрямь охотно тянулись в центр улицы, сходились в пары и начинали кружиться в танце. Эон наскоро доел крендель и по привычке вытер руку о штанину, чем вызвал у Бернальдины нервное подёргивание челюсти. Однако Старшей Матери очень скоро пришлось снять с лица раздражение: Эон повернулся к ней, и в его глазах искрился такой лучезарный свет, что женщина не смогла сдержать улыбки. Юноша развернулся к ней, отвесил глубокий поклон, отчего феска съехала на лоб, и протянул руку. Бернальдина с остатками надменности наклонила голову, после чего скромно, как ни в чём не бывало, вложила руку в ладонь своего спутника.

Эон не знал, положено ли Старшей Матери по сану танцевать, но был уверен, что даже при положительном ответе благородные танцы при дворе не могли сравниться с бешеным вихрем площадных плясок. Тем не менее Бернальдина держала себя именно так, как следует держаться мещанке – не жалась, не кривила рот, а раскрепощённо размахивала руками, сгибала корпус, топала ногами. В их паре она задавала ритм, потому что церковные песнопения воспитали в женщине музыкальный слух, а вот Эон понял, что совершенно не чувствует музыку. Это, однако, не мешало ему получать от танца невыразимое удовольствие. На какое-то мгновение он даже забыл, что где-то там его ждёт титул Правителя…

Плавный женский голос вклинился в мелодию, подстраивая её под себя. Этот неожиданный переход сбил с толку танцующих, но они почти сразу стали заворожённо слушать чистый и необычайно глубокий голос певицы – в конце концов, на ярмарки приходили как раз за такими зрелищами.

Бернальдина же повернула голову с некоторой неприязнью, не разворачивая тела, будто пение талантливой девушки было для неё не более, чем писком комара. Эон выглянул из-за плеча своей названной супруги и дрогнул лицом – песню исполняла та самая девушка, что танцевала для него под покровом ночи, а затем научила играть в като. Почему-то тот факт, что эта девушка была здесь вместе с Бернальдиной, очень взволновал Правителя. Он постарался не подать виду, что знает рыжеволосую певичку, и в то же время пытался встретиться с ней взглядом и как-то намекнуть о своём присутствии.

– Не желаете испытать удачу, добрый господин? – хриплым шёпотом раздалось где-то поблизости.

Эон повернулся и увидел рядом с собой высокого смуглого человека в блестящем цилиндре, совершенно новом фраке, чёрной маске на глаза и с перекинутой через шею красной верёвкой. Верёвка удерживала на груди мужчины доску, на которой лежали три половинки ореховой скорлупы.

Эон с интересом поднял бровь. В ответ на это мужчина поднял к его глазам маленькую жемчужину. По крайней мере хотелось верить, что это была жемчужина…

– Всё просто: угадайте, под какой скорлупкой бусина, и получите целое ожерелье!

– Хочешь, я прямо сейчас скажу, хитрый господин, где твоя бусина? У тебя в рукаве! – скрестила руки на груди Бернальдина. – Знаем мы таких прохвостов.

– У, женщина, с тобой неинтересно играть! Как будто я эти бусы предлагал твоему бедолаге-мужу. Вот и сиди теперь без жемчужного ожерелья! – мужчина в шутливо-жалобной манере оттопырил нижнюю губу, пожал плечами и пошёл по рядам зевак.

– Если на улицу выходят шарлатаны, значит, пора уходить, – Бернальдина сказала это так, чтобы слышал только Эон.

Она взяла его под руку, и они медленно пошли к домам, у которых был спрятан вход в катакомбы. Эон задумчиво усмехнулся.

– А ты не очень-то любишь приятные мелочи, – заметил он, думая, как непривычно называть Старшую Мать на «ты». Однако они всё ещё были в гуще народа, поэтому маски сбрасывать было рано.

– О да, мелочь! Выкрашенный стеклянный шарик – вот уж подарочек, – затем она прибавила уже тише. – Я на дух не переношу таких вот гадюк: нашли лазейку и присосались! А сами они не лучше обычных попрошаек, только те не прячут свою убогость, а эти прикидываются приличными членами общества… Нет чтобы честным трудом себе на хлеб заработать.

Эон не мог понять, играет ли Бернальдина роль жены торговца или её и правда так волнуют мистики-шарлатаны. Он решил для себя, что если однажды полностью поймёт эту женщину, то тут же сможет взлететь до самого солнца – угадать, что делалось в мыслях у Старшей Матери, было так же невозможно.

Эон заприметил на крыше одной из лавочек красивые белые цветы с длинными лепестками. Они напоминали Бернальдину в её привычном одеянии – невероятной красоты белом платье и огромном количестве золотых украшений. Юноша выпустил руку Бернальдины, рывком оказался у лавочки, затем ещё одним рывком дотянулся до кровли и сорвал самый пышный цветок.

– Э! – только и вырвалось у полусонного хозяина.

Но Эон уже взял Бернальдину за руку и побежал прочь.

Они бежали до самой стены, в которой пристроилась арка, ведущая в тайный проход. Там Эон и Бернальдина остановились друг напротив друга и перевели дыхание. Эон робко протянул Старшей Матери цветок:

– Спасибо. За сегодня.

Бернальдина убрала за ухо прядку – уже привычным элегантным жестом – и приняла подарок даже без намёка на улыбку. Она всматривалась в цветок несколько секунд, а потом набрала в грудь воздух.

– Я показала тебе жизнь настоящих людей. Как Правитель, ты никогда не должен забывать о них – торговцах, певцах, даже мошенниках. Забудешь – потеряешь всё и не сможешь править, – она достала из торбы аккуратно сложенный мундир, сапоги и очки. – Поэтому через неделю я буду ждать тебя на этом же месте в тот же час.

Эон принял свои вещи и кивнул. Тон вечера стремительно сменился, но открывшаяся правда дала пищу для размышлений – станет ли он первым Правителем, прислушивающимся к воле народа так же чутко, как сама Первая Мать? От одной мысли о таком раскладе в груди начинал клокотать огонёк тщеславия. Во что бы то ни стало через неделю Эон снова придёт на тайную встречу со Старшей Матерью.

IV

– Зир… – донеслось неуверенно. – Зир! – произнесли громче. – Зир, просыпайтесь, собрание через десять минут.

Мирроу подошёл к кровати, но так и не решился что-либо сделать. Напрасно, потому что Эон всё равно ничего не слышал. Он лежал в своей огромной постели, неприлично высоко закинув ногу, и мерно посапывал.

Мирроу уткнул руки в бока, так и говоря: «Я, может, тоже хотел бы сейчас нежиться в постели, но я же здесь!».

– Господин Правитель! – уже почти прокричал портретмейстер.

Эон сонно набрал в грудь воздух. По житейской мудрости Мирроу знал, что это означает, что Правитель проснулся. Портретмейстер забарабанил по деревянной балке кровати.

– Пора вставать, зир! Через десять… уже восемь минут собрание Великого Совета! Вы должны на нём присутствовать! Потому что Вы – Правитель, помните? Там будут обсуждать важные политические дела, не знаю, какие, но важные! А до этого времени надо умыть Вас, побрить, одеть…

Всё это Мирроу говорил таким противным скрипучим голосом, как товарка в ярморочный день, и при этом расхаживал по комнате, гремя дверцами шкафа.

Эон перевернулся на бок и закрыл ухо подушкой, простонав что-то невнятное.

– Нельзя терять ни минуты! – продолжал портретмейстер. – Перед Советом Вы должны предстать в лучшем виде!

– Замолкни, Мирроу… – наконец пробурчал в ответ Правитель, натягивая покрывало на самый лоб.

– А! Вот Вы и проснулись, превосходно. Что ж, вперёд на водные процедуры.

– Я не пойду никуда.

Мирроу застыл в дверях в ванную.

– Что значит «не пой…», не пойдёте?

– Не хочу.

– Но Вас не спрашивают. Правитель обязан присутствовать на собрании.

– Нет.

– Что «нет»?

– Они и без меня прекрасно справятся, – Эон смачно зевнул. – Можно же, там… сказать, что я болен?

– Вы ведь не больны.

– А ты представь, что болен.

– Я не стану лгать Совету.

– Ой, Мирроу, сгинь в мрак!

С этими словами в портретмейстера полетела подушка, которую он ловко поймал и кинул обратно. В прорезях оранжевой маски мелькнул дерзкий огонёк: «В эту игру можно играть вдвоём!».

– Нет уж, Вы пойдёте на собрание, зир.

Мирроу стянул с Правителя покрывало и за плечи потащил его в ванную комнату. Сначала Эон брыкался, упирался, а потом просто застыл, даже не открыв рот, чтобы прополоскать его. Мирроу пришлось раздвигать челюсти Правителя силой.

Так или иначе, к началу собрания, пусть и с опозданием, Эон сидел в своём кресле за ромбовидным столом. Упрямство портретмейстера будило в Эоне ещё большее упрямство – он решил даже не слушать, что происходит на собрании: откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и поднял взгляд в потолок.

– … послать в Сен-Маркус разведотряд. Правитель?

Это был голос начальника стражи Леоне. Эон мотнул головой, как делают, когда не расслышали слов собеседника.

– Вы одобряете? – Леоне заведомо кивнул.

– Да, да.

– Даже принимая во внимание риски?

– Выполняйте, – бросил Правитель. Вникать в суть дела он не собирался – наверняка очередной ничего не значащий указ, о котором забудут через неделю. К тому же, Эон не выносил разбираться в деталях постфактум – это всегда давалось труднее.

– Вы слышали Правителя, – Леоне поднялся со своего места, и то же сделали почти все члены Совета.

Сидеть остался только один советник. Как и Эон в начале собрания, он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, отчего его тощая фигура приобретала ещё больше острых углов – в плечах, локтях, шее. Несмотря на худобу, он сопел – либо жала маска, либо насморк не давал вдохнуть спокойно. Голова у этого советника была повёрнута таким образом, как если бы он находился в состоянии глубокой задумчивости, однако, когда Правитель встал из-за своего кресла и направился к величественным дверям с фреской, советник быстро нагнал его.

– Правитель, будут какие-нибудь особые поручения? – при всей болезненной худобе голос у советника лился приятным бархатом.

Эон остановился и непонимающе наклонил голову.

– Что стоит искать? На что обратить внимание?

Тот же жест, но теперь Правитель сделал шаг в сторону двери, намереваясь уйти. В сущности, торопиться ему было некуда, но Эон не привык разговаривать с советниками после собраний.

– А, должно быть, Вы не признали меня. Понимаю – маски. Прошу прощения. Командир разведки Тормантских Земель, Захария Хан. Если у Вас есть какие-либо соображения по поводу предстоящей миссии, пожалуйста, поделитесь ими со мной. Я сделаю всё возможное, чтобы исполнить Ваши указания, Правитель.

Абсолютно спокойный, ровный тон Захарии внушал непоколебимое доверие. Он не шевельнул ни одним лишним мускулом, словно был изваянием из камня. Такой человек прекрасно знает, что от него требуется.

– Я полностью доверяю Вам, Хан, – Эон похлопал командира по плечу, но вышло не так фамильярно, как он хотел бы, а скорее неловко.

– Если позволите… Это весьма опрометчиво, зир, – под маской Захария усмехнулся. – Я был в отъезде, вернулся в столицу три дня назад, ни разу не сказал ни слова на собрании, а до этого и вовсе не был представлен Вам. Откуда взяться доверию?

– Именно потому, что Вы были в отъезде и занимались действительно важным делом, а не… В общем, я просто вижу, что человек Вы опытный и ответственный. А теперь разрешите…

Эон наскоро откланялся и вышел из зала Советов. Упрямства в нём почти не осталось, но это было уже делом принципа – не притрагиваться к делу, на которое было решено не тратить силы с самого начала.

День спустя Эона уколола неприятная мысль… Захария сказал, что вернулся на родину всего три дня назад, а теперь снова должен будет покинуть её. Это почему-то показалось Эону верхом несправедливости: как и его самого, командира разведки связывали обязательства, отнимающие время на себя.

Правитель вышел в коридор и вскоре натолкнулся на Леоне – его маску со сколом невозможно было спутать. Начальник стражи почтительно поклонился.

– Где командир разведки Хан? – тут же спросил Правитель.

– Он уже отбыл в Сен-Маркус, достопочтенный зир. У Вас для него поручение? Можем послать гонца.

– А… нет, тогда не надо. Это не настолько важно… Леоне, у командира есть семья? – вопрос вырвался сам собой, но, по ощущениям, из каких-то очень глубоких задворок души.

Леоне чуть отстранился. Провёл рукой по сколу на маске.

– Честно, не знаю, зир. Командир Хан редко появляется в столице и не отличается общительностью, – Леоне выдержал паузу. – Что-то случилось? Может, всё-таки отправить гонца в Сен-Маркус?

– Нет, я… просто хотел узнать немного больше о своих подчинённых.

Леоне заметно расслабился и кивнул.

– Похвальное желание, зир, хоть и редкое для Правителя. О Захарии Хане я слышал вот что: говорят, он рано осиротел и лишился крова, был вынужден сам себя обеспечивать. Хотя не знаю, правда ли – такие люди нечасто оказываются в Совете, к сожалению.

Эону показалось, что Леоне улыбнулся под маской, а потом открыл рот, чтобы сказать что-то, но помедлил. Эон едва заметно мотнул головой: «Уже мерещится всякое. Не мог я увидеть, как он улыбается». Затем краска пробежала по лицу Правителя: начальник стражи продолжал пристально вглядываться в его лицо.

– Ясно, – отрезал Эон, жалея, что вообще задал тот вопрос. Он обрывистым движением поклонился Леоне и с невозмутимым видом ушёл в свои покои.

Эон предвкушал день, когда в катакомбах его будет ждать Старшая Мать, а затем наступит ещё одна насыщенная впечатлениями ночь. Хоть жрица и говорила о необходимости следить за жизнью народа, Эону больше всего запомнилось именно чувство свободы и душевного тепла, которое переполняло его после праздника на площади. Не то чтобы он соскучился по этим чувствам – в приюте им не было места, – но оттого ему и казалось, что в жизни Правителя всё должно быть по-другому. Разочаровавшись в суровой реальности, он был рад обнаружить желаемое почти буквально у себя под ногами.

Эон хотел чем-то удивить Бернальдину, поэтому всё свободное время – коего оказалось в разы больше, чем не свободного – проводил в библиотеке… Точнее, планировал провести. Мандраж ожидания был настолько велик, что, стоило Правителю взять в руки книгу, он тут же откладывал её, уносясь мыслями в момент заветного свидания.

В этот раз Бернальдина, кажется, превзошла саму себя. Она была одета в простую монашескую рясу, скрывающую все изгибы её изящной фигуры; розово-рыжие волосы были спрятаны под шапочкой – только кончики торчали из-под ткани. Завидев Старшую Мать, Эон улыбнулся, но на этот раз не столько самому факту её присутствия, сколько экзотичности наряда.

– Куда мы пойдём сегодня? – спросил он, косясь на свёрнутую в руках жрицы ещё одну рясу.

– Лазарет.

– Это безопасно? Вас могут узнать.

– Поэтому мы пойдём в лазарет при мужском монастыре. Я была там лишь раз, и то… давно. Одевайся.

Она протянула Эону рясу, и тот послушно стал расстёгивать пуговицы мундира. Бернальдина отвернула голову. В её взгляде читался холод и нежелание говорить. Эон ухмыльнулся: понимал, чем вызвано такое внезапное напряжение у Бернальдины.

– Рассчитываете подслушать о себе пару грязных сплетен? – Правитель поднял голову, стягивая с ноги сапог, и тут же пошатнулся.

– Я уже услышала от них всё, что хотела, много лет назад. Запоминай легенду на сегодня: мы с тобой – странствующие паломники, пришли передохнуть перед ночным бдением. Зовут Себастьяном и Августином, родом из деревушки под Сен-Маркусом. Понял?

– Понял, – Эон уже облачился в рясу и смиренно сложил руки перед собой. Благо, за девятнадцать лет в приюте Святых Матерей он достаточно насмотрелся на монахов.

Бернальдина окинула своего спутника взглядом, кивнула и направилась к выходу из тоннеля. Её с трудом можно было принять за мужчину, разве что за очень слабого телом и духом.

Тем не менее, когда они дошли до монастыря, упирающегося своими шпилями в звёздное небо, и постучали в дверь, говорить стала именно Бернальдина.

– Здравствуй, брат, – она совсем слегка наклонилась вперёд, чтобы волосы не вывалились из-под шапочки. Её голос мог сойти за голос тенора в церковном хоре. – Позволь нам пару часов отдохнуть в вашем монастыре? Мы проделали очень долгий путь почти от самого Сен-Маркуса, и нам ещё предстоит ночное бдение, однако мы чувствуем, что, если не отдохнём, не сможем забвенно молиться нашей Создательнице.

«Себастьян» смиренно улыбнулся, не поднимая взгляда на монаха, открывшего дверь. Тот смотрел на молодого паломника с нескрываемым очарованием, даже рассматривал его. Он облизнул губы и указал рукой внутрь монастыря.

– Проходите, братья. Будем рады дать вам приют.

Бернальдина с Эоном прошли внутрь, и Эон заметил, с каким желанием монах смотрит вслед переодетой Старшей Матери. Догадался? Эон решил не отходить от Бернальдины. На всякий случай.

Внутреннее убранство монастыря… озадачивало. Восемнадцать лет назад, когда Бернальдина стала Старшей Матерью, первым своим указом она лишила мужские монастыри самостоятельности – отныне всеми финансами могли заведовать только служительницы ордена Святых Матерей, а монахи выполняли лишь простую работу вроде убора урожая или помощи больным. «Создательница наша – женщина, – объявила Бернальдина. – И никто, кроме женщин, не способен истинно познать Её замысел». Надо ли говорить, что большинство монахов и даже прихожан остались недовольны таким решением, ведь фактическая власть в Тормантских Землях при этом была у Великого Совета, состоявшего из одних мужчин.

Однако монастырь, где оказались Эон со своей проводницей, кажется, не пострадал от перемены хозяев. В то время, как большинство мужских монастырей представляли из себя скромные обители, этот, как и в прежние времена, имел большое количество икон, статуэток и прочих украшений. Бернальдина подошла к расписной тарелке, украшавшей одну из тумб, и слегка отодвинула её. За тарелкой зияла глубокая трещина, которая уже начинала ползти к потолку. Бернальдина поджала губы и покачала головой.

Монах вёл их через коридор к трапезной, однако Бернальдина остановилась на полпути.

– Есть ли больные в лазарете, брат? – спросила она.

Монах замялся, теребя нитку на рукаве рясы.

– Да, но вам в лазарет нельзя. Там лечит женщина.

– Святая Мать?

– Нет… Она говорит, что пришла к другу и хочет сама его вылечить.

– Какая добрая женщина.

– Да. Прошу, идёмте.

Эон не двигался. Женщина, пришедшая в мужской монастырь, – место, где монахи были специально обучены лечить людей – только чтобы лично проследить за здоровьем приятеля… Звучало заманчиво. Мысли одна за одной накручивались на невидимое веретено, пока одна не проступила ярче других.

– Вообще-то, брат Себастьян спрашивал про лазарет не просто так, – он поднял руку, окликая монаха. – С самого утра у меня что-то колет в боку. Я хотел бы получить настой из трав.

– Если это возможно, – прибавила Бернальдина, впившись в Эона строгим взглядом. Всего полгода у власти, а Правитель уже разучился скромно просить.

– О, разумеется… Я принесу настой в трапезную.

– Мы хотели бы дать отдых ногам, – не унимался Эон. – Позвольте нам занять кушетки в лазарете. Мы уйдём через пару часов, клянёмся Земным Законом.

Монах замялся: ему непривычно было получать в ответ на свои распоряжения неповиновение; в то же время препираться с паломниками было неприлично. «Эти люди бороздят Земли нашей Создательницы, они заслуживают почёта и уважения». Монах задержал свой взгляд на паломнике, которым притворялась Бернальдина, и Эон снова ощутил колючую горечь где-то в горле. Он до сих пор не понял, распознал ли служащий храма женскую фигуру под свободной рясой или его просто привлекали молодые монахи. Так или иначе, Эон на всякий случай сделал шаг к Бернальдине.

– Хорошо, – выдавил монах. – Только будьте благочестивыми. Эта девушка… не самая кроткая. Ваше появление её точно встревожит, но вы не давайте ей нарушить ваш душевный покой.

– Она поругалась с другими монахами? – спросила Бернальдина слишком резко для простого любопытства.

– Нет, просто…

– Тогда ты весьма невысокого мнения о женщинах. Будь осторожен и лучше поразмышляй, когда будет время, стоит ли с таким предубеждением относиться к прямым наследницам Первой Матери.

– Я вижу, богословием ты занялся совсем недавно. Будь скромнее в своих изречениях: ты и сам не до конца понимаешь сути Земного Закона. Никто из нас не понимает.

Эон едва сдержался, чтобы не усмехнуться. Ну да, Старшая Мать не знает постулатов веры.

Лазарет представлял из себя длинный коридор, у стен которого стояли койки для больных; большинство из них, к счастью, пустовали. Эон сразу разглядел девушку, о которой говорил монах: кудрявые рыжие волосы спадали на покатые плечи. Девушка сидела на краю одной из кушеток и даже не повернула голову, когда позади неё раздались шаги. Лежавший на койке человек стонал чуть ли не каждую секунду и поджимал под себя ноги. В руках девушка держала ступку для трав.

Монах указал на самую дальнюю от девушки койку. Эон с Бернальдиной сели на неё спина к спине; Эон не сводил взгляда с девушки – что-то знакомое было в её чертах, даже со спины.

– Сейчас принесу настой, – как можно тише произнёс монах, после чего сразу вышел.

Рыжеволосая девушка резко повернула голову на звук; она хмурилась. Взглянув на её лицо, Эон наконец понял, почему девушка казалась ему знакомой – это была та самая танцовщица, которая танцевала для Правителя. Эон приподнялся с кровати, но Бернальдина схватила его за запястье.

– Брат Августин, нам велели не говорить с девушкой.

Во взгляде Старшей Матери мелькнула… ревность? Эон лишь беспечно пожал плечами.

– Я не могу слушать стоны этого больного. Может, я смогу помочь.

– Ты? Как? – Бернальдина говорила уже почти собственным голосом.

– Как-нибудь.

Эон высвободил руку и направился к койке, на которой сидела рыжеволосая девушка. Чем ближе он подходил, тем медленнее делался его шаг – всё-таки болезнь имеет свойство пугать тех, кто на неё смотрит. Рыжая танцовщица исподлобья посмотрела на приближающегося монаха. Кажется, она не узнала Правителя, отчего Эон облегчённо выдохнул. Он наклонил голову, всматриваясь в больного: его лицо корчилось от гримасы жуткой боли.

– Тут не на что смотреть, святой отец, – грубым, совсем не подходящим её нежной наружности голосом отчеканила девушка.

– Чем он болен?

Девушка горько усмехнулась.

– Равнодушием Совета.

– Салли… – больной оскалил зубы от боли. – Не надо.

Эон недоумённо переводил взгляд с девушки на мужчину.

– А вы, – продолжала танцовщица с ядовитой улыбкой, – делите с ними деньги. Наши деньги, которые мы честно зарабатываем. Ну, с советниками всё понятно – они просто слепые. А вы? Прицепились к этим толстокожим, как пиявки? Надеетесь, что они укроют вас от Святых Матерей? Или вам просто выгодно не замечать весь этот бардак, что они устроили?

Эон почувствовал, как позади него встала Бернальдина: похоже, разговор заинтересовал и её. Правитель же нахмурил брови.

– Ты говоришь про Великий Совет… А как же Правитель? Он… такой же слепец?

Бернальдина дёрнула Эона за рясу: не выдавай себя! Но рыжеволосая красавица лишь рассмеялась так, что эхо пронеслось по сводчатым потолкам монастыря.

– Ты видел его очки? За ними на самом деле невозможно ничего разглядеть. Как символично получилось! А вообще я даже не знаю, принимает ли он хоть какие-то решения, или за него это делают прихвостни из Совета.

– Сальвия! – голос больного окреп настолько, чтобы остановить разгорячившуюся девушку. Мужчина даже приподнялся на койке. По его лицу было понятно, что это один из тех честных людей, которые не терпят, когда ругают вышестоящих, даже заслуженно.

Эон скрестил руки на груди. Говорит ли так Сальвия, потому что видела Правителя вблизи и развлекала его, несмотря на известный запрет? Но нельзя было показать, что Эон знает об этом. Вмешалась Бернальдина:

– Так что именно случилось с твоим другом? – обратилась она к Сальвии. Даже изображая мужской голос, она умудрялась говорить величественно и властно.

– Он строитель. Упал с… как это называется?

– Строительные леса, – мужчина сглотнул, но, кажется, разговоры о работе успокаивали его.

– Да. Доска была непрочно прибита и провалилась под его весом. Он упал на спину, а следом на живот приземлилась и сама доска.

– Благо, больше никто не пострадал, – усмехнулся строитель.

– Ужасно, – Бернальдина покачала головой. – Где это было?

– Мой друг работал на стройке нового банка. Пятерых ведь городу мало. Однако никто даже не выплатил Эмилю за травму, которая случилась по их вине. И не выплатят за все те дни, что он проведёт в лазарете, пытаясь не умереть.

– Почему не выплатят? Они обязаны… – Эон потёр подбородок.

– Они нашли интересную лазейку. Строительство банка заказало казначейство, а оборудование поставляет Градостроительная гильдия. Но! Это оборудование они закупают на деньги казначеев. В общем, казначейство отказывается платить, потому что не они отвечали за надёжность досок, а гильдия говорит, что не может распоряжаться деньгами своих меценатов.

Сальвия подытожила рассказ, красноречиво пожав плечами. Не было сомнений, она переживала за друга, но, видимо, решила выплеснуть всю свою обиду на стоящих перед ней монахов, которых относила к тому же сорту, что и Совет. Так было легче. Бернальдина сложила руки на груди – но не прижимала их к телу, чтобы не выдавать своей фигуры.

– И казначейство, и гильдия поступают против воли Первой Матери. Упиваются своей властью, забывая, что Прародительница послала её в назидание им. Судьба ещё обязательно напомнит им о смирении.

– Это всё очень хорошо, святой отец, но не имеет никакого отношения к действительности. Моему другу не помогут ни твои проповеди, ни божественное провидение, которое ещё неизвестно, когда явится. Как не поможет это и десяткам других рабочих.

– Это не первый случай? – Эон вскинул брови.

– Конечно, не первый. Градостроительная гильдия в последнее время берёт много заданий и не со всеми справляется. Да нет, она почти ни с чем не справляется.

Строитель, которого, кажется, звали Эмилем, снова попытался осечь свою знакомую, но лишь бессильно уронил голову на подушку и вздохнул.

Эон поджал губы и отвёл взгляд, смотря как бы сквозь приглушённую светом свечей темноту. Мать Бернальдина заметила этот задумчивый жест и довольно улыбнулась.

– Святые отцы, – внезапно мягко, но всё ещё напористо сказала Сальвия, – если вы ничем не можете помочь этому больному и несчастному человеку, отойдите, ладно? Тут и так дышать нечем.

– Правосудие найдёт тех, кто допустил этот беспорядок.

Эон кивнул со всей серьёзностью, нахмурив брови, что, впрочем, не придавало ему злобы, а наоборот, делало печальным. Женщины посмотрели на Правителя с недоумением, а затем Бернальдина одобрительно кивнула и положила руку Эону на плечо.

– Похоже, кого-то очень впечатлило случившееся на стройке. Идём, брат Августин. Скоро начнётся ночное бдение, нам нужно очистить мысли от всего земного.

Старшая Мать чуть ли не силой оттащила Эона от койки: он никак не мог отвести взгляд от строителя, цеплявшегося за жизнь после сущей случайности и в то же время закономерного последствия безразличия власть имущих.

V

Следующее заседание Совета началось с того, что Антоний – сегодня даже более самодовольный, чем обычно – заявил:

– Господин Правитель, разрешите обратиться к Вам с предложением реформы? – Антоний уже выучил, что пятьсот шестьдесят шестой Правитель любил, когда к нему проявляют уважение, даже в такой незначительной форме.

– Разрешаю.

– Это касается перераспределения государственных доходов. Конкретно: налогов граждан. Видите ли, ещё до Вас люди просили заняться благоустройством города, и начальник градостроительства Сабль организовал массовые работы. Возможно, когда Вы ещё были в приюте, Вы могли видеть результаты этого решения. Со временем стало понятно, что масштаб работ был несколько… недооценён. Вы знаете, как это бывает – начинаешь разгребать одно, и тут же всплывает ещё десять вещей, которые ты упустил. В общем, в связи с ростом строительных площадок по всему городу господин Сабль запросил выделить дополнительные средства на благоустройство. Не беспокойтесь, я уже обо всём позаботился: расходов не станет больше; эти средства можно получить, если перераспределить налоги граждан. Заметьте, не повысить, а именно перераспределить. Самих торманцев это никак не коснётся. К тому же, они сами просили нас о благоустройстве.

– Как именно Вы предлагаете перераспределить налоги? – Эон чуть нахмурился. У него перед глазами всё ещё стоял несчастный строитель из лазарета, и вопросы, связанные с «благоустройством» города, напрягали его, но где-то в глубине души, той её части, которая очень не хочет решать проблемы сама, зиждилась надежда, что Антоний предложит разумное решение.

– Сейчас тёплый сезон, люди мало болеют. Можно отказаться от медицинского налога в пользу налога на благоустройство города. Мы обсудили это и с начальником градостроительства, и с главным лекарем города, господином Зигмундсоном, – с этими словами Антоний кивнул сидящему напротив него советнику в зелёной маске.

– Всё верно, – судя по всему, это говорил Зигмундсон. – Мы не лишаем жителей возможности получить медицинскую помощь, просто в относительно, гм, «здоровый» сезон не целесообразно вкладывать средства в больницы на постоянной основе. Если у людей возникнет необходимость в лечении, они смогут получить его, но за отдельную плату, вот и всё. Никаких убытков и унижений.

Эон готов был поклясться слезами Первой Матери, что, если бы титул не был всей его жизнью, он прямо сейчас размозжил бы голову главного лекаря о стол. «Вот и всё», «никаких унижений»?! Да он вообще представляет, что такое нужда, если заявляет такое? Он не видел того, что происходит в лазаретах – главный лекарь, отправленный в Совет, больше не сталкивался с больными лицом к лицу.

Правитель поднялся со своего места, опершись руками на стол. Когда так делала настоятельница приюта, он не понимал, почему абсолютно здоровый человек ищет опору, чтобы встать. Теперь понял – это была не физическая опора, а душевная: такая поза придавала уверенности. Да, Зигмундсон не видел того, что видел Эон, и не увидит. И не должен он знать, что Эон был свидетелем всего, что происходит в городе, как не должны были знать остальные тринадцать членов Совета. Однако Эон всё же представлял, что делалось с простым народом, и мог использовать это, чтобы принять верное решение. Вот, что всё это время пыталась внушить ему Бернальдина.

– Нет. В данном вопросе вы получаете мой категорический отказ. Подобные манипуляции я запрещаю, и никакому оспариванию это решение не подлежит.

По затянувшейся тишине Эон понял – он позволил себе слишком много… Самоуправства? Как бы странно это ни звучало, ведь речь шла о Правителе. Советники сидели в замешательстве. Первым в себя пришёл Антоний.

– Никто и не сомневается, зир, но позвольте узнать причину такой категоричности?

– Причину? Причина в том, что сегодня я в первый раз услышал об этой миссии по благоустройству. Почему материалы по этому делу не были переданы мне в первый же день, а, Антоний?

– Господин, строительство началось ещё при Вашем предшественнике. Мы посчитали лишним беспокоить Вас…

Правитель остановил Антония одним жестом.

– Вы, видимо, решили, что гораздо удобнее будет пустить всё на самотёк, а меня оставить в неведении. Так, Антоний? Вам это выгодно?

– Достопочтенный зир…

– Хотите помочь градостроительной гильдии с благоустройством? Тогда вот моё предложение: сократить расходы казны на содержание банков и урезать жалование служащим, в том числе Вам.

– Это невозможно, Правитель! – голос у Антония неестественно взвизгнул. – Казначейство оплачивает половину строительных работ, это большие траты, требующие такого же большого источника дохода.

– Ничего, Антоний, ничего. Когда город преобразится, люди захотят пойти в банки и вложить туда свои деньги.

– Если позволите, Ваши доводы весьма туманны и не имеют под собой никаких оснований.

– Мои доводы честны, в отличие от Ваших.

– Простите, на что Вы намекаете?

– Предлагаю голосование! – это поднялся со своего места начальник полиции Леоне.

Советники, пребывавшие сегодня в особенно молчаливом настроение, закивали. Эон посмотрел на Леоне – насколько это было возможно в очках и при его маске – и с благодарностью кивнул.

– Кто за снижение расходов на содержание банков и жалованья работников? – звучно произнёс Правитель. – Господин Антоний, мы с Вами не голосуем.

Первым руку поднял лесничий Харольд – никто и не сомневался, что он сделает всё возможное, чтобы насолить своему старому врагу. Следом неуверенно поднялась рука доктора Зигмундсона – после того, как он выразил согласие с идеей Антония, ему было неловко голосовать за меры, которые были выгодны ему самому, но подставляли под удар казначея. Леоне тоже поднял руку. «Ещё четыре», – моментально посчитал Эон, сверля взглядом всех, кто ещё не проголосовал. Три руки поочерёдно поднялись в воздух, но больше никто не выразил поддержки идее Правителя. Эон сжал челюсти.

– Кто за то, чтобы временно отменить налог на врачебную помощь у народа в пользу налога на благоустройство города, а лечение оказывать за отдельную плату?

Четыре советника моментально подняли руки. Эон довольно улыбнулся.

– Значит…

– Советники культуры и дорожных узлов не проголосовали! – чуть ли не взвопил Антоний, указывая пухлой рукой на худого человека в пятнистой маске и коренастого – в полосатой.

Правитель, благо, у него были тёмные очки, мог позволить себе закатить глаза.

– Господин Челлати, господин Густав, Ваши голоса решающие, – как можно мягче сказал Эон. – Какую из реформ Вы поддерживаете?

Советник культуры, Челлати, расцепил руки, которые держал на груди, и опёрся на стол, опустив голову. Он либо смертельно устал, либо чувствовал почти детский стыд за то, в каком положении оказался.

– Если честно, обе идеи кажутся мне недостаточно обдуманными. Но, поскольку учения Святых Матерей говорят нам, что Правитель – есть проявление воли божьей, я поддержу предложение нашего государя.

– Вопиющая предвзятость! – замахал кулаком Антоний. – Разве можно руководствоваться вопросами веры в принятии политических решений?

– Где-то сказано, что нельзя? – дёрнул бровью Эон. – Господин Густав?

– За реформу Правителя, – ни секунды не колеблясь, ответил управляющий дорожными узлами. Непонятно, зачем он вообще выжидал столько времени, если, похоже, определился с самого начала.

– Итак, решено, – не скрывая улыбки, объявил Эон. – Не забывайте, Антоний: я – Правитель, моё слово априори стоит выше Вашего, так что победа изначально была за мной.

Из-под четырнадцати разноцветных масок сверкали недобрые взгляды.

***

Тайные встречи с матерью Бернальдиной продолжали оставаться тайными и приносили столько же будоражащего удовольствия, как в первый раз. Бернальдина показала Эону строительную площадку нового банка, ночной базар, район бедняков. От количества впечатлений и, порой, потрясений кружилась голова.

Сегодня Старшая Мать обещала показать Эону границу города – границу великой столицы, оплота Ордена Святых Матерей, Великого Совета и самого Правителя. По словам Бернальдины, городские стены охраняла чуть ли не целая армия, что настораживало жителей столицы и отпугивало приезжих. А попасть в зажиточный город жаждали очень многие: общими стараниями Совета и бесчисленного количества Правителей каждый уголок Тормантских Земель был пригоден для жизни, но далеко не везде эту жизнь можно было назвать беспечной и тем более роскошной.

Бернальдина задерживалась. Холод и сырость подземелий окутывали тело Эона, поднимая вместе с собой и тревогу. Что-то случилось? Старшая Мать всегда изображала непоколебимую уверенность в этих ночных вылазках, однако возможности слежки Эон не исключал.

Время шло. С каждой минутой Эон всё чаще хрустел пальцами и всё быстрее ходил из стороны в сторону. Разное виделось ему … И всё больше начинало казаться, что стоять здесь, посреди тёмного коридора, было худшим решением. Эон договорился с собой: если, когда он досчитает до ста пятидесяти, никто не появится… Он пойдёт один.

Сначала эта мысль отозвалась резким: «Нет!». Правитель, гуляющий в ночное время по городу один, – это выходит за пределы не только приличия, но и безопасности. Но затем… Любопытство и гордость взяли верх. Возможно, это был единственный шанс Эона оказаться в городе без сопровождения. А единственные шансы не принято упускать.

Первым делом Эон избавился от мундира, оставшись в одной рубахе, галифе и сапогах, а также снял очки. Не самая надёжная маскировка, но это лучше, чем ничего.

Эон выглянул из-за угла, не в силах скрыть волнение на лице. Он не знал, куда идти, поэтому пошёл по первой улице, которую увидел. С наступлением темноты город вымирал, и не только потому, что завтра людям нужно было вставать на работу. С расширением стройки в городе начали появляться недовольные. Урезание жалованья служащим банков заставило последних озлобиться на посетителей. Люди не понимали, что происходит, но, когда те, в чьих руках деньги, ощетиниваются, это не предвещает ничего хорошего. С казной творились странные вещи: с одной стороны, огромные средства уходили на благоустройство, с другой – эта молчаливая обида работников банка. Те, кто посмелее, начали выходить на улицы по ночам в поисках «лёгких денег», пока это было ещё не поздно сделать.

Из размышлений Эона выдернула возникшая из переулка тёмная фигура. Человек или был в плаще, или имел пышные волосы, похожие на капюшон. Кем бы он ни был, он уверенно направлялся в сторону Эона. Тот хотел сохранить хладнокровность, но тело предательски вздрогнуло. Очень жаль, что Правителю не полагается шпага!.. Мягко говоря «очень жаль».

Фигура оказалась совсем близко к Эону, и он понял, что перед ним стоит девушка. Приглядевшись как следует, Правитель узнал в ней Сальвию, танцовщицу и защитницу своего друга-строителя – у Эона было немного знакомых, часть из которых скрывалась за масками, поэтому он хорошо помнил каждого. Тут в груди что-то ёкнуло: Сальвия уже видела его в маскировке монаха. Мысли закопошились, и за считанные мгновения Эон придумал оправдание: у него есть брат-близнец, ушедший в паломничество.

Сальвия смотрела на Эона с явным недоумением. Он было подумал, что она узнала его, но взгляд девушки остановился на необычном одеянии ночного незнакомца. Мода в столице гласила, что ходить в одной-единственной рубашке было… вызывающе.

Наконец, Сальвия многозначительно кивнула.

– Сильно же тебя жизнь потрепала, – она бесцеремонно взяла Правителя за руку и потянула за собой. – Пойдём. Я знаю место: там ты сможешь согреться.

Эон окончательно запутался: приняла ли его танцовщица за монаха или она со всеми общалась так… по-дружески. Её изумрудно-зелёные глаза лучились таким светом, таким искренним состраданием, что Эон невольно потянулся к Сальвии, когда другую руку сжала чья-то холодная, но нежная – не грубая, с мозолями, как у Сальвии – женская рука.

– Вот ты где, Эдам!

Эон узнал бы этот голос и в шуме огромной толпы – мать Бернальдина. В её голосе слышались самые тонкие нотки даже не раздражения, а настоящей ярости. «Как ты посмел уйти без меня!», – будто говорила она прямо у Правителя в голове.

Он молча повернулся к Старшей Матери и постарался не дрогнуть лицом. Бернальдина переводила взгляд с глаз Эона на его руку, сжимавшую руку Сальвии. Внезапно она улыбнулась самой приветливой улыбкой.

– Мой сын сегодня вернулся с сенмаркусовской границы и сразу решил отправиться на ночную прогулку по родному городу! Эдам, дорогой, но дома тебя ждут отец с сестрой. Они так давно тебя не видели, так соскучились, разве ты не хочешь поужинать с ними?

Эон чувствовал испытывающий взгляд Бернальдины даже сквозь темноту. Сальвия чуть ослабила хватку.

Ещё более неожиданно для себя Эон притянул к себе танцовщицу, стрельнув в Старшую Мать немым вызовом. Его вдруг окатила такая злоба: в её руках он становился той же податливой игрушкой, что и для алчных советников. Он! Правитель Тормантских Земель, вестник божественной воли! Может он позволить себе самому решать, как ему провести ночь? Хоть раз?

Бернальдина протест Эона увидела и с ещё большим напором потянула руку.

– Ты ведь уезжаешь… Завтра? Да, я точно помню, ты говорил – завтра. Когда же тебе проводить время с семьёй, как не сегодня?

– Я ведь уезжаю ненадолго, всего лишь уладить некоторые дела – это я тоже говорил, – следующие слова Эон произнёс с невероятным усилием. – Иди домой, мама. Уже поздно.

В глазах Бернальдины сверкнуло пламя, говорящее: она не забудет этого; Старшая Мать поджала губы и выпустила руку Эона – хочет доказать, что он в ней не нуждается, пусть уйдёт первым.

Эон выдернул руку и встал рядом с Сальвией, слегка улыбнувшись, – это оказалось проще, чем он думал. В эту же секунду Бернальдина развернулась и ушла, не оглядываясь.

– Понимаешь, почему я от неё уехал на границу? – хмыкнул Эон после недолгого молчания.

Сальвия привела Эона в кабак, каких много в столице. Здание было душным и шумным, напитки то и дело проливались на пол, наполняя заведение пряным запахом.

Эон много смеялся – так он не смеялся никогда в жизни, – выпивал и даже позволил себе развязно потанцевать с Сальвией, о чём мечтал ещё с той ночи, когда она тайно развлекала Правителя. Женское тело оказалось непривычно мягким; хотелось смять его в руках со всей силы, но Эон сдерживал эти порывы, отчего вожделение только росло в нём.

Сальвия сбросила с себя беспечность и опустилась на стул, властно расставив ноги и перекинув руку через спинку.

– На границе такие же кабаки, Эдам? – она говорила твёрдо и в то же время проникновенно и быстро собрала вокруг себя толпу.

– Да такие же, велика ли разница? – пожал плечами Эон. – Страна одна.

– Страна одна… – задумчиво повторила Сальвия. – Страна – в таких вот кабаках, в домах с развешенным бельём, в улыбках и смехе рабочих. Почему-то сильные мира сего забывают об этом, равняя нас с грязью. Для них страна – это Правитель, Совет, Орден… Когда-нибудь они поймут, что ошибаются, но будет слишком поздно. Уже сейчас они невольно – или намеренно, я не знаю – губят то, что делает страну страной. Нас. Они вгоняют нас в нужду и ждут, что от этого «страна» станет богаче. Глупцы.

– Не пробовала писать заметки в газетах? – усмехнулся Эон. – У тебя бы неплохо получилось.

– Кто читает эти газеты? Те же чиновники и советники, которым, по сути, нет дела до происходящего на улицах. Тем, ктоработает, некогда сидеть по утрам за газеткой.

На это Эон лишь дёрнул бровью. Ему – тому самому «чиновнику» – читать газет не давали, чтобы Правитель оставался непредвзятым и, следовательно, справедливым. Или удобным в своём незнании и, следовательно, безразличии?

Часть вторая. Выдержка. I

Подошёл к концу первый год правления пятьсот шестьдесят шестого Правителя Тормантских Земель, которого лишь один человек, кроме него самого, знал как «Эон». Жизнь вошла в свою колею: Правитель активно выражал свою позицию на собраниях, не гнушаясь спорить с советниками и старейшинами, а те, как ни старались, не могли переубедить государя; реформы нового Правителя были весьма свободолюбивы и лояльны по отношению к простому народу, и в целом о Правителе говорили только хорошее. Советники были в замешательстве: мало того, что государь рушил всё, что они так тщательно выстраивали – хрупкий баланс между благосостоянием страны и собственным богатством, – так Правитель с каждым заседанием становился всё более заносчивым. Он и раньше казался дерзким, но, одерживая победу за победой, вообще перестал считать Совет хоть сколько-нибудь важным. Советники и старейшины, большинство из которых были преданными блюстителями древних традиций, не могли простить такого отношения к себе.

Всё это время Эон с матерью Бернальдиной, примирившись, бороздили ночной город в поисках правды: что на самом деле было нужно людям? Уверенное знание придавало Правителю достаточно решимости, чтобы настаивать на своей линии ведения государственных дел. Любых, даже случайных встреч с Сальвией, пришлось избегать – если бы она продолжила видеть одно и то же лицо у «разных» людей, она бы точно что-то заподозрила.

Сегодняшнее заседание намечалось скучным: за последние месяцы народ был сыт, одет и весел. Собирались просто потому, что так было принято. Все были расслаблены и переговаривались о совершенно неважных вещах. Только казначей Антоний, который упорнее всех боролся с самовластием Правителя, сидел молча, что на него было совсем не похоже.

– Правитель, – начал он, как только открыли собрание, – позвольте высказать свои опасения. На рынке появляется очень много лавок. Сейчас чуть ли не каждый может стать торговцем. Это недопустимо – такое обилие приведёт к конкуренции, поднятию цен и, в конце концов, убыткам. Торговля требует пристального внимания. Необходимо создать особый корпус, который будет отслеживать заполненность рынка.

– Разве торговая гильдия не занимается этим?

– В гильдии все торговцы, и это ослепляет их. Нужен взгляд со стороны.

– А ты что думаешь, Паиф? – это было имя главы гильдии торговцев. – Тебе не кажется странным, что наш казначей поднимает этот вопрос, а не ты?

Паиф был седой сгорбленный старик, который явно провёл большую часть жизни в тяжёлой работе. Он был одним из немногих, к кому Эон ещё испытывал уважение – аскетичный, спокойный, преданный. Пару раз Эон видел его по ночам, раздающим хлеб беднякам.

Паиф устало вздохнул.

– В торговле не бывает верных и неверных тактик. То, что говорит господин казначей, не лишено смысла, однако так же успешна может быть полная свобода, возможность каждому взять контроль над собственным делом. У всего есть преимущества и недостатки.

– Вы уходите от ответа, – буркнул Антоний.

– Пусть Правитель решает, в какую сторону он хотел бы развивать торговлю в стране – вот и всё, что я хочу сказать. Таково его предназначение, не так ли? Как наместника божественной воли.

– Да-да, мы это слышали. Господин Правитель, я не хочу, чтобы Вы совершали ошибку, только потому что… может быть, я по какой-то причине противен Вам, но я хочу, чтобы Вы выслушали. Контроль – важная часть силы, если Вы хотите удержать её в руках. Вспомните: с чего начался Сен…

– Довольно. Ты повторяешь одни и те же доводы весь год, в любой ситуации… Пост старейшины вообще может, кхм, устареть?

Из-под маски было видно, как покраснела пухлая шея советника.

– Такого никогда не было, Правитель. Старейшинами становятся до конца жизни.

– Возможно, это – то, что нам стоит поменять. Я подумаю над этим. Паиф, расскажи о той, другой ветви торговли? При которой каждый может зарабатывать на своём ремесле.

Старик набрал было в рот воздух, когда за массивными дверями зала послышалась возня. Секунду спустя в зал влетел человек в пыльном плаще. Советники повскакивали с мест и подняли шум – вошедший был без маски.

– Господин разведчик, что Вы делаете? Немедленно наденьте маску, вы в обществе Правителя!

– У меня срочное донесение, – звучным голосом сказал человек.

– Наденьте маску!

– Вы хотите все взлететь на воздух? – он сказал это абсолютно спокойно, а после вздохнул и прикрыл лицо плащом. – Господин Правитель, господа советники, я только что с границы. Сен-Маркус напал на Суриму. Это война.

Оживлённый гул голосов сменился мертвенной тишиной.

Впрочем, гомон вскоре возобновился. Со всех сторон на Захарию Хана и Правителя сыпались вопросы: «Что значит – война?», «Как это понимать? Что хочет сказать этим Сен-Маркус?», «А нас-то, нас-то это как касается?». Приверженцы традиций, по большей части старые воцерковленные люди, тут же начали хулить «страну мятежников», обвиняя её чуть ли не во всех грехах человеческих и призывая немедленно «избавиться» от неё, чтобы очистить мир от скверны. Более молодое поколение советников – к ним относился и Леоне, – впрочем, тоже не выражало поддержки Сен-Маркусу; они были шокированы тем, что в «наш цивилизованный век» кому-то пришло в голову решать проблемы путём массового насилия.

Все давно повскакивали с мест и разгорячённо размахивали руками, наклонялись к столу или расхаживали по залу. Различать слова в общем потоке причитаний, обвинений и вопросов стало невозможно. Эон поднял вверх обе руки, призывая к тишине, но советники были настолько распалены, что не заметили этого. Тогда Правитель постучал ладонями по столу и делал так, пока все не притихли.

– Я понимаю, все мы взволнованы этой новостью, но нельзя впадать в безумие, не узнав подробностей. Господин начальник разведки… Да опустите Вы плащ, это же невозможно! Господин Хан, что стало причиной войны? Почему о ней объявлено так внезапно?

Захария Хан опустил плащ, показав Правителю своё лицо. Он был невероятно бледен, но лишь наполовину от волнения, имел острые черты лица; особенно выделялись его длинные нос и подбородок. Удивительно, но разведчик выглядел так, будто он был не из Тормантских Земель – поразительное мастерство маскировки, отметил про себя Эон.

– Прошу, больше пока не задавайте вопросов, мой господин, – ещё одна черта, выдававшая в нём человека, долгое время прожившего в чужой стране – здесь никто не называл Правителя «мой господин». – Вы правы, нужно разбираться со всем последовательно. Ну, говоря «объявил войну», я несколько преувеличил. Сен-Маркус напал без предупреждения; войска, флот уже пересекли водную границу и вторглись в земли Суримы. Это действительно произошло стремительно, однако, как я понял, было спланированным броском. Что же касается причины – власти Сен-Маркуса говорят об «укреплении обороны».

Со стороны старых советников снова посыпались злостные ругательства – насколько низко пали эти пропавшие люди, что готовы ради такой цели принести в жертву другое государство. Захария лишь поджал губы.

– Очевидно, что это слишком масштабная и размытая цель для точечного марш-броска. Очевидно, что разведчики Сен-Маркуса нашли в Суриме нечто совершенно конкретное, что и заставило мобилизовать силы.

– И что же это? – нетерпеливо спросил Эон.

– К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос, мой господин. Сейчас об этом известно даже не всем власть предержащим. Например, министерство науки, к которому я принадлежу, до последнего бездействовало. Я внедрил своих людей, они скоро должны поделиться наблюдениями.

– Будем надеяться, это действительно произойдёт в кратчайшие сроки. Кстати, Хан, когда Вы сможете составить полноценный и подробный рапорт о Вашем пребывании в Сен-Маркусе и в особенности об этом последнем событии?

– К завтрашнему дню рапорт будет готов, мой господин.

– Хорошо. Тогда… отложим этот вопрос до завтра, – Правитель тут же встретился с недовольством старых членов совета – те снова стали настаивать на немедленном нападении. – Но ответьте ещё на один вопрос, господин начальник разведки. В Сен-Маркусе, в кругу влиятельных людей говорят о последующем нападении на Тормантские Земли? В ближайшее время?

– Таких разговоров я не слышал, мой господин. Мои разведчики доложат об этом, если что-то узнают.

– Хорошо. Сейчас важнее всего безопасность нашей страны, а о вмешательстве в военные дела Сен-Маркуса и Суримы стоит говорить лишь когда у нас на руках будут весомые доводы в пользу вступления в войну: мотивы Сен-Маркуса и обстановка на Суриме. Однако, думаю, все согласятся, что собрание на сегодня необходимо прервать.

Советники стали переглядываться между собой – они явно так не считали, однако не могли возразить Правителю. Эон же снова посмотрел на Захарию Хана – так приятно было видеть живое лицо. Тот посылал ему беззвучный сигнал глазами: «У меня есть для Вас информация, но я могу сказать её только наедине». Правитель встал – за ним поднялись и остальные советники – и стал пробираться к разведчику.

Путь ему преградил казначей Антоний.

– Если позволите, на пару слов, Правитель, – он взял Эона под руку. Тот успел взглянуть на Хана – его уводили из зала, чтобы надеть маску.

Антоний отвёл Правителя вглубь комнаты, где их никто не мог видеть – странное дело, ведь стояли они почти у всех на виду, и тем не менее… Видимо, Антонию не впервой было обсуждать что-то с глазу на глаз прямо среди своих, иначе никак нельзя было объяснить, как он так точно рассчитал, где в зале «слепое пятно». Эон поразился своим мыслям в этот момент – казалось, все чувства его обострились, и он замечал даже то, на что раньше не обратил бы внимания.

Антоний же в снисходительной позе, подперев рукой толстый бок, осматривал своих суетящихся соратников.

– Грядут перемены, – с ободряющей надеждой в голосе усмехнулся казначей. – Не так ли, господин Правитель?

– Несомненно. Вопрос в том, что они нам принесут.

Эон не мог сказать об этом ни Антонию, ни кому-либо ещё, но он боялся… боялся груза, который неожиданно свалился на его плечи. Решение о том, вступать в войну или нет, рано или поздно ляжет наего плечи, но это совершенно не тешило гордость Правителя.

– Я могу сказать Вам, – Антоний, кажется, подмигнул.

Эон молча кивнул ему с вопросом.

– Только хорошее. Сенмаркусовская разведка обнаружила в Суриме нечто такое, за что стоит сражаться. Что это может быть? Очевидно: источник богатства. С древних времён войны между знатнейшими родами велись за плодородные земли, удачное расположение торговых путей, залежи драгоценных металлов. Только это может подстегнуть к открытой вражде – это я Вам как казначей говорю.

– Допустим. Что это даёт нам?

– Правитель, Вы всего год на посту, я не виню Вас за недальновидность. Не только Сен-Маркус может претендовать на эти богатства…

– Сен-Маркус решил взять их силой. Вступая в войну, не уподобляемся ли мы проклятым мятежникам?

– Вы очень верно подметили, достопочтенный зир, они проклятые мятежники. Они без предупреждения напали на соседнюю страну, не имевшую на их счёт никаких претензий и, к тому же, не самую развитую страну. Странные обряды Суримы сковывают её народ по рукам и ногам, но таков уж путь отступников. Мы это принимаем, а Сен-Маркус – пользуется их слабостью. Я не предлагаю следовать их примеру, нет. Мы отобьём силы мятежников, спасём обедневшую Суриму от полного разорения… и взамен сможем потребовать соответствующее вознаграждение.

Эон сощурился – впрочем, за очками этого не было видно. Антоний говорил очень складно. Он обращался к богословским учениям, призывающим принять иные верования, что выдавало в казначее образованного человека; он предлагал не войну, а миротворческую миссию. И всё же что-то в его словах вызывало беспокойство: то, как скоро он выдвинул свой план действий, или то, что он не стал говорить об этом на собрании, хотя это могло утихомирить некоторых встревоженных советников. Эон кивнул самому себе: да, государственные дела не решаются так, полушёпотом в тёмных кулуарах.

– Благодарю за Ваше предложение, господин казначей, однако почему бы Вам не выразить его завтра во время собрания? Уверен, другие советники поддержат Вас.

– Ну а Вы, господин Правитель? Встанете на мою сторону?

– Я пока не готов дать Вам ответа. Предпочту дождаться рапорта Хана и доклада его подчинённых, а также выслушать другие предложения. Долг Правителя – принимать наиболее мудрые решения, ведя за собой народ согласно воли Первой Матери, верно?

– Вы абсолютно правы. Завтра всё решится. Решится судьба Тормантских Земель и Ваша. Ведь, если в страну прильнут такие богатства, Вы войдёте в историю.

– Что Вы такое говорите? Я не могу желать славы своему имени, моя жизнь подчинена воли Первой Матери.

Эон врал. Слова Антония пробудили в нём огонёк тщеславия. Но пока Правитель упорно гнал эти мысли от себя.

Он вышел в коридор, намереваясь найти Захарию, однако за дверьми его ждал Леоне.

– Господин Правитель! – он аккуратно коснулся кончиками пальцев спины Эона. – Я не отниму у Вас много времени.

Правитель встал напротив начальника стражи и сложил руки перед собой.

– Я хотел лишь поблагодарить Вас, что Вы не поторопились с решением. Какой бы ни была ситуация, очевидно, что дело гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, и спешка здесь абсолютно неуместна. Особенно если речь идёт о насилии, жизнях тысяч людей.

– Вы правы, – сухо кивнул Правитель. Он ждал продолжения: видение Леоне, как поступить, но тот лишь кивнул в ответ.

– Я почему-то убеждён, что Вы примете верное решение.

– Почему-то?

– Я не сомневаюсь, что Вы проводник воли нашей Создательницы, но сейчас мою уверенность подпитывает некое внутреннее ощущение, а не догматичность веры.

– Вы скептик?

– Предпочитаю не вешать ярлыки на столь размытое понятие, как мироощущение. Я имею свои убеждения и готов рассказать о них каждому, кто захочет выслушать. Но я уже отнял у Вас достаточно времени.

– Скажите, Вы не знаете, куда ушёл Хан?

– Я видел, как он уходил во внутренний дворик. Он очень торопился, сомневаюсь, что он направлялся именно туда. Скорее всего, сокращал путь.

– Я понял, спасибо.

Обходя стороной остальных советников, столпившихся у дверей зала, Эон пошёл тем же путём, что Захария, надеясь перехватить его в саду.

Начальник разведки действительно стоял в саду и курил самокрутку. Эон даже опешил на мгновение, так непривычно было видеть во Дворце курящего человека. Завидев Правителя, Захария натянул на лицо маску и потушил самокрутку о подошву, положив окурок в карман.

– Прошу прощения за инцидент с маской, Правитель.

– Не стоит. Вы не сделали ничего дурного.

– Да нет. Я могу понять, зачем нужны эти порядки: порой так не хочется смотреть на эти лица.

– Ну не знаю, – усмехнулся Правитель. – Я был только рад увидеть живое лицо. Это меня даже приободрило.

– В таком случае рад стараться.

– Вы хотели поделиться чем-то ещё, или мне показалось?

– На самом деле, да, хотел. Вы спросили, грозит ли что-то Тормантским Землям, и я ответил «нет», потому что Вы спрашивали только про ближайшее время. Если же смотреть на картину в целом, война с Суримой – промежуточный этап. Обогащение и мощь, которые Сен-Маркус рассчитывает получить в этой войне, нужны им для более масштабных целей. И что-то мне подсказывает, цели эти как-то связаны с ва… нашей страной. Министерство науки, где я работал, подняли на уши. Это недобрый знак. Они что-то замышляют, что-то злое. И их необходимо остановить.

– Вы считаете, мы должны вмешаться?

– Мы обязаны! Сен-Маркус намеревается обескровить Суриму, и все мы знаем, на что они готовы пойти ради достижения своих целей. Поганые мятежники!

Последнюю фразу Захария прошипел почти неслышно, но Эон расслышал её и дёрнул уголком рта.

– Я вижу, Вам всё ещё не безразлична судьба родины, хоть Вы и провели долгое время за её пределами.

Разведчик дёрнулся, как будто что-то в словах Правителя задело его внутреннюю струну. Он колебался несколько секунд, прежде чем ответить.

– Вы правы и в то же время ошибаетесь, Правитель. Да, после разгрома Суримы – упаси нас Первая Мать! – войска Сен-Маркуса скорее всего двинутся на Тормантские Земли, и эта битва станет решающей. Но… Правда в том, что я родился и вырос на Суриме. То, что происходит сейчас, волнует меня гораздо больше, чем умозрительное будущее, – увидев, как поднимаются над очками брови Правителя, Захария продолжил. – Простите за откровенность… Но у меня просто нет уверенности, что со мной будет завтра. Независимо от того, какое решение примет Совет, я отправлюсь воевать. Не на Суриму, я буду вести свой бой – в кулуарах Сен-Маркуса. И, как всегда, вернуться я смогу либо с победой, либо мёртвым. Если случится второе, я прошу Вас отправить моё тело в Суриму, чтобы хотя бы похоронен я был на родине.

В голосе Захарии звучала неистовая усталость. На мгновение Эон представил себе жизнь этого человека: лишённый дома, вечно в тылу врага, притворяющийся и рискующий быть раскрытым или погибнуть – что в случае разведчика означало одно и то же. Сейчас он, наверное, абсолютно отчаялся, а отчаявшийся разведчик мог стать серьёзной проблемой для государства, которому он служит. Поэтому Эон положил руку Захарии на плечо.

– Сделаю всё возможное, но давайте не допустим, чтобы это случилось.

– Для этого тоже понадобится Ваше содействие. Как ни горестно мне обрекать свою землю на ещё большее кровопролитие, я настаиваю на необходимости вмешательства. Сен-Маркус – опасность для всех.

– Я услышал Вас, господин начальник разведки.

Впервые за долгое время Эон возвращался в свои покои с опущенной головой. Тяжесть возложенной на него ноши давила на Правителя. У каждого из советников было своё мнение насчёт происходящего и собственный план действий, а речь теперь шла не о местечковых реформах – от решения, которое в итоге примет Правитель, зависело будущее Тормантских Земель и соседних стран. Как не ошибиться?

Эон замер у дверей, потирая и без того стёртую ручку, когда его неожиданно окликнул женский голос. К Правителю приближалась служительница из Ордена Святых Матерей. Она быстро передала Эону записку и, не говоря больше ни слова, снова скрылась в тёмном коридоре. После того, как Орден отобрал у Великого Совета право избирать нового Правителя, Святым Матерям было запрещено находиться в стенах Дворца. Нарушить запрет могла лишь одна непоколебимая в своей уверенности жрица, и, развернув записку, Эон действительно увидел знакомый почерк Бернальдины.

«Как только сможешь. Женский монастырь на Решётчатой улице. Одежда под камнем в подземном ходе», – гласила записка. Эон просунул бумажку в сапог и проскользнул в свои покои – к его счастью, Мирроу там не было.

Не теряя времени, Эон открыл проход, спустился в подземелье, переоделся в рабочую форму строителя – она промокла в сыром подземелье, на ней остались следы от грязи – и направился на Решётчатую улицу. Благо, он помнил, где это.

Эона поразила размеренность жизни за пределами Дворца: лавочники так же завлекали посетителей, рабочие сновали по улицам, детишки гоняли раскрашенный камешек. Казалось, тут ещё не знали о том, что Сен-Маркус варварски напал на Суриму… И ведь на самом деле не знали. «Надо будет напомнить ответственному за просвещение – как его… Неважно, напомнить ему не печатать пока ничего в газетах. Ещё ничего не решено, ничего не решено!», – пронеслось в голове у Эона.

На Решётчатой улице Эон спросил у нескольких прохожих, где находится женский монастырь, на что получил быстрые, брезгливые ответы и косые взгляды на запачканную одежду.

В монастыре не было ни души и даже не горели масляные лампы. Эон осторожно ступил в темноту, и тут на его плечо упала чья-то рука.

– Пойдём, страждущий, я вижу, тебе нужна помощь, – ласково проворковала Бернальдина, пока её пальцы больно сжимали плечо Эона.

Она почти потащила Правителя вглубь монастыря, пока они не оказались в одиночной келье. Здесь Бернальдина плотно закрыла дверь, захлопнула ставни на окнах и подошла к Эону, скрестив руки на груди.

– Рассказывай, что вы решили.

– Насчёт чего?

– Ты идиот? Насчёт этой богомерзкой войны.

– Откуда Вы…

– Вернувшись с отравленной ересью земли, ваш разведчик должен был исповедаться, – Бернальдина поочерёдно приложила два пальца сначала к одной щеке, затем к другой – короткий молитвенный жест.

– Мы ещё ничего не решили.

– То есть?

– Завтра Захария предоставит подробный рапорт о случившемся, другие разведчики дополнят его. Тогда мы и примем решение.

– Хорошо… – она приблизилась ещё на шаг. – Не смей вступать в эту войну, слышишь меня, Эон? Объявишь о наступлении, и, будь уверен, я обрушу на тебя весь мир.

– Мне казалось, Ваше Первосвященство, Вам противно само существование Сен-Маркуса…

Старшая Мать чуть ли не тряслась от злобы; лицо её перекосилось, глаза пылали, она тяжело дышала.

– Ваши советники могут презирать Сен-Маркус и потому желать уничтожить его. Я – женщина, я ближе всех к Создательнице нашей, и я знаю: настоящее зло – побеждать силу силой. Женщины рожали сыновей в тяжелейших муках, о которых вы даже догадываться не можете; так же, как Первая Мать создала наш народ из великого горя. А теперь вы собираетесь послать этих детей воевать? На смерть? Я не позволю горстке жадных до власти мужчин отобрать у матерей их сыновей. Ты не объявишь о вступлении в войну, иначе навсегда потеряешь меня. А без меня ты погибнешь – это я сделала тебя таким, какой ты сейчас!

Всю эту пламенную речь Эон медленно отходил к двери, пока наконец не вжался в неё, подняв плечи. Увидев, что Правитель не собирается спорить, Бернальдина участливо заглянула ему в глаза – она мгновенно переменилась в лице, стала мягкой и робкой, как лик Первой Матери.

– Так какое решение примет Правитель?

– Я не знаю. Я не думал о том, чтобы нападать, но и оставаться в стороне не собираюсь. Я просто… очень боюсь ошибиться. Я не хочу войти в историю, как Правитель, при котором случилась война.

– Ты эгоист. Я говорю тебе о горе, которое постигнет тысячи матерей, если начнётся война, а тебя интересует собственная слава.

– Нет! Все мои помыслы – от желания увеличить благополучие вверенного мне народа.

– Тогда не вмешивайся в войну.

– Захария говорит, после Суримы Сен-Маркус планирует ударить по нам…

– Когда это случится, народ встанет на защиту родины. Сейчас твой страх исходит из желания показать своё могущество. Ударить, пока не ударили тебя – это не мудрая предусмотрительность, это проявление грубой безмозглой силы.

Эон взглянул на Бернальдину исподлобья. Старшей Матери не стоит быть столь резкой в выражениях, если она хочет, чтобы к ней прислушались. Поняла ли это Бернальдина по взгляду Правителя или сама прекрасно знала, когда нужно было сменить тон, но она снова взяла себя в руки, сглотнув.

– Ты не хочешь войти в историю, как Правитель, при котором случилась война, – она повторила это рассудительно, словно учитель, который хотел исправить своего ученика. – Но, если ты вступишь в неё, ты обречёшь народ на несчастья, а несчастный народ всегда несёт бедность и разруху. Тебя запомнят, как Правителя, который довёл страну до отчаяния.

– Я думал об этом.

– Так уже происходило раньше.

– Наверное… Наверное, Вы правы. Риски слишком высоки.

– Да, риски слишком высоки.

– Но в Совете многие высказываются в поддержку войны. Будет нелегко привести их к единству.

– О, я даже не сомневаюсь. Но на то ты и Правитель, верно? Кто перед тобой? Пешки. Они не испытали и половины того, что уже пережил ты, а ведь большинство из них давно седы. Ни ты, ни они не вспоминаете об этом, но одно твоё слово – и они обязаны подчиниться. Обладая такой силой, ты просто не можешь пускать свой народ в расход. Только ты можешь уберечь их.

Эон вздёрнул подбородок; взгляд его на мгновение сделался стеклянным, как будто на глазах до сих пор были очки. Именно этих слов он ждал глубоко внутри.

– Вы правы, Старшая Мать, – даже голос у Правителя стал другой, более глубинный. – Только я… Я не позволю загубить мой народ.

II

На следующий день советники стеклись в зал собраний задолго до начала срочного военного совещания. Всем не терпелось услышать доклад Захарии Хана и его разведотряда о ситуации в Сен-Маркусе.

Правитель вошёл в комнату вместе с командиром разведки; на лбу у него пролегла складка. Не доходя до своего места, Правитель заговорил:

– Я прошу остаться в этой комнате только генерала армии, начальника полиции, советника по иностранным делам, казначея и господина Хана. Остальные могут быть свободны… А, и главу учёного совета.

Некоторые ушли сразу – например, Паиф, – однако по рядам оставшихся пронеслось громкое возмущение. Чиновники, отстранённые от собрания, заявляли о своём законном праве знать политическую обстановку и хотя бы быть свидетелями принятого решения. Не обращая на них ни малейшего внимания, Эон сел на своё привычное место и указал названным им советникам на соседние кресла. Недовольные напирали и не замолкали.

– Я никого не держу. Если господам так угодно знать, что происходит на фронте – они могут прямо сейчас отправиться туда лично, – громогласно произнёс Правитель.

После этого советники смолкли и медленно, неловко вышли из зала.

– Итак, теперь мы наконец можем начать, – Эон сложил пальцы «домиком». – Господа, я собрал вас здесь, потому что каждый из вас может повлиять на сложившуюся ситуацию. Генерал, что требуется от Вас, думаю, озвучивать не стоит, как и от вас, господин советник по иностранным делам. Леоне, на Вас ложится сохранение порядка в народе. Антоний, Вы проконсультируете нас о состоянии казны: сколько мы можем выделить на оборону. Господин Гелтер, – это было имя главного учёного страны, – Вы доложите о состоянии и перспективах наших изобретений, в том числе военных.

Все молча кивнули. Правитель сделал жест рукой.

– Захария, начинайте.

– Благодарю, Правитель. Итак, что нам известно: ещё два месяца назад Сен-Маркус не планировал нападения на Суриму. При этом разговоры о завоевании хотя бы части Тормантских Земель велись, но были скорее своего рода… мантрой и не имели под собой оснований. Государство мятежников понимало, что их армия недостаточно развита для полномасштабной войны с древней державой, коей являются Земли. Однако два месяца назад разведчики из Суримы доложили, что на острове обнаружили странный источник энергии, мощнее всех известных нам. Источник залегает в земле и представляет из себя кристаллические сгустки, внутри которых сосредоточена эфирная субстанция, снабжающая энергией. Используя особые приборы, эфир можно извлекать и направлять в различные устройства, что одновременно повышает их мощность и продлевает срок использования. Как только в Сен-Маркусе узнали об этом, началась подготовка к нападению. Операцию держали в тайне, чтобы нанести неожиданный удар. К высадке на остров готовили опытных бойцов со знаками отличия, а также правящие силы Сен-Маркуса… Предупреждая ваши вопросы, да, у них так принято. С идеологической точки зрения они оправдывают это нападение тем, что «слабые» страны вроде Суримы не имеют права владеть такой силой. Несмотря на вполне конкретную цель, Сен-Маркус планирует пройти маршем смерти, то есть уничтожить даже мирные поселения. По данным моих разведчиков, после захвата мест добычи нового ресурса Сен-Маркус планирует усовершенствовать своё оружие и первым делом уничтожить Суриму. Шансы, что после этого они направят свою военную мощь на Тормантские Земли – крайне велик, об этом тоже докладывают мои люди. Как видите, угроза вполне реальна, поэтому я на правах не только разведчика, но и советника настаиваю на вступлении в войну в целях обороны.

– А я хочу спросить Вас именно как разведчика, Хан, – поднял руку Антоний. – Где вы были эти два месяца, пока готовилось нападение? Почему разведка докладывает о нём только сейчас?

– Вы правы, разведка находилась в правящем аппарате Сен-Маркуса, однако и внутри этого аппарата существует расслоение. Нападение планировалось теми кругами, в которые наша разведка не вхожа и не может быть вхожа, в тайне от остальных и даже друг от друга…

– Если нападение имеет под собой, гм, религиозные основания, к чему такая секретность?

– К тому, что они всё же не идиоты и знают о существовании разведки. А ещё они опасались предательства. Ещё вопросы? Пока мы здесь рассуждаем, на Суриме уже ведутся бои.

– Я понимаю Вашу обеспокоенность, господин командующий, но и Вы поймите: нам необходимо решить, кого брать в эту битву. Не только Сен-Маркусу стоит опасаться предательства…

– На что Вы намекаете?

– Остановитесь, – Эон стукнул ладонью по столу. – Прежде всего, господин казначей, о какой битве Вы говорите? Совет ещё не принял решения о вступлении в войну. В компетентности господина Хана я Вам запрещаю сомневаться – не из личной симпатии, а потому что в сложившейся ситуации тратить время на поиски нового главы разведки банально не целесообразно. Господин разведчик, я Вас услышал, Вы считаете вступление в войну необходимым в качестве… предупредительного удара. Генерал, я хотел бы услышать Вашу точку зрения: насколько это будет эффективно.

– Чисто гипотетически, это может оказаться достаточно эффективно, господин Правитель, – генералу редко предоставляли слово во время собраний, поэтому Эон был удивлён услышать из-под его маски деревенский говор. – Однако я категорически против. Наша армия достаточно велика – в данном случае я говорю о её численности, – но эта война не пройдёт бесследно, хотя бы потому что мы к ней не готовились. Если понадобится добирать силы, – а такая потребность рано или поздно возникнет – народ будет крайне недоволен. Не говоря уже о том, какие экономические последствия повлечёт за собой эта война.

– Не Вам говорить об этом, Релле, но спасибо за беспокойство, – кивнул Антоний. – Правитель, я хочу Вас заверить: казна готова к любым тратам. Последние девятнадцать лет я только и занимался, что готовил капитал на случай непредвиденного бедствия, и вот, наконец, и оно. Подумайте ещё о том, что после победы мы обретём гораздо больше.

– Что Вы нес… говорите? – гаркнул генерал Релле. – Мы ещё даже не вступили в войну, а Вы уже утверждаете, что мы победим?

– Вы так не думаете? Вы не патриот?

– Я знаю о военном деле достаточно, чтобы понимать, что невозможно предугадать исход даже одной битвы, не говоря уже о целой войне. Вы попросили не вмешиваться в денежный вопрос, я прошу Вас не лезть в дела армии.

– Хорошо. Это честно, пусть и сказано немного грубо, но сейчас не об этом. Тогда я скажу лишь то, что касается богатства нашей страны – за это я всё ещё несу непосредственную ответственность. В случае победы Сурима будет должна нам, и мы можем потребовать право использовать этот… новый ресурс. Я навёл справки: это мощнейший источник энергии, который в корне повернёт развитие техники и науки в целом. Нельзя упускать такой шанс. Уступим его сейчас – нас сомнут силой, которую получат в свои руки или Сурима, или Сен-Маркус.

– Думаю, в этом месте стоит высказаться мне, – текучим голосом заявил учёный Гелтер. – Я поддерживаю предложение о вступлении в войну именно по той причине, которую озвучил только что господин казначей. В последнее время наша интеллектуальная мощь значительно упала: ни изобретений, ни открытий, ни даже интересных дискуссий. Стагнация крайне нежелательна, а толчок извне поможет её избежать. Полагаю, это будет полезно не только нашей науке, но и другим сферам жизни. Традиции и вера – непоколебимые столпы нашего патриотизма, но… – на мгновение учёный затих, обдумывая, стоит ли заканчивать эту мысль. – Но и им время от времени нужна подпитка.

– Подпитка… – громко прошептал Леоне и покачал головой, после чего встал со своего места. – А что, лучше войны мы ничего придумать не можем? Простите, но большинство из вас переждут её здесь, за прочными стенами. Может быть, вы просто не понимаете, сколько жертв принесёт это кровопролитие…

– Как не понимаете этого и Вы, – хмыкнул Антоний, – судя по патетике, которую Вы тут развели. Вам ведь было велено отвечать за порядок в народе…

– Именно этим я и занимаюсь. Думаете, люди поддержат решение, которое обрекает их на верную смерть, но бережёт советников, которых они даже в глаза не видели? Волна протестов неизбежна.

– Протестовать выйдут люди вроде Вас, Леоне, которые в силу малого опыта не видят истинного положения вещей и склонны преувеличивать.

– Они такие же граждане, как и все остальные. Или детей Вы тоже за людей не считаете, потому что они не всё знают?

– Хватит! – почти рявкнул Эон. – Мы решаем судьбу нашей страны, а вы переходите на личности. Ещё раз, коротко: кто какой позиции придерживается?

– Я ещё не высказался, достопочтенный зир, – очень добродушно для подобной ситуации поднял руку советник по иностранным делам.

– Прошу.

– Я выступаю в поддержку войны. Отношения с Сен-Маркусом в любом случае складываются негативно, и по моим расчётам конфликта не избежать. А вот с Суримой так и не удалось наладить полезные связи. Иноверцы весьма закрыты и считают, что могут существовать самостоятельно. Что ж, возможно, и так, но сотрудничество куда более выгодный путь, ведь согласитесь? Особенно если суримцы владеют этим новым мощным ресурсом.

– И ради этого Вы готовы подвергать опасности целую страну! – воскликнул Леоне.

– Вам дали высказаться, дайте и Вы сказать другим, – спокойно заметил Антоний. – Как насчёт голосования?

– Я собирался это предложить, – кивнул Эон. – Итак, кто поддерживает идею о вступлении в войну с Сен-Маркусом?

Руки подняли Антоний, Захария Хан, Гелтер и советник по иностранным делам. Леоне и Релле переглянулись между собой. Леоне развёл руками, Релле вздохнул.

– Кто против? – спросил Эон.

Двое оставшихся советников нехотя подняли руки.

– Четыре против двух, – причмокнул Антоний.

– Я ещё не голосовал, – поправил Правитель.

– Но…

– Думаю, мой голос будет считаться за два, поскольку я не советник и даже не старейшина, правильно? Таким образом, четыре на четыре, господин Антоний.

– И что это значит? – Гелтер напряжённо дёрнул головой.

– Время ещё есть… Господа, отложим решение этого вопроса ещё на день, чтобы все могли как следует взвесить услышанные сегодня доводы.

Эон вздохнул, потёр переносицу, уставшую от душек очков, и поднялся с места. Советники по привычке встали за ним. Никто не решался разорвать молчание. Уже когда Правитель подошёл к двери, его окликнул Антоний:

– Достопочтенный зир, Вам не кажется, что, если затянуть с решением, у этого будут последствия?

Эон развернул голову. Блик света из окна сверкнул в стёклах его очков.

– Последствия будут в любом случае. Важно понять, какие из них будут неотвратимы и кошмарны.

***

– Хватит причитать! – прикрикнул Антоний на Харольда. – Чем жаловаться тут на судьбу, лучше бы хоть раз сделал что-нибудь полезное. Знаешь, с каждым днём я всё больше жалею, что просто не избавился от тебя в тот день.

Харольд метнул на приятеля хмурый взгляд. Настроение у лесничего и так было невесёлым, но в этом взгляде было слишком много холода.

– Ты так больше не говори. Да, ты возвысился, но и я с тех пор уже не прежний. Будешь мне угрожать – я найду способ рассказать всем, как ты получил должность советника.

– Молодец, сам угрозами со мной разговариваешь, – Антоний подошёл к лесничему вплотную и потрепал его за щёку, как ребёнка, надавив на кожу слишком сильно. – Что же ты так не стараешься ради нашего общего дела?

– Как тут стараться, если меня даже не пускают в зал советов?

– Опять? Слушай, судьба освободила тебе столько времени для поисков рычагов давления на Правителя, а ты придумал только ныть.

Харольд недовольно пыхтел, отводя взгляд от приятеля. Он быстро заморгал, будто размышления требовали от него физических усилий, а затем сказал:

– Я думаю, это Бернальдина влияет на него.

– Да что ты! Это было понятно с тех пор, как мы узнали, что этого Эона она выдвинула сама, наплевав на мнение преданных нам матерей. Она же даже не скрывает, что эта война ей противна. Если хочешь быть полезным, найди что-то более весомое, что-то конкретное! Всё, иди, ко мне сейчас должен прийти Леоне со своим семейством.

До наступления темноты Эон ходил взад-вперёд по своим покоям, нервно постукивая костяшками по ладони. Ничем другим заниматься он не мог – голова взрывалась от мыслей.

Ночью Эон спустился по тайному тоннелю, где оставил свою одежду, вышел в город и направился к главному храму столицы. Что именно он собирался делать, Правитель не имел ни малейшего понятия; он знал лишь одно – ему необходимо было увидеть Бернальдину. Сегодня.

Когда же Эон подошёл прямо к храму, уверенность резко покинула его. Он поступал очень необдуманно, слишком необдуманно для Правителя: заявиться в храм в таком странном виде и попросить аудиенции у Старшей Матери… Чем это могло кончиться, если не скандалом?

И тут из дверей храма вышла она. В простом белом платье и накидке, без золотых украшений и драгоценных камней. И её лицо… Обыкновенно выражающее высокомерное величие, сейчас на нём застыла лишь ужасная усталость. Очевидно, Старшая Мать возвращалась домой.

Эон не мог упустить возможность узнать, где живёт верховная жрица Тормантских Земель, поэтому поспешил за ней, стараясь прятаться за углами и идти вплотную к стенам домов. Бернальдина шла довольно долго; большие крепкие дома сменились деревянными общественными спальнями, в которых жили люди с… ненадёжной работой. Неужели сама Старшая Мать ночует в таком месте?

Бернальдина быстро свернула в переулок, и когда Эон последовал за ней, то натолкнулся на абсолютную тьму. Белое платье, накидка испарились в ней, и Эон с настороженностью остановился. Из темноты на него почти выпрыгнула Бернальдина, перекрыла горло Правителя локтем и прижала мужчину к стене, причём сделала это с такой лёгкостью, будто перед ней был маленький ребёнок. Впрочем, когда дело касалось нападения и защиты, Эон действительно был немногим сильнее ребёнка: в приюте их не учили драться, чтобы у будущего Правителя не было соблазна напасть на своих советников, а в замке Правителя всегда охраняла стража.

Эон беспомощно поднял руки к голове. Он смотрел на Старшую Мать снизу вверх, и в полутьме её искажённое от злобы лицо напоминало статуи иноверцев в храмах – страшные, звериные. Мгновение спустя Бернальдина смягчилась и ослабила хватку.

– Эон?

– Это я, – Эон неловко улыбнулся.

– Что ты здесь делаешь? Нет. Почему ты следил за мной?

– Я не хотел, простите. Я намеревался прийти к Вам в храм, но увидел, как Вы выходите, и решил…

– Проследить за мной. Может быть зря тебя выбрали Правителем, нужно было отправлять тебя в разведку, а?

Правитель виновато закусил губу, не спуская глаз с Бернальдины. Она вздохнула и отошла на шаг, давая Правителю хотя бы вздохнуть спокойно.

– Мы можем поговорить? – потёр горло Эон.

– Ты в своём уме? В такое время?

– Пожалуйста.

– Эон, время на разговоры давно вышло. Ты сейчас должен сидеть во Дворце и…

Эон многозначительно подался вперёд. Старшая Мать вздохнула и кивком поманила Правителя за собой. Они прошли ещё несколько кварталов и вышли к небольшому скверу с фонтаном. Бернальдина села у кромки, Эон – рядом. Он теребил руки и смотрел вдаль.

– Это как-то связано с войной, да? – начала Бернальдина, понимая, что Правитель совсем ушёл в свои мысли.

– Я не знаю… не знаю, что делать. Среди советников нет единства: одни за, другие против. И оба кажутся мне правыми. Я хочу сказать, никто из них не… Я думал, всё просто: война – плохо, мир – хорошо. Но доводы за…

– Не смей! – Бернальдина тут же осеклась и перешла почти на шёпот. – Я уже говорила: не смей бросать на смерть сыновей, пока сам ты будешь сидеть в убежище. Ты Правитель, а не бог! То, что в твоих руках сосредоточена такая сила, вовсе не означает, что ты можешь бездумно ей разбрасываться.

– Значит, я не могу совершить ошибку, но решение принять обязан! – Эон вскочил на ноги. – А что насчёт других? Что насчёт тех, кто был до меня? Может, если бы Семьдесят Шестой не сошёл с ума, не было бы сейчас никакого Сен-Маркуса!

– Много чего могло не случиться или, наоборот, случиться. Ничего уже не изменишь, но знаешь что? Когда Семьдесят Шестой «сошёл с ума», советники, которые его и выбрали, тоже лишь причитали, как ты сейчас. А наш Орден сделал так, чтобы больше не допустить подобного. Следующего Правителя выбирали Святые Матери, а не Совет. Сложно ли было этого добиться? Ты себе не представляешь, насколько, но жрицы не сдавались, потому что ещё один Правитель, выбранный этими жадными властолюбцами, мог уничтожить Земли. Сейчас Святых Матерей, которые боролись за право самим выбирать Правителя, посланника божественной воли, никто не помнит, но уже тогда они были готовы на любые жертвы, чтобы поступить правильно. И если бы не они, возможно, ты бы сейчас здесь не стоял. Так вот подумай, что важнее: один раз напрямую столкнуться с последствиями тяжёлого решения или перечеркнуть судьбы тысяч мирных людей, опасаясь неодобрения?

Правитель сидел с поникшей головой – непривычное зрелище.

– Я просто хочу, чтобы подумали и обо мне. С тех пор, как я стал Правителем, никто не берёт в расчёт мои чувства. Я знаю о возложенной на меня ответственности, но я не какой-нибудь призрак; я живой человек, и я не могу просто… не переживать о последствиях.

Бернальдина взяла Эона за плечо с неожиданной нежностью.

– Я знаю. И я думаю о тебе. Ты… не такой, как другие Правители, которых я знала. Судьба твоей страны не безразлична тебе больше, чем требуется для Правителя. Поэтому я знаю, что ты не простишь себе, если так согрешишь. Я хочу лишь уберечь тебя от душевных стенаний.

Эон кивнул и поднялся на ноги.

– Спасибо, – и побрёл обратно к Дворцу. Бернальдина вздохнула, глядя ему вслед, и умыла лицо водой из фонтана.

На следующее утро Эон столкнулся в дверях с вылетавшим из Зала Советов Харольдом. Лесничий тихо выругался, а, подняв глаза на Правителя, нервно облизнулся, буркнул «извините» и скрылся.

Эон вошёл в зал, вальяжно хлопнув дверью.

– Что здесь делал Харольд, м? Передавали ему последние новости?

Сегодня Правитель чувствовал небывалое спокойствие. Он планировал закончить собрание, объявив об окончательном решении: Тормантские Земли не станут вступать в войну с Сен-Маркусом. Он так и сделал, и, к его удивлению, советники не стали спорить, а быстро разошлись. Остался один лишь Антоний. Он подошёл вплотную к Правителю и потянулся рукой к своей маске, но в последний момент осёкся.

– Достопочтенный зир, надо поговорить.

– Решение окончательное. Я не намерен больше обсуждать это, тем более в такой обстановке. Имейте смелость сообщать свою позицию на собрании.

– Обстановка вызвана темой разговора. Это не касается войны. Вопрос… щепетильный, я бы сказал, личного характера.

– Слушаю.

– Вчера ночью ко мне пришла одна из приближённых жриц Бернальдины… Матери Бернальдины, конечно. Она была сильно взволнована, я спросил, чего от меня хотела Старшая Мать. Жрица ответила, что пришла ко мне не по повелению Старшей Матери. Она хотела сообщить кое-что важное…

– Ближе к делу, Антоний.

– Разумеется. Она призналась в страшной тайне. Двадцать лет назад мать Бернальдина… родила ребёнка. Мальчика. Тогда она была простой жрицей, поэтому вынуждена была отказаться от ребёнка. Она попросила свою приятельницу – мою ночную гостью – отнести дитя в приют при Ордене. Тот, который воспитывает будущих Правителей. Как Вы понимаете, достопочтенный зир, этим ребёнком…

– Был… я?

Эон застыл на месте, не зная, как реагировать на услышанное.

– Это точно? Никакой ошибки?

– Жрица говорила очень искренне.

– Но откуда она знает, что это именно я?

– Достопочтенный зир, Вы очень честны. Старшая Мать пристально следила за Вами все эти годы. Гордыня не позволила ей бросить своё дитя на произвол судьбы.

Эон сел на край стола, сделав длинный неровный выдох. Антоний участливо наклонил голову.

– Я понимаю, такую новость сложно принять, но, зир… По-моему, Старшая Мать должна ответить за своё безрассудство. Понести непонятно от кого и просто выбросить ребёнка… Разве такой облик подходит верховной жрице нашей Создательницы?

– Спасибо, Антоний. Я…

Он не закончил и просто кивнул, направившись к выходу.

Эон дождался темноты и третью ночь подряд выбрался в город. На этот раз он сразу направился к дому Старшей Матери, благо, он запомнил, где она живёт. Правителя сжигало нетерпение, поэтому он постучался прямо в парадную дверь. Изнутри послышалась возня, а затем короткий женский окрик. Дверь открыла сама мать Бернальдина. Увидев Эона, она лишь на мгновение округлила глаза, после чего крикнула в дом: «Миландра, это из храма. Я отойду ненадолго. Ложись, не дожидайся меня» и захлопнула за собой дверь. Она стиснула предплечье Эона в своих тонких пальцах; длинные ногти впивались в кожу даже сквозь рубашку. Старшая Мать завела Правителя в какой-то двор, где пахло тухлым мясом.

– Ты совсем ума лишился? Зачем ты пришёл?

Эон выдержал унизительное для него таскание за руку, выпрямился и холодно посмотрел на жрицу.

– Сегодня вопросы хоч… буду задавать я.

– Эон, не забы…

Правитель закрыл Бернальдине рот рукой.

– Во время трибунала ты позвала меня за собой. Чем я тебе так приглянулся, а?

Бернальдина смотрела Эону прямо в глаза, но не могла ответить – Эон всё ещё сжимал её рот рукой. Щёки Старшей Матери уже покраснели от сильной хватки Правителя.

– А может, ты с самого начала следила за мной?

Тут Бернальдина с неожиданной силой отняла руку Эона.

– В чём ты меня обвиняешь, говори прямо.

– Я… – произнести это вслух оказалось сложнее, чем он думал. – Я знаю… знаю, что ты моя мать.

Жрица даже не дрогнула в лице. Но взгляд её стал настолько холодным, что Эон невольно поёжился.

– Кто тебе это сказал?

– Надёжные люди.

– Кто?

– Так это правда?

– Ты не отвечаешь на мой вопрос, который я задала тебе спокойно, без рукоприкладства. Я не буду отвечать на твой.

– Советники, Бернальдина. С кем ещё я могу говорить, если я заперт в четырёх стенах.

– Сейчас ты стоишь передо мной, а не в своих четырёх стенах, хватит причитать. И что-то мне подсказывает, именно потому, что ты продолжаешь сбегать из Дворца, как мальчишка, твои «надёжные» Советники могли увидеть нас вдвоём и пустить такой слух.

– Так это неправда?

Только сейчас Эон заметил, как блестят глаза Бернальдины. Когда она заговорила, было слышно, с каким трудом ей даются эти слова.

– Это правда.

Эон отшатнулся.

Сколько раз настоятельницы в Приюте говорили: «Сирота!», «У вас нет семьи», «Вы одни в этом мире». Всё это оказалось не про него. Прямо сейчас перед ним стоял его родной человек, родная мать… Почему-то его это совсем не радовало.

Напротив, Правителя одолела злость на Бернальдину. Она скрывала правду, однако намеренно приблизила Эона к себе. Она всё знала с самого начала. И она…

– Ты меня использовала.

Бернальдина быстро заморгала, смахивая слёзы.

– С чего ты взял?

– А что, удобно получается: родила, выкинула, чтобы другие вырастили, а, когда пришло время, сделала Правителем, чтобы знать мои слабые места и всё решать за меня. Признавайся: ты в тайне следила за мной все эти годы, да? Больше никакой лжи!

– Ты вообще не представляешь, что значит выносить и родить ребёнка? Ни одна женщина не пойдёт на это ради власти. Это вы способны взять ребёнка в заложники, чтобы вынудить мать заплатить вам, или убивать детей в бессмысленных войнах.

– Хватит! Больше я не собираюсь выслушивать твои слезливые речи. Всё это время ты помыкала мной.

– Тобой помыкают советники, но этого ты не замечаешь! Неужели ты не понимаешь, что они специально…

– Я думал, ты не как они.

– Так и есть! Я не желаю тебе зла, клянусь, Эон. Забота о каждом жителе Земель – моя обязанность и главная цель в жизни. Я исполняю волю Первой Матери.

– Не приплетай сюда веру. Первая Мать завещала лгать собственному сыну? Как долго ты планировала скрывать это? Пока меня не сожгут, да? Святые Слёзы, ты выбрала Правителем собственного сына, зная, что я умру через десять лет!

– Правителя выбирает Трибунал; моё слово имеет там вес, но ничего не решает.

– Но я был твоимфаворитом. То есть ты хотела, чтобы меня… меня…

– Ты меня не слышишь.

– А ты говоришь только то, что хочешь, чтобы я слышал. С чего я вообще должен верить тебе после всего, что ты сделала?

– С того, что всё, что у тебя есть, ты получил благодаря мне.

– Ха! И что же это: детство без единого счастливого дня, жизнь без имени взаперти и перспектива сгореть заживо. Ты думала о ком угодно, но не обо мне, не о своём сыне. И за это я должен быть благодарен? Вот ещё!

Эон махнул рукой и пошёл прочь. Бернальдина крикнула ему вслед:

– Ты об этом пожалеешь. Наступит день, когда ты захочешь вернуться – ты не сможешь.

Последние слова пронеслись по улице гулким эхом. Даже вернувшись во Дворец, Правитель продолжал отчаянно убеждать себя, что это очередная хитрая уловка его матери. Он повторял: «Я Правитель, я являю собой волю Первой Матери, я не должен слушать ничьих приказов. Это передо мной должны преклоняться и советники, и Бернальдина, и проклятые каторжники». И, когда бурлящий гнев наполнил душу Эона, он будто впервые ощутил себя Правителем по-настоящему. Показать свою силу, отринув чужие заблуждения, точно заблуждения – это ли не истинная власть?

С трудом дождавшись утра, Правитель собрал всех советников для срочного объявления.

– В газетах уже напечатали о моём решении по поводу войны? – тут же спросил он у советника по просвещению. Тот неуверенно замотал головой.

– Н-нет, достопочтенный зир… процесс издательства занимает некоторое время…

– Отлично. И не печатайте. Напишите о том, что мывступаем в войну и развесьте по городу объявления о наборе в армию добровольцев.

В зале повисло такое густое молчание, что, реши кто-нибудь войти в этот момент, он не смог бы даже открыть дверь. Первым опомнился Антоний. По его голосу было слышно, что под маской он изо всех сил пытается скрыть улыбку.

– Простите, достопочтенный зир, нам не…

– Нет, не послышалось! – рявкнул, багровея, Правитель. – За ночь я ещё раз всё обдумал и пришёл к выводу, что участие в войне принесёт больше пользы нашему государству, чем нейтралитет. Приказ о листовках выполнять. Генерал, господин Гелтер – готовьте армию и оружие. Мы должны вступить на земли Суримы как можно скорее.

Начальник стражи Леоне громко вздохнул, и Правитель повернулся к нему.

– Возражения не принимаются. Услышу хоть слово против – вышвырну из Совета и из страны.

III

Подготовка шла удивительно гладко. Далеко не все мирные вопросы решались так же слаженно и быстро – будто к войне готовились дольше, чем правил пятьсот шестьдесят шестой.

Однако были и трудности: как только дело доходило до добровольцев, процесс останавливался. Люди не вступали в рекрутские войска, а постоянной армии, созданной, чтобы отбивать местечковые налёты Сен-Маркуса, было недостаточно для полноценной войны.

После нескольких дней уединения Правитель попросил принести ему листовки, которые распространяли на улицах.

«Воюйте за БОГАТСТВО и ПРОЦВЕТАНИЕ нашей державы! Докажите, что ТОРМАНЦЫ превосходят каторжников в ДОБЛЕСТИ и УМЕ! СТРАНА НУЖДАЕТСЯ В ВАС!»

Правитель прочитал это, затем ещё раз и ещё раз. На четвёртый раз он хмыкнул, скомкал листок и бросил его в угол. В комнату вошёл Мирроу: он принёс постиранные костюмы Правителя. Тот бросил на портретмейстера усталый взгляд и почесал подбородок.

– Мирроу, возьми в углу скомканную бумажку и прочитай.

– Тайное послание, зир? – усмехнулся Мирроу, но послушно поднял листок. – Простите, зир, я прочитаю в ванной комнате – я не вижу в маске.

– Сними маску.

– Не могу, зир, Вы знаете.

– Ладно, дай сюда.

Правитель сам зачитал портретмейстеру содержимое листовки, после чего спросил:

– Что тебе хочется сделать после этого?

Мирроу равнодушно пожал плечами.

– Я принёс мундиры. Желаете переодеться?

– Я задал вопрос.

– Отвечать Вам честно я не хочу, а лгать не вижу смысла.

– Нет уж, ответь честно. Это не я писал, так что не бойся.

– Мне хочется… ну… Опорожнить желудок мне хочется. Это бессмыслица. Пафосная бессмыслица.

– Согласен. А ведь ты долгое время работаешь во Дворце. Представляешь, что думают жители, когда читают такое? Неудивительно, что никто не записывается добровольцем.

– Угу. Я могу идти, зир?

– Иди. Спасибо.

Эону предстояло сделать почти невозможное, но почему-то он был уверен, что всё получится. Он был убеждён в своей правоте, в том, что он обязан поступить именно так – и это было единственное, что играло для него какую-либо роль.

Правитель начал с того, что с серьёзным видом стал расспрашивать советника по просвещению о новом изобретении – зеркальном прожекторе. Сделал вид, что это устройство его беспокоит и потребовал дать ему образец для исследования, напомнив, что он Правитель, и ему не имеют права отказать. Последняя фраза вогнала советника скорее в ступор, чем в страх, как будто он и так собирался отдать прибор, а после строгого приказа засомневался. Однако всё же сделал, как было велено. Прожектор пришлось спрятать под ванну – Эон знал, что туда никто не заглядывает.

Далее стояла более сложная задача. Дворец Земного Закона стоял за чертой города и не подходил в качестве места… для осуществления плана. Эону так хотелось поделиться своими намерениями хоть с кем-то, но пока всё должно было оставаться тайным. Для тайного идеально подходила Бернальдина, чей храм к тому же располагался в центре города… Если бы Эон не разругался со Старшей Матерью, а значит и со всем Орденом. Были люди, с которыми Эон познакомился во время ночных вылазок, та же танцовщица Сальвия, которая скорее всего поддержала бы идею Правителя, но связаться с ней было непросто, учитывая, что она не знала, кто на самом деле был её знакомый.

Решение поразило Эона, как гром среди ясного неба. Он и забыл, что не всегда был Правителем, что есть ещё люди из той, другой его жизни.

Настоятельница Аглата! Ей можно было написать официальное письмо, чтобы отвести подозрения советников – Правитель хочет нанести визит приюту, чтобы убедиться, что его преемник растёт в благоприятных условиях. А после можно было назначить личную встречу, навеянную ностальгией, где-нибудь в центре города.

Советники, разумеется, тут же увязались за Правителем, но тот сказал, что возьмёт с собой лишь Леоне, чтобы быть уверенным в своей безопасности. Когда некоторые советники стали возмущаться, Эон вспыльчиво объявил, что любого, кто пойдёт против воли Правителя, он имеет право вздёрнуть на виселице. Под тишину, в которой смешались страх и осуждение, Эон и Леоне удалились.

«В чемодане подарок для настоятельницы», – заверил начальника полиции Эон, и тот кивнул – послушно ли, снисходительно ли – не имело значения.

Они вошли в старинный театр, где была назначена личная встреча с матерью Аглатой. По этому поводу театр сегодня был закрыт, и его опустевшие закруглённые коридоры чем-то напоминали кулуары Дворца. Разве что со стен смотрели портреты актёров – людей без масок.

Несколько минут Эон изображал ожидание, а затем отпросился в уборную.

– Можете оставить подарок мне, Правитель, – Леоне дружелюбно протянул руку, но Эон убрал чемоданчик за спину.

– Там слишком личное.

– Но я не буду смотреть, что Вы. Вам же будет удобнее.

– Нет.

И Правитель быстро скрылся за дверью в уборную. Он судорожно осмотрел комнату и с облегчением заметил продолговатое окно с удобным выступом, в которое вполне можно было пролезть. Оно даже открывалось, а с обратной стороны была широкая платформа, по которой Эон шёл почти свободно. Внизу была волнообразная крыша здания, так что никто не мог заметить идущего вдоль стены театра Правителя.

Эон заприметил это место во время своих ночных вылазок – освещение театра делало и без того толстые стены похожими на крепость. У фасада была колонна, на которой можно было расположить прожектор так, чтобы тебя самого не было видно, а изображение выводилось на переднюю панель здания. Так Эон и сделал.

Город лицезрел своего Правителя, точнее его тусклый силуэт, похожий на тень-призрак, размером с четверть здания. Все тут же остановились. И тогда Правитель заговорил, и его голос эхом разнёсся по театральной площади и по выходящим из неё улицам.

– Жители Тормантских Земель! Я – Ваш Правитель… – он колебался прежде, чем продолжить, но всё же решился. Он снял очки и, кажется, даже на такой высоте услышал, как народ снизу разом охнул. – И моё имя Эон. Я не намерен прятаться за масками и титулами, когда речь идёт о безопасности моей земли, моего народа. Как и все вы, я родился и вырос в Тормантских Землях; я дорожу воспоминаниями, полученными на этих улицах, у меня есть мечты, которые я хочу осуществить, и люди, которыми я дорожу. Тем больнее мне видеть, как сейчас враг коршуном кружит над нашей обителью. Сейчас война нас не касается, но я хочу, чтобы вы задумались: что будет дальше? Что сделают каторжники, когда завоюют соседний остров? Заметьте, я говорю «когда», а не «если», потому что все знают о беспощадности и кровожадности маркусовцев. Так что же, вы думаете, они остановятся? Их аппетит только разыграется! Покорив Суриму, они направят свои шпаги и пищали на нас, последний оплот закона и нравственности! Это ясно, как день, мои дорогие соотечественники. Прямо сейчас Сен-Маркус представляет для нас самую большую опасность. Хотел бы я сказать, что у нас есть выбор, но каторжники нам его не оставили. Они вынуждают нас бороться! Но мы не дадим им сделать нас такими же чудовищами, как они. Мы будем защищаться, а не нападать. Мы сохраним наши святые земли, сохраним традиции, нашу историю, равной которой нет.

Эон услышал звук выбитого стекла где-то неподалёку. Он чуть приблизился к прожектору и стал говорить быстрее.

– Прямо сейчас наша армия набирает добровольцев. Записывайтесь, если, как и я, чувствуете необходимость защитить родину. Помните, что такое зло, как Сен-Маркус, можно уничтожить только объединёнными усилиями. Победа в руках каждого из нас, каждого из вас, мои преданные торманцы. Несите знамя победы, знамя порядка и силы Торманты!

Эон слышал позади себя торопливые шаги. Он быстро дотянулся до прожектора и повернул раскалённую лампочку, и изображение его лица тут же исчезло. В это же мгновение из-за угла крыши показался Леоне и несколько охранников театра. Начальник полиции быстрее всех оказался у Правителя и обхватил его за плечи, заслоняя его лицо от охранников.

– Зир, как Вы?

Рука болела от соприкосновения с горячей лампочкой. Правитель медленно надел очки, прижав их к лицу слишком сильно, а затем горделиво выпрямился и молча направился обратно к окну, через которое пробрался сюда. Леоне спешно подхватил прожектор и побежал догонять Правителя.

– Осторожнее, зир, нам пришлось выбить стекло, не пораньтесь. Внизу уже ждёт карета.

Из-за весьма спокойной реакции Леоне Правитель думал, что и остальные советники примут его поступок. Тем неприятнее ему было вернуться во Дворец Земного Закона и получить выговор от каждого из них – и как только они узнали раньше, чем вернулись Правитель с Леоне?

Однако осуждение вскоре прекратилось. Правитель видел на столе перед генералом и начальником полиции большую стопку бумаг – заявления новобранцев.

Ещё спустя несколько дней Дворец потрясло новое известие, к счастью для всех, не такое масштабное, как предыдущие. Леоне записался добровольцем и отбыл на Суриму. Всё произошло так поспешно, что никто даже не успел как следует поговорить с начальником стражи. Потрясением же это было, потому что… конечно, не существовало закона, по которому советник не имел права собственнолично воевать, но это всё равно выглядело странно, если не сказать больше. Правителю нравилось думать, что именно его речь с крыши театра вдохновила начальника полиции на такой шаг, однако ему всё же хотелось услышать это от Леоне лично, поэтому глава государства досадовал, что его советник покинул Дворец так скоро.

Постепенно на собраниях Совета перестали говорить о чём-либо, кроме войны. Генерал передавал вести с полей, Гелтер показывал модели новых ружей для солдат, Антоний называл цену переправки оружия и припасов на Суриму, советник по просвещению зачитывал выдержки из газет. Правитель слушал их всех и лишь кивал, сдерживая улыбку. Этоон запустил этот механизм, привёл в движение угрожающе дымящую, но поражающую элегантностью машину; благодаря нему Тормантские Земли не попадут под удар, а ход истории не свернёт на страшный путь неопределённости и смуты. Впервые, пожалуй, за всё своё правление государь чувствовал абсолютное удовлетворение от своего решения.

После того, как Правитель показал своё лицо, очки были ему больше не нужны. Он заметил, что и Мирроу перестал приходить, чтобы заново обрить голову государю, а значит, и на собственном поле боя Правитель одержал победу. Он отвоевал своё имя, свою внешность, свою личность. Конечно, ему всё ещё запрещалось покидать Дворец и заниматься, чем вздумается, но толику свободы он получил и ощутил – даже засыпать стало легче.

– Раньше они так не шумели, – Гелтер с осторожностью отдёрнул занавеску и выглянул в окно.

– Думаете, из Дворца слышно? – советник иностранных дел нервно дёрнул ногой.

Гелтер переглянулся с Антонием, последний скривил губы.

– Петценд, может, Харольду поделиться с тобой своей настойкой, м? И вместе посидите где-нибудь на лавочке, на ночных птиц посмотрите. Как тебе? А то что-то ты больно беспокойный стал.

– Разве я задаю неправильные вопросы? – развёл руками советник. – Сейчас Правитель сидит на собраниях с довольной ухмылкой, он убеждён в своей правоте – но вы подумали, что будет, если он узнает о том, что народ протестует? Что солдаты бегут с поля боя и рассказывают всем, как…

– Ну хватит! – буркнул генерал Релле, расхаживая по комнате, и добавил совсем тихо. – Сначала наберут новобранцев непонятно откуда, а потом удивляются дезертирам…

– Вообще-то, Петценд, для этого я и собрал вас, – на Гелтера посмотрели с удивлением и интересом Петценд и Релле, а вот Антоний выглядел таким же спокойным.

Когда же дверь со скрипом открылась и в проёме появился согнувшийся в полупоклоне Харольд с подносом закусок, казначей злобно сжал губы. Он не дал лесничему даже открыть рот, подлетел к нему и захлопнул дверь прямо перед его носом.

– Вздумал подслушать, какое решение примут те, в чьих руках настоящая власть? Пошёл прочь.

Антоний повернулся к своим собеседникам и заметил, что все неловко отводят взгляд. Но думать о том, что, возможно, в этот раз он перестарался с напускной злобой, у казначея не было времени.

– Да, Правитель в скорости может начать сомневаться в своих решениях, – продолжил Антоний за главного учёного. – Как мы видели, он склонен к нерациональным метаниям и по какой-то причине чуток к настроениям толпы. Во Дворце от него не скроется правда.

– Кто вообще допустил эти слухи? – не унимался Петценд. – Пока не поздно, нужно пресечь все недовольства по поводу войны.

– И дать понять её противникам, что они правы? – Гелтер медленно поднял бровь. Внешне он был само спокойствие, и лишь то и дело сжимающийся кулак говорил об обратном. – Напомню, что они считают Правителя и Совет тиранами, которые пьют кровь народа. Они только и ждут, что мы начнём силой затыкать их.

– А что Вы предлагаете? – Релле быстро оказался возле учёного, почти вплотную к нему. – Пустить всё на самотёк? Во время войны нельзя допускать сомнений в правоте государства, в своей родине.

– Сначала – Правитель, – уже жёстче отрезал Гелтер. – Хотим мы этого или нет, он всё ещё глава государства, и от его расположения духа зависит, что будет со страной. По крайней мере так считает народ, а разрушать их иллюзии – себе дороже. Решения принимаем мы, но получать хоть какое-то согласие у Правителя придётся.

– Именно поэтому…

– Именно поэтому, – перебил Антония учёный, – Правителя необходимо уберечь от злых языков толпы, – он выждал немного, прежде чем продолжить. – В бункере. Это место было создано специально, чтобы спрятать Правителя от любой опасности, даже если эта опасность – весь мир. Оттуда он не услышит крики протестующих, не увидит идущего с моря дыма. Он будет знать только то, что ему положено знать, и соглашаться на то, на что должен.

– Да, только как мы заманим этого свободолюбца в маленькую комнатку под землёй? – угрюмо заметил Петценд.

– Из соображений безопасности, – Гелтер изобразил на лице такое искреннее беспокойство, что советник иностранных дел поёжился в кресле. – Коварные маркусовцы не смирились с противником в нашем лице и готовят вероломное нападение на Дворец. Необходимо укрыть нашу главную ценность, нашего Правителя в безопасном месте, а безопаснее бункера места нет.

– Надолго его так не хватит.

– Напротив, в столь стеснённых условиях человек быстро привыкает к своему положению. Это Дворец смущает Правителя своими просторными коридорами и сотней комнат. Когда в твоём распоряжении лишь четыре стены без окон, легче смириться, чтобы не сойти с ума.

– Надеюсь, Вы говорите не из личного опыта, – нахмурился генерал. – Камеры в Ваших лабораториях уж больно напоминают бункер.

– И тоже нужны в качестве меры безопасности, но сейчас не об этом. Голосов четырёх из нас будет недостаточно, чтобы убедить Правителя в разумности нашего решения.

– Трёх других старейшин беру на себя, – отозвался Антоний. – Трудности могут возникнуть только с Паифом, но моих доводов должно хватить, чтобы убедить и его. Таким образом, никто не сможет наложить на нас вето. Ах, и, конечно, можете рассчитывать на поддержку Харольда.

– Я займусь Челлати и нашим газетчиком, – кивнул Гелтер. – Петценд, на тебе Сабль, Густав и Пордью.

Релле промолчал. Ему не очень-то хотелось участвовать в политических игрищах – и хорошо, что о нём забыли.

IV

Правитель ехал в карете и старался даже не поднимать взгляда на прорези в окнах. Его раздирала гордость за то, что он оказался прав, и ненависть к этой своей правоте – лучше бы его представления о народе Сен-Маркуса оказались неверными!

Безумные каторжники… Устроить мятеж и половину тысячелетия защищать границы своего мнимого государства – это одно, но пойти против своей старой родины, покуситься на то святое, что когда-то воспитало их, даже если ни одна живая ныне душа уже не помнит этого… Больше всего Правителя злило, что, хоть он и не понимал действий маркусовцев, он… в чём-то завидовал им. Творить безбожные вещи, не взирая на благополучие других; быть дикарями, зато не закованными в цепи ответственности. Не брать в расчёт никого, но быть свободными.

– Позвольте ещё раз поблагодарить Вас за согласие, зир, – заговорила зелёная маска Антония, выдёргивая Правителя из размышлений. Другие советники уже уехали в бункер, проверяя, не поджидает ли опасность там. – Покидать Дворец очень тревожно, поверьте, мы все разделяем Ваше беспокойство. Но Вы поступили правильно. Нет ничего важнее, чем сохранить Вашу жизнь.

Правитель всматривался в прорези маски своими болотными глазами.

– Я снял очки, теперь все видят моё лицо. Почему вы до сих пор ходите в масках?

– Сейчас это вопрос безопасности, – короткая пауза перед ответом выдавала ложь. Как удобно было скрывать её за неподвижной маской, даже взгляда можно было не отводить! – Времена неспокойные, неизвестно, где поджидает враг, кому можно доверять. Помимо нас по городу ходят подставные советники в масках, чтобы запутать тех, кто вдруг решится напасть и на нас.

– Точно так же за твоей маской сейчас может скрываться предатель, который только и ждёт, чтобы убить меня.

Антоний рассмеялся, умилительно наклонив голову.

– Я сел в карету вместе с Вами прямо во Дворце Земного Закона. А всем известно, что нет места более надёжного, чем Дворец.

– Поэтому я должен укрыться от врагов в бункере. Ладно, прячься за этим уродством и дальше, если тебе так удобнее, хотя лучше бы ты имел смелость признаться в этом.

– Вы как всегда поразительно проницательны, зир. Прямо как когда увидели в Сен-Маркусе прямую угрозу Землям раньше всех нас. Какое коварство… Желать уничтожить наше священное государство – я и подумать не мог! А вот Вы разглядели их умысел и даже нашли способ лично предупредить народ, и это несмотря на окружающие Вас запреты.

Правитель криво улыбнулся. Ему хотелось ответить и короткое: «Да», и сказать, что он будто почувствовал намерения врага – пусть даже это было неправдой, и он полагался тогда скорее на случай. Но Правитель решил ограничиться вдумчивым и загадочным молчанием. В конце концов, именно таким Правитель должен представать перед всеми смертными – всесильным созданием, внушающим благоговение своей мощью. Государь улыбнулся – разве можно променять такую судьбу на жизнь дикарей, творящих омерзительно низкие вещи?

На самом деле после Дворца, который только выглядел просторным, глухой бункер показался не таким уж угнетающим. Да, здесь не было окон, а шершавые стены отдавали холодом, но ведь Правитель не задержится здесь надолго. Он окинул взглядом тесную комнатку, прикусил губу и провёл рукой по столу – единственному предмету мебели помимо кровати. На пальцах остались комочки пыли.

В ближайшие дни Правитель видел фактурное дерево этого стола больше, чем что-либо в своей жизни. Совет нельзя было собрать в столь маленькой комнате, поэтому советники сдавали бумажные рапорты, а Правитель тратил большую часть дня на то, чтобы прочитать их и разобраться в витиеватых формулировках. Несмотря на муторность занятия, такая рутина нравилась ему даже больше, чем скучное течение дней во Дворце. Молчаливая бумага будто ждала, какое же решение примет Правитель, и от этого вес самого решения становился удовлетворительно значимым.

«Провизия готова к отправке. Куда прикажете перевезти её, достопочтенный зир? На юге готовится новая линия обороны, но на юго-западе наш тыл оказался оторван от связи с суримцами. Местные не спешат возобновлять эту связь, поэтому тыловикам приходится полагаться только на самих себя. Прошу, не подумайте, что мы склоняем Вас к какому-либо решению: фортификация на юге требует больших затрат, дополнительные рационы придадут солдатам сил.

– Леоне».

– Наши люди оказались вдали от родины. Изоляция, без сомнения, усилит их чувство отчуждённости. Направьте провизию на юго-запад, в тыл.

Правитель проговаривал каждое решение вслух – отзвук отскакивающих от стен слов наполнял его душу уверенностью.

«Мы были готовы к войне, даже когда не осознавали её близости, но наши стратегические запасы были рассчитаны на милосердный удар, а ныне дело касается полного обезоруживания врага. Мы не можем проявлять терпимость к каторжникам, посягнувшим на человеческую свободу. Наш ответ не должен оставить у маркусовцев даже мимолётной мысли о подобном преступлении, поэтому удар необходим жёсткий.

Здесь, в Тормантских Землях, ещё остались люди, не внёсшие свой вклад в нашу освободительную миссию.

– Антоний, казначей и старейшина Великого Совета».

Правитель постучал в крепкую железную дверь.

– Я хочу выйти на воздух.

– Это невозможно, зир.

– Нет, вы не поняли. Я требую, чтобы меня выпустили.

– Механизм двери устроен таким образом, что дверь нельзя открыть изнутри, а, чтобы сделать это снаружи, необходим особый ключ. В данный момент этот ключ спрятан в надёжном месте, где он будет находиться, пока мы не убедимся в Вашей безопасности, Правитель.

– Передайте советникам, чтобы смотрели в оба. Я не желаю задерживаться здесь ни на одно лишнее мгновение.

– Будет выполнено, зир.

«Я, Пятьсот шестьдесят шестой Правитель Эон, призываю всех начальников полезного производства – такого как ткани, лекарства, механические детали – увеличить объём производимой продукции и доставлять её в порт Длани для дальнейшей переправки на фронт. Тем, от кого не зависит, куда пойдёт продукция, приказываю я совершить хотя бы одно денежное пожертвование в военный фонд. Прямо сейчас ваши соотечественники сражаются за морем с самым вероломным, непредсказуемым врагом. Вам страшно – я знаю, мне тоже страшно. И нашим солдатам страшно, но их не укроет от удара родная земля. Ваша помощь – единственное, что может спасти их. Несите знамя победы, знамя порядка и силы Торманты!»

«Доношу до Вашего сведения, зир, что Сурима по большей части представляет из себя открытые долины и поля. Это делает любое естественное укрытие вроде лесов весьма очевидным местом потенциального укрытия. Так вот, зир, наши разведчики заметили в одном из таких небольших лесов следы противника. Не похоже, чтобы эта точка имела для них какие-либо стратегические преимущества, скорее всего они используют это укрытие для восстановления сил, но кто знает, сколько времени пройдёт, прежде чем более кровожадные маркусовцы обнаружат это место.

Я пишу к Вам, зир, потому что леса – поистине редкость для Суримы. Боевые действия неоспоримо приведут к разрушению, если не полному уничтожению местной удивительной природы. Я искренне сочувствую нашим союзникам, поэтому не посмею открыть огонь без Вашего дозволения. До тех пор мы будем готовиться к атаке маркусовцев со стороны леса.

– Леоне».

Когда Правитель не был занят разбором писем из «внешнего мира», он часто ходил кругами по комнате. Что, в сущности, ему оставалось делать? Положительным в таких «прогулках» было то, что они порождали разного рода мысли. Размышления о своей судьбе – об уже случившемся и ещё только предназначавшемся, – о том, как это закалило волю Правителя, о природе своей избранности закручивались в водоворот, пока государь мерил шагами комнату. Иногда волны в водовороте поднимались до такой степени, что угрожали смыть своей ударной силой весь рассудок Правителя, но он всегда знал, когда остановиться. Ему было в радость составлять логические цепочки, исходящие от него самого. Так изоляция стала уединением.

«С прискорбием сообщаю, что в рядах наших суримских союзников появилась предательница. Ребекка Ильонне увидела в войне повод обогатиться и собирает собственное маленькое войско, которое борется не за правое дело, а за монету. Они выполняют наёмнические заказы, не взирая на сторону.

– Леоне».

Короткий ответ, продиктованный прямо посыльному через щель для писем: убить. На принятие такого решения потребовалась минута.

***

Обрывистый вздох.

– Мы ждём чего-то конкретного, госпожа? – Захария Хан улыбнулся нервно, но дружелюбно. – Начала какого-нибудь ритуала? Потому что в таком случае…

– Можно сказать и так, – Бернальдина медленно провернулась на пятках, обхватив запястье одной руки другой. – Ритуал называется «открой государственною тайну», но до сих пор Вы этого не сделали – ах, какая жалость, придётся начинать разговор с нелогичной точки. Как там поживает секретное оружие маркусовцев?

– Откуда Вам…

– Орден Святых Матерей существует столько же, сколько наше государство, но вера скрепляет гораздо прочнее, чем деловые отношения. Так что? Расскажите мне об этом оружии: в его основе правда некие… частицы меньше того, что может разглядеть глаз?

– Наука Сен-Маркуса, как и наша, не стояла на месте…

– Мне известно об устройствах, позволяющих увеличивать незримые частицы.

– Тогда, если Вы перестанете перебивать меня, я расскажу Вам, как работает это новое оружие. Хотя, признаться честно, госпожа Старшая Мать, я не совсем понимаю причину такого интереса. Очевидно, что оружие противоречит воле Первой Матери – как и всё, созданное маркусовцами.

Бернальдина обогнула стул, на котором сидел Захария, и крепко вцепилась в его плечо.

– Вам рассуждать о вере не пристало, но, так и быть, я приоткрою Вам завесу тайны. С точки зрения веры Сен-Маркус имеет полное право на существование – это всё, что Вам необходимо знать. А теперь скажите мне: что будет, если это оружие… привести в действие?

– Ядовитый взрыв, если коротко. Помимо мощной ударной и тепловой волны в воздухе осядут испарения, которые погубят не только людей, но и саму почву, навсегда лишив её любой растительности.

Закончив, начальник разведки нервно откашлялся, и Бернальдина сразу обратила на это внимание.

– Они собираются применить это оружие на Суриме?

– Нет! – снова нервный кашель. – Нет, им это не выгодно. Они затеяли эту войну ради эфирия, а его добыча станет невозможна, если воздух наполнится ядовитым газом. Поймите, госпожа, главная опасность этого оружия раскрывается не в момент его применения, а многим позже. Яд останется в воде, земле и воздухе даже спустя десятилетия, делая зону поражения полностью непригодной для жизни.

– А зона поражения – это сколько?

– До первого применения сказать точно сложно…

– Территория Сен-Маркуса соотносима с её масштабами?

Захария кивнул, вглядываясь в лицо Старшей Матери с мрачной задумчивостью.

– Если оружие предназначено не для Суримы, – продолжала Бернальдина, – тогда, конечно, для нас. Удар, разумеется, должен прийтись по столице – мало того, что это уничтожит нас, как государство, Сен-Маркус ещё и находится от неё достаточно далеко, чтобы не ощутить на себе неприятных последствий взрыва. Пока всё верно?

– В общих чертах. Сильные ветра могут принести остаточные яды, но в целом Вы угадали планы Сен-Маркуса.

– Угадывала бы я, если бы в них была хоть какая-нибудь глубина. Маркусовцы очень прямолинейны, – она говорила это чуть ли не с восхищением. – Так что же, получается, один взрыв… может прекратить войну, а?

– Грубо говоря, да.

Бернальдина молчала. Она смотрела на Хана так, будто перед ней было зеркало, и она любовалась в него. «Красивая, но пустая», – подумал разведчик.

– Захария, одно затяжное молчание я могу простить, но два?

– По-моему, Ваша мысль была вполне законченной.

– Я сказала, что взрыв может прекратить войну, но не уточнила, какая сторона при этом выйдет победителем.

– Это очевидно, – Захария несколько раз моргнул и усмехнулся.

– Ну как же! Если у маркусовцев уже есть такое оружие, почему же они не применяют его? Стало быть, они до сих пор не уверены в его готовности – ещё бы, удар такой силы! Малейшая погрешность может привести к катастрофе. Но сколько ещё они планируют заниматься разработкой этого оружия? Год, пять лет, десять? А сколько из этого времени им будет выгодна война с Суримой, на которую обращено всё внимание нашей страны? Да и Земли-то не особо стремятся завершить войну, Вы не заметили?

– Я до последнего сомневался, но убийство Ребекки Ильонне дало понять, что Вы правы. Не поймите меня неправильно, Ребекка не была святой, но… впрочем, это неважно.

– Вот именно. Суть в том, что обе стороны играют в поддавки, преследуя собственные цели, а страдают простые люди. Даже дети.

На мгновение в глазах Захарии проскользнуло искреннее беспокойство, почти страх, но тут же, как по щелчку, вернулось спокойное безразличие.

– Первая Мать призывает нас стойко переносить выпавшие на нашу долю страдания, – Бернальдина сцепила пальцы. – Но это не всегда значит молча терпеть. Когда на нашу Создательницу обрушилось Великое Горе, она едва не потопила Земли в океане своей боли.

– Я понимаю, что это дело привычки, но не могли бы мы обойтись без проповеди?

– Иногда ощетиниться в ответ на жестокость – и есть стойко пережить трудное испытание. Именно поэтому каторжники, основавшие Сен-Маркус, не согрешили против Первой Матери.

– Ясно, ближе к сути не получится…

– Запустите оружие прямо на заводе.

Бернальдина пожала плечами, будто только что сказала сущую повседневную мелочь. Глаза командующего разведкой округлились.

– Но…

– Оружие ещё не готово, это очевидно. Значит, запустив его сейчас, мы получим полную катастрофу в землях каторжников.

– Разве Вы только что не говорили о предосторожности? Мы не знаем, какие последствия будут у взрыва.

– Вам-то какая разница. До Суримы ударная волна не дойдёт ни при каком раскладе. А значит Ваши родные и близкие – настоящие, я имею в виду – будут в безопасности.

Хан хватал ртом воздух. Жрица добралась своими речами до струн его души, которые до сих пор никому не удалось потревожить.

– Но ведь… если я запущу… Взрыв произойдёт мгновенно.

– Вы хотите пожертвовать жизнью Ваших близких ради физической возможности их увидеть?

– Нет. Нет. В пучину… тьму… Пошло оно всё! Я сделаю это, Бернальдина.

«Он сделает это», – не осталось сомнений у Старшей Матери, когда она заглянула в полные злобной решительности глаза.

– Зир! Зир! Победа!

Дверь бункера со всей силы распахнулась, и в затхлую комнату ворвался Петценд… кажется, Петценд. За шесть лет в голове Правителя стёрлись последние блёклые очертания советников.

Петценд налетел на Правителя, крепко пожав ему руку и придержавшись второй за предплечье.

– Что значит «победа»? – Правитель ответил так холодно, будто вообще не услышал советника.

– В Сен-Маркусе катастрофа: взорвался завод с их новым оружием. Город уничтожен, ядовитые пары заполняют воздух! Солдаты массово сбегают с поля боя, они уже достигли пролива.

– Что значит «сбегают»? Почему вы даёте им уйти?

– Зир, число погибших в Сен-Маркусе невозможно подсчитать. Они морально уничтожены, и их будущее тоже уничтожено: их водоёмы, почва и воздух ещё не скоро очистятся от…

– Кто давал распоряжение прекращать боевые действия, я не понимаю? Мы ставили своей целью полное уничтожение каторжников, а оно невозможно, пока… А вы пустили их по проливу в нашу сторону!

Петценд только сейчас заметил, что всё ещё сжимает холодную ладонь Правителя, и отпустил её.

– Правитель, они не…

– Чем вы думали? Убить всех, ни один ублюдок не должен добраться до своей поганой родины!

– Но…

– Выполняйте! – рявкнул Правитель.

Петценд отшатнулся, застыл на мгновение, после чего отрывисто поклонился и вышел из бункера, оставив дверь открытой. Даже сквозь узкие прорези в маске он мог видеть стеклянный взгляд Правителя: вряд ли тот вообще осознавал, какой приказ отдаёт. Петценд никогда не считал себя сведущим в вопросах веры, но сейчас почему-то подумал, что, возможно, очки были даны Правителю, чтобы другие не видели этот безжизненный взгляд.

Часть третья. Охлаждение. I

Лишь когда гонец принёс вести о полном истреблении солдат Сен-Маркуса, Правитель почувствовал облегчение и смог порадоваться победе. К тому времени он уже мог выходить из бункера, но пока не уезжал далеко. После новостей он сразу скомандовал собирать экипаж обратно во Дворец.

Правитель прильнул лбом к прорезям в карете, с жадностью всматриваясь в мелькавшие клочки земли. С жадностью ли? Уезжая в бункер, Правитель испытывал разочарование от того, каких мерзких людей может породить земля, по которой он едет. Он не хотел происходить от этой земли. Теперь же он возвращался с ощущением, что эта земля его. Его по праву, по какому-то высшему закону, и потому он не мог смотреть на неё с жадностью. Жадность предполагает, что предмет можно потерять, но Тормантские Земли будут принадлежать Правителю, пока он… Хотя почему же «пока»? Уйдя к Первой Матери, Правитель сохранит за собой право владеть этими землями, как тысячи Правителей до него. Однако в отличие от всех них, Пятьсот Шестьдесят Шестой своё право заслужил.

Шесть лет он принимал сложнейшие решения, даже не задумываясь об их сложности. В хорошем смысле «не задумываясь» – чувствуя душой, как стоит поступить. Он исполнял свой долг перед Советом, перед народом, перед Землями и Первой Матерью, исполнял так, как было задумано самой Тормантой. Мысль о том, что его слова – даже не поступки, лишь пару строк на бумаге или фраз в дверную щель – изменили ход истории, даже не будоражила его. Всё так, как и должно быть. Наконец-то. Правитель ждал, чтобы это чувство укрепилось в нём, с тех пор как Бернальдина произнесла его имя на трибунале.

– Вы что, вообще здесь не убирали? – криво усмехнулся Правитель, осматривая стены Дворца. Он быстро отогнал мысль, что усмешка далась ему тяжело, будто лицо закостенело. «А оно закостенело – за шесть-то лет», – тут же подумал государь.

– Как можно, Правитель? – непринуждённо, почти по-дружески хихикнул Антоний.

– Да шучу я. Это шутка. Что непонятного?

– А-а, я так и подумал! – казначей помахал указательным пальцем в воздухе.

Правитель был удивлён увидеть на ближайшем собрании Леоне. «Я думал, ты отдохнёшь хотя бы недельку», – похлопал советника по плечу государь. Он отказался сидеть за столом, сказав, что насиделся за шесть лет в бункере, поэтому вальяжно расхаживал по залу.

– Ну, раз ты всё равно здесь, – продолжил Правитель, пройдя до генерала Релле и впившись пальцами в его плечи. – У меня объявление. За доблестное поведение на поле боя и заслуги перед родиной я назначаю Леоне новым генералом армии и дарую звание старейшины Совета. Я ожидаю, что все вы станете относиться к Леоне с подобающем для его новой должности уважением. Ну а ты, Релле, займёшь должность начальника полиции. Надо было выполнять свою работу, а не отсиживаться во Дворце! Старейшиной ты, разумеется, не станешь: это позорное назначение, правильно я говорю, старейшины? Не примете в свои ряды бездельника?

Лишь Антоний протянул тихо: «М-м, да», – и то как-то неловко отводя взгляд.

– Да и пожалуйста, – пробубнил Релле и рефлекторно потянулся к карману камзола, когда вдруг вспомнил, что табак было запрещено проносить во Дворец. – В смысле благодарю за назначение, Правитель. Теперь у меня будет время обдумать своё поведение.

Правитель удовлетворённо кивнул.

***

Снова оказаться среди людей, слышать их голос, видеть их реакцию на твои слова… Правитель даже не думал, что скучал по этому. Теперь живое внимание пьянило его, продляя радостный шлейф от победы. Он стал чаще шутить, позволял себе больше вольностей в общении – чего, возможно, не замечали обычные люди, но сам государь знал, что только теперь полностью раскрепощён. После победы над вероломным врагом, казалось, в этом мире не осталось ничего невозможного.

Поэтому, когда советники объявили Правителю, что ему предстоит выступить с речью перед народом – с балкона того же театра, где он делал объявление о войне, но теперь не в тайне от Совета, – он остался совершенно спокоен, несмотря на шесть лет изоляции.

С самого начала Правителю показалось странным, что по дороге он не слышал радостно-взволнованных возгласов толпы. Он представлял себе торжественное шествие от Дворца до театра с разбросанными цветами, флажками, народом, скандирующим слоган войны: «Знамя победы, знамя порядка и силы Торманты!». Вместо этого – тишина, словно ехали на траурное событие. Правитель даже сказал об этом сопровождавшему его советника по просвещению, на что тот лишь пожал плечами и начал сосредоточенно высматривать что-то в прорезях в карете.

К театру подъехали со служебного двора, чтобы Правителю никто не мешал войти внутрь. Уже стоя у дверей балкона, государь услышал долгожданный гул тысяч голосов. Он улыбнулся и протянул руку советнику по просвещению, чтобы взять у него очки. Это была инициатива самого Правителя – выйти в очках и ещё раз триумфально снять их на глазах у толпы.

Правитель развалисто вышел к перилам балкона и вскинул руки, готовясь купаться в ликованиях. Народ оживился, тут и там слышались отдельные пронзительно громкие вскрики. Правитель не видел лиц людей из-за очков. Он улыбнулся во все зубы.

– Мои преданные торманцы! Чувствуете ли вы сегодня, как гордится вами Первая Мать? Вы имеете полное право купаться в лучах её благословения, вы заслужили это! Шестилетняя борьба с угнетателем окончена, – Правитель набрал воздух, готовясь продолжить речь, когда понял, что забыл порядок того, что хотел сказать. Не снимая улыбки с лица, он быстро заговорил. – Сегодня не только Земли, но и весь здравомыслящий мир благодарен вам за ваши подвиги. Вашими стараниями…

Стук с правой стороны балкона отвлёк Правителя. В следующее мгновение из-за перил показалась бледная женская рука, затем копна рыжих волос, и вот уже рядом с Правителем стояла, искривив спину вбок… Правитель мог поклясться, что знал эту женщину.

– Убийца! Душегуб! – к женщине сразу подскочила стража, но та рванулась так резко, что Правитель вздрогнул.

Очки слетели на пол. Раздался звук треснувшего стекла. Снова взглянув на женщину – нет, она была ещё совсем молода, хоть её сгорбленная фигура и говорила об обратном; это была девушка, – государь узнал её. Сальвия. Танцовщица и борец за права народа, которая показала Правителю истинное положение дел в Тормантских Землях, в отличие от использовавшей его Бернальдины.

Рыжеволосая девушка вцепилась в тугую броню стражников и смотрела на Правителя так, будто перед ней был труп животного, который она собиралась освежевать. Догадалась ли она, что её тайный спутник всё это время был главным вершителем судеб Земель?

– Как ты посмел? – Сальвия так надрывно кричала, будто сама была загнанным зверем, почти рычала. Она обнажила не только зубы, но и тёмные дёсны. – Сестрёнка… Она мертва из-за тебя! Ты убил её этой войной! Думал ты о лечении больных, о нуждах твоего народа – нет! Ты способен только чужую кровь лить. Так будь же ты проклят, и чтоб ты сдох…

Стража увела девушку за двери, и тут же послышался глухой удар и крик боли.

Правитель смотрел ей вслед, хмурясь и раскрыв рот. Ненависть – если так всё ещё можно было назвать то невозможно сильное чувство, которое так и лилось из её рта – этой девушки была такой искренней, но с чего, с чего ей так думать?

Правитель медленно повернулся к толпе. «Должно быть, она была сумасшедшая», – говорил он сам себе и пытался найти подтверждение в ликующих лицах своего народа. Народа, который он защищал. Шесть лет в войне и два года до этого. Он защищал, он положил на это все силы – в этом и была его жизнь.

– Они ведь знают об этом? – Правитель по привычке произнёс свою мысль вслух.

Разбитые очки так и лежали на каменном полу, и теперь, без них, Правитель видел перед собой картину более отчётливую. То, что казалось ему оживлённым движением, танцами, на самом деле были потасовки. Тут, там… Восемь, может, десять, может, двенадцать кучек людей. Где-то вмешивалась полиция, где-то люди дрались между собой. Те, кто был ещё хоть как-то заинтересован в происходящем на балконе, вздымали в воздух кулаки. Не в победном жесте – их лица были искажены злобой. Кто-то из самых передних рядов кинул в сторону Правителя, кажется, жестяную банку, но та даже не стукнулась о бортик балкона, а просто упала рядом.

Правитель окинул недоумевающим взглядом площадь, на которой собрался народ Тормантских Земель, но не его народ…

– Я весь ваш, деяния мои для вас, поэтому они и ваши…

Он сказал это достаточно громко и твёрдо, чтобы слышали все, но не стал продолжать. Хотел просто вернуться к заготовленной речи, как ни в чём не бывало, или объяснить, сколько для него значит его должность, но не нашёл сил. Резко захотелось просто замолчать и уйти. Так Правитель и сделал, но ушёл не порывисто, обиженно, а с той же величественностью, с какой вышел к народу. Очки так и лежали на холодном каменном полу, окружённые осколками собственных стёкол.

– Пока я управлял страной из запертого бункера, вы не могли даже народу объяснить, ради чего мы сражаемся? Вы настолько тупы?

Наедине с Советом Правитель уже не сдерживал себя. Он кричал, а венка на его виске вздрагивала.

– Достопочтенный зир, – первым – никто уже не удивлялся – нашёлся Антоний, – то, что случилось на балконе, без сомнений было заранее спланированным выступлением. Маркусовцы, почувствовав приближающееся поражение, усилили действие своей разведки. Они морочат людям голову, пороча Ваше имя.

Казначей пристыжённо замолчал, стоило Правителю посмотреть на него. Это был строгий, высокомерный взгляд не под стать двадцатисемилетнему мужчине.

– Даже если этот лепет – правда, вы что, не могли пресечь эту диверсию? – он подошёл к Антонию и одним движением снял маску с его лица. Полный, курносый мужчина с маленькими зелёными глазками вздрогнул и беззащитно прижал пухлые руки к лицу. – Может, если бы вы хотя бы раз раскрыли глаза, вы были бы способны сделать хоть что-то полезное?

Леоне спокойно, но в то же время стремительно вышел из комнаты, и это внезапно остудило Правителя. Он отпустил остальных, махнув рукой.

II

Правитель отказывался верить в пустые отговорки Антония. В каждом слове казначея звучала фальшь, а сама догадка больше походила на бред умалишённого. Правитель хорошо знал свой город: он исходил его под покровом ночи вдоль и поперёк.

Беда была в том, что именно «исходил». В прошлом. Шесть лет минуло, столица должна была измениться. Не могла не измениться после потрясений войны. Пора было исследовать город вновь.

Государь дождался ночи – он с удивлением заметил, что это далось ему нелегко, ведь в бункере время имело особый ход – и вошёл в ванную комнату. Здесь уже было чисто, потому что Правитель чуть ли не первым делом по возвращении во Дворец распорядился принять ванну. Пятьсот Шестьдесят Шестой привычно опустился на колени и заглянул под ванну, нащупал влажную кнопку, нажал её. Панель на полу не двигалась. Вообще. Правитель нажал ещё раз, потом ещё. Она не была сломана – её вообще будто никогда не существовало. Правитель начал судорожно двигать панель; рука соскальзывала с плотного слоя плесени. Государь даже ударил кулаком по полу и рыкнул.

Он в бессилии сел на пол. Проход ведь точно был, не могли померещиться Правителю целых два года вылазок. С Бернальдиной… «Наступит день, когда ты захочешь вернуться – ты не сможешь». Слова вспыхнули в голове так ярко, что на секунду виски пронзила боль.

Злоба на – прошло шесть лет, а это слово всё ещё казалось чужим – мать заполонила разум, но тут же какая-то сила будто обрезала связывающие путы. В ту роковую ночь государь решил, что будет жить без Старшей Матери – что же изменилось теперь? Изменилось, конечно, многое, но в лучшую сторону, ведь теперь за плечами Правителя были годы войны. Выбраться из Дворца для него не составит труда.

Не составило. Это оказалось даже проще, чем думал Правитель. «Тысячи лет это место было настолько отрезанным от внешнего мира, что никому здесь даже не приходит мысль о побеге», – догадался он. Стража действительно несла караул полусонно, не доходя до предписанных точек. Правителю даже не пришлось прятаться по тёмным углам.

Улицы смертельно пустовали… Раньше такого не было. Мало того, что не видно было ни одной живой души, сам воздух, казалось, застыл, и Правителю приходилось медленно продираться сквозь этот липкий туман. Наконец, где-то совсем вдалеке послышался звон разбитого стекла и короткий вскрик. Затем – снова гнетущая тишина, будто звук стыдился нарушать её.

Правитель ускорил шаг, но очертания домов тянулись донельзя медленно. Он шёл по едва знакомым улицам. Куда – сам не знал и не хотел знать. Продуманные решения остались во Дворце, сейчас Пятьсот Шестьдесят Шестой хотел действовать исключительно с помощью интуиции.

Ему не нравилось, впрочем, что интуиция вела его к Собору Первой Матери. В такую минуту позорно приползти за помощью к той, что так жестоко предала его доверие… Нет, это было невозможно, недопустимо.

Правитель резко свернул в случайный переулок и обнаружил, что зашёл в тупик. Он с досадой поднял голову на явно новую кирпичную стену.

Два глаза, смотрящие слегка в разные стороны, абсолютно пустые, животные, стеклянные. Первое, за что зацепился взгляд Эона, и то, к чему он возвращался снова и снова. Глаза смотрели вверх, словно их хозяин получал несказанное удовольствие, но в то же время почти потерял рассудок. «Хозяин» – двадцатисемилетний мужчина с коротко остриженными пшеничными волосами и прямым носом, в сером мундире на чёрных пуговицах. Мундир был разорван на груди большими неаккуратными кусками. Мужчина сжимал руками с кривыми когтистыми пальцами маленькую фигурку человеческого тела. Мундир, руки, само тело – всё было покрыто кровью. Тёмной, грязной кровью, разбрызганной во всех направлениях. Она стекала ручьём изо рта мужчины, жадно открытого над головой человечка. Сам маленький человечек сопротивлялся, упирался, извивался, но явно не имел никаких сил, чтобы бороться с гигантской фигурой… Нет. Нет, нет! Этого не могло быть. Нет. Нет.

Это был Эон.

Эон держал в руках маленького, но явно живого человека. Эон уже откусил его плечо, оно небрежно болталось почти отдельно от тела, и из него билась кровь. Кровь, впитавшаяся в разорванный мундир Эона; кровь, оставшаяся на его пальцах со звериными когтями; кровь, которую глотал Эон, заходясь в очередном приступе бешеного удовольствия.

Правитель дрожал так сильно, что пальцы свела судорога. На пальцах есть когти? Правитель вытер пальцы о штаны, зажмурился, споткнулся. Дыхание перехватило, зубы неистово стучали друг о друга. Выдавив прерывистый вздох, Правитель продолжил бежать прочь из переулка с рисунком. Рисунок, рисунок, это был всего лишь рисунок!

Это был первый раз за восемь лет, когда Правитель увидел себя со стороны. Откуда он мог знать, что не был… Таким?

Правитель резко сел на кровати, промаргиваясь.

– Сон… Сон, сон, сон. Это был сон.

Конечно, сон. Иначе он не проснулся бы в своей постели, под одеялом, в ночной рубашке. Последнее, что Правитель помнил из этого кошмара – как он, спотыкаясь, бежит из переулка. Два этих факта довольно ясно давали понять, что ночью Правитель никуда не выходил и ничего не видел.

В комнату вошёл Мирроу. С тех пор, как Правитель вернулся во Дворец, портретмейстер пребывал в крайне напряжённом настроении, что было заметно даже сквозь маску. Сегодня к его дёрганным движениям прибавилась тревога, но такая, мягкая.

– Как себя чувствуете, Правитель? – а в голосе та же отстранённость, что и всегда.

– Как обычно проницателен со своими вопросами.

– Ничего не болит?

– Для масочного, – Правитель почти ткнул пальцем в прорезь для глаз в оранжевой маске, – ты уж слишком наблюдательный.

Но Мирроу, не обращая внимания на выпады Правителя, весьма уверенно потянулся к правой руке государя, повернул её и закатал рукав. Правитель увидел у себя ниже локтя продолговатую ссадину и нахмурился.

– От…

«Нет, так лучше не спрашивать», – тут же подумал он. Мирроу достал из кармана на поясе тюбик с мазью, выдавил немного себе на палец и мягкими движениями втёр в рану.

– Вам лучше прийти в Зал пораньше, чтобы перехватить Леоне до начала собрания, – видя смятение на лице Правителя, портретмейстер добавил. – Насколько я понимаю, кроме него никто больше не видел Вас лежащим у какого-то тоннеля в городе.

Внутри всё рухнуло. Значит, не сон.

Правителю удалось застать Леоне одного до собрания и наскоро попросить не распространяться насчёт увиденного ночью, на что новоиспечённый генерал лишь добродушно и с пониманием кивнул.

Тут к собеседникам присоединился казначей Антоний, развязно приобняв за плечи Леоне.

– О чём сплетничаете?

Леоне высвободил плечо и ушёл за своё место, а Антоний в замешательстве застыл. Воспользовавшись этим, Правитель спросил:

– Антоний, а… До меня дошли слухи, что по всему городу присутствуют, м-м-м, графические изображения… сомнительного содержания. Порочащие моё имя. Только не начинай снова про сен-маркусовскую разведку, это бред!

– Это и не разведка, зир! Это старые рисунки. Когда Вас укрыли в бункере, народ оправданно заволновался. Начали сомневаться в успехе нашей операции. Но всё это ушло, как только Вашими стараниями наши войска разбили противника! А стены… Во время войны как-то не до стен было. Всё смоем, Правитель, не извольте беспокоиться.

Встав во главе стола, Правитель резко ощутил прилив усталости, непонятно откуда взявшейся. Ещё с утра государя одолевали сомнения насчёт того, стоит ли проводить сегодня собрание, но он решил преодолеть слабость. Теперь же понял, что не может. Как будто последние шесть, может, даже восемь лет разом навалились на плечи, и сил терпеть этот груз уже не было.

– У кого-то есть срочные вопросы? – Правитель потёр переносицу.

Ответом была тишина; некоторые советники помотали головами.

– Тогда я считаю нецелесообразным тратить наше время здесь, за разговорами. На сегодня я отменяю собрание, но завтра всех жду.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

В покоях Правителя всё ещё был Мирроу. Он сидел на кровати и перебирал бусины на шнурках для штор. Без маски. Правитель впервые увидел лицо того, кому прежде было дозволено видеть лицо самого Правителя. Под маской оказался неприметного вида мужчина с зернистым лицом, крючковатым носом, редкими бровями и серыми глазами. На лице его застыло спокойствие, он улыбался уголками губ. Когда портретмейстер поднял глаза на Правителя, он даже не дёрнулся, чтобы потянуться к маске.

– Что-то забыли, зир? – не отрываясь от бусин, спросил он.

– Нет. Я распустил на сегодня собрание. Хочу отдохнуть.

– В таком случае не буду Вам мешать, – Мирроу отложил бусины на сундук у кровати, медленно поднялся с места и взял в руки маску. – Вы же этот отдых заслужили.

Будь на Мирроу маска, Правитель не заметил бы ничего подозрительного. Но глаза портретмейстера наполнились почти открытой злобой.

– Что это значит? – нахмурился Правитель.

– Это значит, что сейчас Вам правда нужно отдохнуть.

– Не увиливай, Мирроу! Что ты хочешь этим сказать?

– Прошу прощения, Правитель, мне просто не дано понять, какого рода усталость появляется после составления военных указов.

– Вот тут ты прав: тебе не дано понять.

Портретмейстер пожал плечами, надел маску и вышел. Правитель не хотел признаваться себе, что предпочёл бы, чтобы Мирроу остался, несмотря на его последние, весьма неоднозначные слов. Побыть с кем-то – кто не носил проклятой маски! – просто посидеть рядом, хоть бы и в тишине… Правитель не знал, что душа его тянулась к чему-то подобному, а теперь, узнав, не мог ничего сделать – гордость не позволяла попросить Мирроу остаться. «Потом будет не легче, если сейчас дам слабину», – невесело подумал государь, опускаясь на кровать.

***

Всё же слова – нет, не слова, сама интонация – Мирроу задели Правителя, и он ещё не раз в следующие несколько дней мысленно возвращался к тому разговору. Когда неделю спустя портретмейстер снова пришёл к государю для утренних процедур, тот прямо спросил его, подойдя почти вплотную:

– Что ты думаешь о войне, Мирроу?

Оранжевая маска медленно повернулась к Правителю, и от одного этого жеста повеяло столь страшным холодом, что Правитель отшатнулся.

– Пафосная бессмыслица, я говорил уже. Шесть лет потраченного впустую времени, – спокойствие в голосе будто поддавалось мерному ритму напольных часов.

– Не только для нас. Маркусовцы тоже потеряли достаточно времени в этой борьбе!

– А ты?

Правитель даже хлопнул глазами, так ошарашила его эта фамильярность.

– Что ты себе позволяешь, Мирроу? Я Правитель Тормантских Земель и победитель узурпаторов! Проявляй почтение, когда говоришь со мной.

Мирроу молчал, пристально глядя на Правителя сквозь прорези в маске. Это лишь сильнее распаляло последнего.

– Бессмыслица, говоришь? А то, что они хотели заполучить в свои руки небывалую власть?

– А ты?

На этот раз Правитель проигнорировал дерзость вопроса и разозлился лишь на его содержание.

– Они были готовы ради своей цели сжигать города и деревни, рубить головы, разлучать семьи!

– А ты?

– Да и как таковой цели у них и не было – они делали это забавы ради, чтобы утолить свою жажду крови!

– А ты?

– Они… Они происходят из грязного рода, само их существование – ошибка!

– А твоё?

Правитель побагровел, сжал руки в кулаки и пошёл прямо на Мирроу.

– Моё происхождение тебя не должно волновать! Важно лишь предназначение: я был рождён для великой цели. Я положил жизнь на службу народу, без меня они пропали бы, погрязли бы в хаосе. Я исполнял лишь то, что было начертано мне судьбой…

Портретмейстер медленно отходил к двери, но Правитель продолжал наседать. Наконец, Мирроу выскользнул в коридор, и государь последовал за ним, но снаружи никого не оказалось. «Видимо, спрятался в одной из комнат. Трус. Низкий. Обычный».

Вечером Мирроу как ни в чём не бывало вошёл в покои Правителя с благовониями, которые тот полюбил после войны и затхлого бункера. Однако Правитель не забыл, как портретмейстер оскорбил его; он вынашивал обиду весь день, отчаянно пытаясь найти Мирроу, но того будто рекой смыло. И вот – стоит.

Правитель в один рывок оказался у своего подданного и со всей силы ударил его по щеке. Поднос с благовониями с грохотом повалился на пол. Мирроу попытался устоять на ногах, но тоже упал, придерживаясь рукой за стену. От удара маска слетела с его лица, обнажая побелевшее лицо и крупные, блестящие глаза. Он в недоумении поднял эти глаза на своего господина.

– Это за то, что посмел усомниться в моём решении, – проговаривая это вслух, Правитель ощутил новую волну злобы и стукнул портретмейстера по колену носком сапога. – Кем ты себя возомнил, Мирроу? Я Правитель! Воля нашей Создательницы в этих Землях и во всём мире, ей подвластном! Ты не смеешь даже думать о том, чтобы ставить себя наравне со мной, – ещё один удар, на этот раз по руке, с помощью которой Мирроу пытался подняться. – Грязный… – снова, – Никч…

Дверь распахнулась, в проёме показалась генеральская маска Леоне. Он лишь на мгновение задержал взгляд на Правителе, а затем сел возле Мирроу, помогая тому встать и одновременно ограждая от государя.

– В чём дело? – спросил генерал совсем тихо, обращаясь скорее к Мирроу. Но ответил снова Правитель.

– А, Леоне! Научи этого неблагодарного, как нужно разговаривать со ставленником божьим, а то его дерзость меня… беспокоит.

Мирроу натянул маску на лицо, но перед этим Правитель увидел стоящие в его глазах слёзы.

– Простите меня, зир, если обидел Вас. Однако я не понимаю, о какой дерзости речь, если я за сегодня не сказал Вам ни слова.

– И ты, бесстыжий, ещё имеешь наглость лгать? – от нового удара Правителя остановила лишь каменная фигура Леоне, вставшего на пути. – Я говорю о сегодняшнем утре, когда ты не только посмел вступить со мной в полемику о войне, но и бесцеремонно обращался ко мне на «ты».

Леоне с Мирроу переглянулись. Плечи последнего едва заметно напряглись.

– Сегодня утром… зир, я никак не мог говорить с Вами, потому что был… на встрече. С семьёй. Ле… Генерал Леоне может подтвердить.

– Это так, зир, – Леоне с любопытством наклонил голову. В его голосе не было ни упрёка, ни враждебности, лишь сочувствие. – Вы уверены, что это было сегодня? Может быть, наш портретмейстер позволил себе такую фамильярность, скажем, вчера?

– Нет, Леоне, я не… – Мирроу на секунду повернул голову к Правителю, будто сомневался, стоит ли ему говорить следующие слова, – у меня и в мыслях такого быть не могло. Неделю назад, да, было… я сказал, что не понимаю, какого рода усталость может появиться от ведения войны, но это всё! И у меня не было злого умысла, клянусь слезами Первой Матери!

– Ты врёшь, нагло врёшь! – Правитель чуть покачнулся. – Я помню! Я правда помню! – обратился он к Леоне. – Вошёл ко мне с утренним туалетом. Сегодня. Я спросил его, как он относится к войне, потому что помню этот разговор про усталость! Это не один и тот же разговор!

Двое советников лишь молча смотрели на Правителя, давно перешедшего на срывающийся крик. Наконец, будто очнувшись от гипнотизирующей дымки, Леоне вздохнул, рукой подтолкнул Мирроу к выходу и положил её на плечо Правителя.

– Вам нужно поспать, зир. Вы явно утомились, и это серьёзно. Я сейчас же пошлю за Зигмундсоном.

– Какой сон, генерал, это не было сном… – Правитель покорно отходил к кровати, куда вёл его Леоне. – Я же помню. Это было…

Когда пришёл Зигмундсон, Правитель продолжал утверждать, что помнит утренний разговор с Мирроу. Лекарь устало вздохнул, осмотрел глаза и рот Правителя и предложил дать ему спирт. Просто понюхать, «хотя, не будь он Правителем, горячительный напиток был бы самым верным решением. Ах, увы». Пузырёк со спиртом Правитель опрокинул, а затем заперся в библиотеке, сказав, что хочет отвлечься и почитать. Зигмундсон, пожав плечами, сразу отступил – на дворе стояла поздняя ночь, и, очевидно, врачевателю хотелось поскорее оказаться в постели.

Минул месяц с окончания войны. На родину вернулись отставшие солдаты, что стало очередным поводом для праздника. Правитель предстал перед стройными рядами военных и разрозненной толпой мирных жителей на главной площади, сказал – довольно скупо – несколько слов, дал начало празднику и вернулся во Дворец. С тех пор, как произошёл тот случай с Мирроу, государь пребывал в крайне мрачном и раздражительном настроении, и все во Дворце старались избегать поводов его ухудшить.

Правитель рано отправился ко сну и уже лежал, закутавшись с головой в одеяло, когда снаружи послышался… Взрыв. Совсем близко.

«Они добрались до нас, до святой столицы. Они выжили и пришли мстить. Как я мог не предугадать это…». Правитель вскочил с кровати и выбежал в коридор прямо в ночной рубашке.

– Стража! Стража!

Двое стражников тут же возникли из коридора соседнего крыла, однако шли они довольно неспешно, покачивая ружьями за плечами.

– Стража! – Правитель схватил воинов за предплечья. – Срочно созывайте Совет, срочно собирайте войска – Сен-Маркус напал на столицу! Они пробрались незаметно… мы думали, их всех перебили, но они, они тайно собирали второе наступление…

Дыхания резко стало не хватать, Правитель сгорбился, сильнее цепляясь за наплечники стражников. Один из них суетливо затоптался на месте.

– О каком наступлении Вы говорите, зир? Где?

– Вы не слышали, не слышали только что? Взрыв!

Правитель поднял голову, прислушиваясь. Тот стражник, что был или спокоен, или в полнейшем оцепенении, тоже повёл головой.

– Взрыв… А, Вы о салюте! Достопочтенный зир, нет, это не настоящий взрыв. Это в честь праздника стреляют.

Государь всматривался в белую маску с нескрываемым подозрением, если не сказать презрением, обнажив зубы. Он уже собирался сказать, что его слуга – предатель, однако тот добродушно указал на дверь покоев.

Все трое прошли к панорамному окну и стали наблюдать, как в небе взрываются буйные краски, искрясь, плавно опадая, шипя. Правитель хмурился. Он не мог объяснить почему, но для него эти цветастые пучки казались самым омерзительным, что есть на свете. Цвета – убогие, искры – остро-яркие, формы – кривые.

Правитель резко повернулся к стражникам и толкнул каждого из них в грудь.

– Убирайтесь! – рявкнул он. – И ни слова Совету, а не то вырву ваши грязные языки и повешу с ними во рту!

Стражники чуть не столкнулись в дверях, так спешили они вон из комнаты. Правитель бессильно опустился на край кровати, обхватив голову руками. Эти взрывы… были слишком… громкие. Голова будто одновременно раскалывалась и сжималась в тугих тисках.

– Вы первый Правитель, открывший лицо, это необходимо увековечить. Портрет – прекрасный способ запечатлеть Вашу персону в истории.

Правитель недоверчиво наклонил голову, глядя на пустой холст. Приведённый Леоне художник смотрел в пол и крепко сжимал в руках кисть, но всё же сказал что-то о качестве предыдущих своих работ. Правитель уже не слушал.

Сначала Пятьсот Шестьдесят Шестой просто не знал, куда деть руки, как сидеть неподвижно так долго и чем занять мысли, пока ждёшь, ждёшь, ждёшь… снова ждёшь. Будто не хватило пяти лет в бункере. Или шести?

Мысли начали клубиться и глумиться. Стоило Правителю сесть в кресло и застыть, на него тут же нападали то воспоминания, то вопросы, то новые, другие воспоминания, искажённые мучительными вопросами. Шум в голове становился невыносимо громким. Однажды Правитель резко оборвал сеанс, вскочив с места с истошным криком, и не прекращал кричать, пока к нему не привели Зигмундсона. Доктор устало вздохнул, под руку проводил государя до постели, и этого оказалось достаточно, чтобы шум стих. Простое прикосновение, чтобы показать, что Правитель пока ещё живой человек.

Правителю удалось уснуть, но ненадолго. Среди ночи он проснулся. Не мог лежать – встал, пошёл бродить по коридору. И там увидел тот самый портрет. Разве он был готов? Было темно, не приглядеться, но всё-таки это больше походило на эскиз.

Только глаза… Глаза. Разве у Правителя были такие глаза, разве у Правителя могли быть такие глаза? Государь не видел себя восемь с половиной лет… Восемь с половиной. Конечно, он мог выглядеть как угодно, но эти глаза… Это были не его глаза. С портрета на него смотрел юноша, который никогда не жил во Дворце, не имел власти, не носил груз ответственных решений, не привёл целую страну к победе в войне! В этих глазах сверкал блеск, безмозглое веселье и озорство. Это не были глаза Правителя, не могло у него быть таких глаз!

Стража Дворца прибежала на шум и нашла Пятьсот Шестьдесят Шестого стоящим на коленях, а в руках он сжимал бумажные обрывки. На первом в истории портрете Правителя не хватало глаз.

III

До войны Правитель точно не делал столько объявлений с балкона. «Конечно, я понимаю: люди растеряны после стольких потрясений. Им нужно указать путь». От этих мыслей в горле застревал ком, потому что вместе с этим совершенно не хотелось выходить на этот балкон, где Правителю дали пощёчину, когда он ждал благодарности, заслуженной благодарности. Теперь каждый раз, когда он выходил на этот проклятый балкон, он думал, чего ещё ожидать от вверенного ему народа. Вверенного, но, видимо, потерянного. Разозлит ли это Торманту? А может, гнев народа и был Её гневом?

– … Осн… основанный двенадцать лет назад…

– Не двенадцать, Правитель, тридцать четыре, – раздражение в голосе Антония превышало доступные границы в разговоре с Правителем.

– Тридцать четыре. В здании тюрьмы…

– Какой тюрьмы!

Старейшина переглянулся с подошедшим Зигмундсоном; взгляд доктора вонзился в государя. Лёгкое шевеление губ выдавало работу мысли.

– К слову, уже некоторое время я работаю над проектом, – Зигмундсон говорил так, будто был наедине с Антонием. – Думаю, я готов его представить. Это новое лекарство; в его основе – обезболивающее, которое использовали во время войны для быстрых операций. Однако моё новое изобретение снижает душевную боль. Человек принимает его и приходит в состояние спокойствия.

– М, что весьма пригодилось бы в условиях, когда человеку необходимо выступать перед народом, а у него во рту каша, – закивал Антоний, с презрением отвернувшись от Пятьсот Шестьдесят Шестого.

Правитель помнил, как стоял перед дверями балкона, а затем – как лежал на своей непомерно огромной кровати. Что-то кольнуло его в сгиб на локте, но было не больно. Наверняка божественное наказание будет ощущаться больнее.

А затем мысли о гневе Торманты, о том, что ждёт его на балконе, о том, что и когда он сделал не так, испарились в белом облаке.

К сожалению, облако рассеялось, обнажая те же мысли, снова и снова. Правитель, кажется, видел над собой пару масок, пока облако не накрыло его ещё на… День? Неделю?

Всё это время Правитель должен был как-то жить, а он помнил лишь мельчайшие обрывки: как его сажают за обеденный стол, как кто-то гуляет с ним в саду, а над головой облака. Облака сменялись туманом, туман – волнами, волны – лесом, но всё это было уже в сознании Правителя. То и дело спасительное белое облако возвращалось, но с каждым разом исчезало всё быстрее.

Правитель ясно помнил, как стоял у своего огромного окна и не видел, что за ним. Он смотрел на стекло. Если разбить его, будет остро, очень остро. Будет больно, но потом уже не будет.

Но нет, больно будет ещё множество раз, потому что от разбитого стекла с красными уголками Правителя оттащили. Здравствуй, облако.

На следующий день на окнах появились решётки. Ещё через день сняли дверь в ванную комнату, и Правитель не мог даже справить нужду, чтобы за ним не наблюдали.

Ему всё ещё оставляли выбор трапезы, и он, вспомнив где-то на корочке сознания, стал просить самую жирную и острую еду. Жир осядет на стенках кровяных сосудов, закупорит их, и сердце остановится на сладостное «навсегда». Зигмундсон настоял, что Правителю – самому важному лицу государства! – необходима особая диета, чтобы не осквернять его святое тело противной пищей. На завтрак, обед и ужин стали давать пресную серую кашу. Когда Правитель даже жевать мог с трудом, кашу смешивали с водой.

Ноги то и дело подкашивались, и специально для Правителя сделали особые подпорки, которые больно впивались в кожу даже сквозь мундир. Впрочем, надобность в этом приспособлении вскоре пропала, потому что Правитель перестал даже вставать с постели. Какая разница, что не было двери в уборную – Правителю стелили пелёнки.

Он. Всё. Видел. Может быть, чуть со стороны, будто его тело существовало отдельно от разума, но разум там ещё был, что бы ни говорили советники. Глубоко в сознании Правитель понимал, что лекарство Зигмундсона вводит его в состояние полубреда; что во Дворце делают всё, лишь бы государь не покончил с… нет, не с собой, у него уже не было себя. Но с тем, что стало с его жизнью. Хотя и жизнью это назвать было нельзя, и даже существование казалось слишком сильным словом. Правитель видел, что стал мясным мешком, вещью, которую бросали из комнаты в комнату в каком-то забвенном ритуале – когда уже не удобно и нет никакого желания, но по привычке не можешь остановиться.

Кончики пальцев едва шевелились. Мирроу менял пелёнки. Может, заговорить с ним? Заговорить с ним, заговорить с ним, заговорить с ним! Правитель пытался.

– М… м-м…

Плечи Мирроу вздрогнули так, как бывает перед приступом тошноты. Это не было бормотанием – это были истинно животные звуки. Так не может «говорить» кто-то, у кого есть сознание, пусть Правитель пока и выглядел, как человек.

Пусть Торманта заберёт его! Пусть Торманта заберёт его, пусть Торманта заберёт его, пусть Торманта заберёт его, пусть Торманта заберёт его пусть Торманта заберёт его пусть Торманта заберёт его пусть торманта заберёт егопустьтормантазаберёт его…

Эпилог

После дождя земля была сырая, поэтому лопата легко погружалась в неё. Садовник не привык копать такую большую яму и быстро устал. Опёрся на свой верный инструмент, да вот рука соскользнула, и деревянная рукоять стукнулась о то мягкое, что было завёрнуто в ткань.

– Твою ж…

Садовник поднял лопату и брезгливо отряхнул её.

А когда дело было кончено, садовник докурил сигарету и бросил туда же, в яму. К Пятьсот Шестьдесят Шестому Правителю, которого, кажется, звали Эон, но которого запомнили как «тот, при ком была война». До ритуала Низложения оставался один год.