Обложка Краткий бенефис

Краткий бенефис

Undead Bird

0% прочитано
Стандартный
Undead Bird

Краткий бенефис

Глава 1

Утро. Конец первой пары. Школьный коридор. Минутная стрелка вновь приближалась к половине одиннадцатого.

Мы шли неторопливо, перемена только началась.

— Сегодня контрольная, да? — я с досады почесал затылок.

Она обратила ко мне сочувственный взгляд:

— Подготовился?

— Не-а. А ты?

— Я подготовилась.

— Значит, дашь списать!

— Вот фигушки.

— А женой моей будешь?

— Нет.

— Ты обязана выбрать одно из двух. Иначе лишишься привилегий главной героини.

— Такого я допустить не могу...

В непринуждённых чертах её нахмуренного личика я заметил усердную работу мысли.

— Ну так что, каков твой выбор?

— Дам тебе списать первую часть теста.

— А как же свадьба?

— Это без вариантов.

— Ну может тогда хотя бы первую и третью, а?

— Ты так уверен в том, что напишешь без подготовки вторую?

— Два — моё счастливое число.

— Судя по твоему табелю успеваемости, это действительно так.

Эта своенравная умница — моя одноклассница, лучшая подруга, а также будущая невеста. И пусть у неё хватает наглости это отрицать, высшими силами уже было предопределено, что после выпуска нам суждено обменяться клятвами перед алтарём. Мы знакомы без малого тысячу лет. Сегодня самый обыкновенный день. Я сказал «обыкновенный»... Хотелось бы, чтобы он был именно таким. Если честно, я его ненавижу. Потому что сегодня с ней случится несчастье.

Я остановился у окна и потянул её за краешек рукава. Она обернулась.

— Хочешь, угадаю твою следующую фразу?

— Хочу. Угадывай, — у неё в глазах промелькнул огонёк задора. Обожаю, когда она проявляет интерес к моим выдумкам.

Я как мог надул губы и попытался сымитировать её по-утреннему ворчливый тон:

— «Ух, как же я проголодалась! Животик так и урчит... Малюсенький тостик с яйцом на завтрак совсем не удовлетворил мой царский аппетит. Да, мне нужно следить за фигурой. Но если я буду мало кушать, мой желудочек продолжит бунтовать против меня. Как сложно быть женщиной!»

Она приоткрыла рот и уставилась на меня округлившимися глазами.

— Жуть. Иногда ты меня реально пугаешь. Когда это ты научился читать мысли! Ты что, по пути в школу встретил волшебника?

Шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть. Ровно столько раз я повторял этот злополучный день. Наверное, я влюблён в эту девушку до беспамятства, раз уж до сих пор не опустил руки или, чего доброго, не поехал умом.

Я молча подхватил одну из длинных прядок, струящихся по её плечам, и стал наблюдать, как из раскрытой ладони один за другим ускользают лоснящиеся кончики волос. Она уловила перемену в моём настроении и, не ведая причин, принялась нетерпеливо тыркать меня в бок краешком учебника.

— Скажи, — ко мне во взгляд закралась юношеская нерешительноть. — Что мне сделать, чтобы ты была счастлива?

Бровки у неё вновь нахмурились. Она глубокомысленно помычала, а затем изрекла:

— Накормить меня. Желательно здоровой, сытной и низкокалорийной пищей.

— А если серьёзно?

Немножко сбитая с толку, она продолжала с подозрением воспринимать неожиданную во мне перемену, но от своей привычной манеры отступать не собиралась.

— М-м... Стать кем-нибудь значимым? — у неё в словах промелькнул философский подтекст. — Когда ты имеешь значение в глазах окружающих, этот мир живётся намного проще.

Вот ведь выдумщица. Я улыбнулся этому невинному практицизму.

— Если стану, тогда ты выйдешь за меня замуж?

Она зажала учебник между грудью и подбородком и подняла глубокомысленный взгляд к потолку. Её неоднозначное хмыканье я истолковал не иначе как «обещаю подумать!»

Стараясь не подавать виду, чтобы не вызвать лишних подозрений в мечтательном гнёздышке её мыслей, в глубине души я горько и безнадёжно вздохнул. Наверное, как-то так себя ощущает безликая кукла, забытая в пыльном ящике с игрушками. Подозреваю, что ответа попросту не существует. В самой ткани этого мира кем-то непреложно прописано, что её жизнь оборвётся сегодня ровно в 10:47. Я посмотрел на часы — двадцать пять минут одиннадцатого. У меня в распоряжении каких-то жалких двадцать две минуты... Разве можно что-то изменить за треть часа? С тех пор, как я стал заложником этого злополучного цикла, у меня не осталось неиспробованных вариантов. Можно сказать, я отчаялся...

Мне на голову неожиданно приземлился учебник.

— Ты чего застыл как истукан? — недоверчиво хмуря носик, она потянула меня за щёку. — Скоро звонок. Пойдём. Не то опоздаем на урок.

На мгновение в её взгляде промелькнула укоризна.

— Хватит уже витать в своих неприличных мальчишеских фантазиях.

— Поражаюсь твоей проницательностью. Видишь меня насквозь, — я принял вид последнего бесстыдника. — Я как раз размышлял о том, какого цвета твоё нижнее бельё.

— Белое, — невозмутимо ответила она. — У меня нет другого. Я закупаюсь в супермаркете. Разочарован?

— Ничуть. У тебя очаровательный вкус!

Моё искреннее признание не возымело успеха. Даже такая повседневная шутка не смогла полностью стереть с моего лица признаки напряжения, и от неё это не укрылось.

Перемена почти закончилась. Время неотвратимо продолжало свой ход. Она неожиданно ойкнула — это я, не удержавшись, непроизвольно схватил её за руку.

— Ты это чего?.. — на меня уставились два взволнованных огонька.

— Давай не пойдём на урок... Всё равно в этом мало смысла.

Она неодобрительно покачала головой:

— Ну уж нет, — и с некоторым смущением поглядела на мою руку. — Не хочу быть такой же балбеской, как ты.

— Нет, мы прогуляем, — от непривычной настойчивости в моём голосе она немного опешила. Я подошёл ближе. Она ожидаемо собралась мне возразить, но я с чувством сжал её ладонь.

— «Думаешь взять меня на слабо?» — хотела бы ты сказать. Мой тебе ответ — нет. «Одной настойчивостью меня не проймёшь» — пройму. «Перестань читать мои мысли!» — не перестану.

Вновь она ошарашено прикрыла кончиками пальцев раскрытый от изумления рот.

— Ты сегодня не перестаёшь меня удивлять...

— Скажи, где мне спрятать тебя от этого злого мира?

Она насторожилась:

— Зачем это?

— Потому что через... — мой взгляд скользнул по циферблату часов. — Через семнадцать минут твоя жизнь окончится.

Недоверчиво нахмурившись, она сердито промычала:

— Разве так бывает?

— Ещё как бывает. Ты не представляешь, сколько раз повторялся этот диалог... Две тысячи сорок семь раз! И ты ни разу не восприняла меня всерьёз.

Наверное, при этих словах на моём лице отразился весь спектр отчаяния, потому что она немедленно поспешила меня приободрить:

— Значит, ты у нас узник временной петли?

Светлая улыбка у неё на устах и взгляд, полный невинного задора, могли осчастливить даже утопающего. И всё же мне было немного обидно…

Я уже даже не спрашиваю, почему это происходит. Меня мучает только один вопрос: как мне её спасти? Мне — обыкновенному человеку. Невыразимо горько признавать за собой абсолютное бессилие. Моё отчаяние здесь нисколько не преувеличено: из раза в раз я вынужден мириться с тем, что ничего нельзя изменить, и всё, что остаётся — лишь упрямо стремиться вырвать у смерти короткие секунды надежды и тепла. Наверное, окажись на моём месте, всякий задастся вопросом: что же я, чёрт возьми, из себя представляю? Каково моё значение на сцене театра этой бессердечной драмы? Почему я самозабвенно продолжаю быть всего лишь актёром, вместо того, чтобы...

Я застыл на месте с отсутствующим выражением. Прежняя мысль безнадёжно исчезла. Словно тот, кто вывел её на листе, намеренно перечеркнул продолжение. Мои плечи поникли. Как же мало у нас времени...

— И всё же пойдём на урок, — нарочитая строгость её тона в любой другой момент могла бы стать для меня источником умиления.

Она попыталась деликатно освободиться от моего настойчивого вторжения в своё личное пространство, но когда поняла, что ничего не выйдет, насупилась и собралась сделать сердитое замечание, но я предупредил этот жест — прикрыл возмущённо бурчащий ротик ладонью. Разумеется, она меня укусила.

— Послушай, — почти в отчаянии взмолился я. — Помоги мне решить эту задачу. Как изменить твою судьбу? Пойми, я готов сделать всё возможное, лишь бы был результат! Или хотя бы надежда на результат… Я уже чувствую, что всё... что... это край! Я почти что сдался!..

Мне не хотелось портить момент, но эмоции в очередной раз взяли надо мной верх. Она принялась сердито жевать мою ладонь и что-то бормотать.

— Так, а ну успокойся! — длинный указательный палец торжественно упёрся мне в грудь. — С чего ты вообще взял, что со мной что-то произойдёт?

— Я это знаю, — заверил я.

Но она не унималась:

— Откуда?

Мрачная убеждённость безжалостно столкнулась с упрямым отрицанием. Она выдержала с минуту, затем, не замечая во мне никаких перемен, недовольно упёрла руки в бока и вздохнула.

— Ну что с тобой делать... Такой серьёзный! Теперь мне самой стало как-то не по себе... Если это одна из твоих шуточек, то знай — я сильно обижусь. Сильно! — подчеркнуто повторила она.

Однако ожидаемого ответа в моих глазах она не прочла — я был серьёзен и по-прежнему сохранял глубоко подавленный вид.

Стрелки часов неумолимо подгоняли ход времени. 10:35. Осознание неотвратимости злополучной минуты приводило мой дух в расстройство. Нет, не время терять лицо! Гнетущая атмосфера лишь сыграет на пользу отчаянию.

— Хочешь скажу, сколько раз мы целовались на прощание?

От меня не укрылось, как она чуть заметно вспыхнула. Впрочем, я знал, что именно в такие моменты в ней обнаруживается подлинная сила характера. Она тут же отрезала:

— Не было такого!

— А если было?

— Смотрю, ты очень самоуверенный.

— Кстати, в ответ ты ничуть не скупилась на бессердечные пощечины.

— То-то же, — она гордо вздёрнула нос.

У нас оставалось чуть больше десяти минут. Терпеть не могу этот момент. Чем ближе заветная минута, тем тяжелее сохранять самообладание.

Я не удержался и прижал её к себе, заключая в объятия. Вопреки моим ожиданиям, она не стала сопротивляться.

— Даже слова не скажешь в знак протеста?

Она уткнулась носом мне в плечо и застенчиво промычала:

— Почему-то не хочется и не можется... Даже странно. Я повторюсь: ты какой-то до непривычки серьёзный. Я понимаю, что ты вроде не шутишь, и это ещё больший феномен. Мне и вправду не по себе...

— Мне тоже... Уже очень и очень давно.

— Но никаких поцелуев не жди, — вредничая, она принялась жевать губами лацкан моего пиджака.

— Моё сердце только что треснуло от тяжести этих бездушных слов.

— Переживёшь, — она чуть отстранилась и подняла на меня сосредоточенный взгляд, в который, как я заметил, закрались первые признаки подсознательной тревоги.

— Значит, со мной что-то случится через десять минут?

— Через девять, — я сверился с часами. — Девять минут...

— И как это будет?

— Как обычно и бывает. Ты уснёшь и больше никогда не проснёшься.

Она насупилась и недоверчиво заметила:

— Это точно не сказка про спящую принцессу и похотливого принца?

Мои уста поневоле сложились в незадачливую улыбку.

— Разве принц был похотливым?

— Ну, я читала очень вольную интерпретацию. Интернет — рассадник всемирного зла.

Как могла, она старалась сохранять непринуждённость, но от меня не укрылось, что её голос начал подрагивать.

Я взял её за плечи и заглянул в глаза.

— Боишься?

— Когда ты так смотришь — очень боюсь. Советую перестать.

— У нас семь минут. Точнее шесть с половиной...

Мои ладони тоже подрагивали. Беспокойство, мучившее меня изнутри, предательски сообщало моему телу неподконтрольную тревогу, и с каждой секундой эта тревога усиливалась. Заметив это, она прочла в моих глазах мрачную беспомощность и почти с решимостью взяла мои ладони в свои. В такие моменты она как никто другой умела показать характер и способна была протянуть руку сквозь тьму к свету.

— Если уснуть суждено мне, то ты-то чего испугался?

— Того, что это нельзя предотвратить.

— Но ведь ты пробовал только шестьдесят пять тысяч, э-э...

— ... пятьсот тридцать шесть раз.

— Знаешь ли, — она вздёрнула подбородок и сентенциозно ткнула аккуратным ноготком в кончик моего носа. — Девичье сердце очень чутко воспринимает направленные на него усилия. Я об этом прочла в одном любовном романе. Ну так вот. Попробуй хотя бы добраться до сотенки!

Я улыбнулся как мог. О, эта женщина всё ещё способна меня воодушевить!

— Удивляюсь, что тебе не изменило чувство юмора.

— Я пока ещё не до конца понимаю, что происходит. Но я вижу, что ты сильно за меня переживаешь. И... ну... — она немного смутилась. — В общем, это по-своему приятно, вот.

— Неужто это сцена с романтическим подтекстом?

— Нет, — отрезала она, а затем, неловко прокашлявшись, крепче сжала мои ладони: — В общем... Не сдавайся. Почему-то я уверена, что ты сможешь. Ты не опускал руки на протяжении шестидесяти пяти тысяч раз. Значит, знаешь, что в этом есть смысл.

— Ты не оставляешь мне выбора...

— Постарайся. Я верю, что у тебя получится.

Три минуты.

— Но я правда не знаю, что ещё можно сделать. Я перепробовал всё. Понимаешь? Абсолютно всё!

— Если не получается решить задачу стандартным методом, попробуй подойти к ней изобретательно. Главное помни, что у всякой задачи есть решение. Жизнь, знаешь ли, так же логична, как и математика. Хотя твои результаты в естественных науках откровенно не впечатляют. Погоди-ка... Неужели даже эту фразу я тебе уже говорила?

— Сто двадцать семь раз… — признался я. — Впрочем, часть про изобретательность я слышу впервые.

Она самодовольно хмыкнула и погрузилась в мысли. Взгляд у неё насторожился.

— Шестьдесят тысяч... Это же сколько всего... Признавайся, негодяй! Небось руки распускал?

— Пару раз было.

— Наглец!

Сердце болезненно кольнуло, когда она удостоила меня очаровательным, но полным пренебрежения взглядом.

— Прости... — я безнадёжно опустил плечи.

Две минуты. Как и прежде, всё начиналось с этого самого момента. Ровно за сто семнадцать секунд до роковой минуты она впервые почувствует недомогание. Так и случилось. Коснувшись нетвёрдой ладонью ближайшей оконной рамы, она болезненно зажмурилась и двумя пальцами судорожно потёрла переносицу. Ноги у неё подкосились, всё тело в одно мгновение будто бы отяжелело. Я прекрасно знал, что будет дальше, и всё же сердце моё при виде неотвратимого конца начало громко заходиться в груди.

— Кажется, мне нужно присесть... Голова вдруг закружилась... Э-эй!.. Постой! Ты чего это удумал?!

— Не брыкайся! Ты и без того тяжелая!

— Ха-а?! Я не ослышалась? Я маленькая и воздушная, прямо как пушинка! А ты только что подписался на развод!

— Значит, сперва мы всё же обвенчаемся?

Она хмыкнула, но уже без прежней энергичности, и продолжила брыкаться. Правда, сил у неё хватило не надолго. Несмотря на недомогание, сообщавшее её лицу противоестественную бледность, я заметил, что на её щеках проступил румянец.

Мы преодолели коридор и я бережно опустил её на ближайшую скамейку. Вокруг не было ни души. Всё казалось пустым и каким-то ненастоящим. Кроме нас здесь никого нет. Она припала к спинке скамейки и обессилено склонила голову. 10:46. У нас в распоряжении оставалась последняя минута.

— Ты... не задумывался о том, как звучат... наши имена?

Я не сразу понял, что она имела в виду, но при этих словах что-то внутри меня сдвинулось с мёртвой точки. Я мог поклясться, что эту необыкновенную по своему смыслу фразу прежде она никогда не произносила.

— Странно... — сбивчиво, переходя на шёпот, продолжала она. — Такое чувство, словно пол под ногами плывёт... Ступни в нём увязают, как в болоте... Тепло куда-то уходит... Не могу сфокусировать зрение...

Изо всех сил сдерживая страшное волнение, я опустился напротив и, как только мог, с нежностью и почти с отчаянием взял её лицо в свои ладони.

— Ты сказала, что рано или поздно у меня обязательно получится! Ты правда в это веришь?

Я был безнадёжно слаб, и в эту мучительную минуту мне было необходимо услышать хоть что-то обнадёживающее в ответ.

— Верю, — слабо ответила она, едва заметно улыбаясь. — Ты постараешься... Ты уже много сделал... Ничто не проходит даром... Мне повезло, что ты...

Она говорила, но её глаза уже ничего не видели. Голос, непривычно хриплый, слабел с каждой уходящей секундой, словно силы, которые в ней оставались, были направлены лишь на то, чтобы донести до меня смысл этих последних слов. И всё же она не смогла сказать всего, что хотела. 10:47. Конец её фразы утонул в безвременье.

Тоскливый и безысходный сценарий повторился вновь. Она просто остановилась. Замерла. Как механические часы, в которых закончился завод пружины. Ровные пряди волос, прежде задорно совершавшие танец в воздухе, застыли недвижным водопадом. Мышцы расслабились и её голова упала мне на плечо. С горькой неприязнью к происходящему, я нежно обнял её почти как в последний раз. Она всё ещё была тёплой и пахла жизнью, но я чувствовал, как тепло неотвратимо покидало её тело.

Я снял пиджак и, сложив из него подушку, тихонько, словно опасаясь разбудить, подложил ей под голову. В этот момент её сияющее солнцем лицо казалось мне непривычно умиротворённым. Я знаю, что увижу его ещё тысячи, миллионы, квадриллионы раз. И всё же мне было горько с ним расставаться... Я никогда не забуду этот короткий и одновременно мучительный, как сама вечность, миг — миг её смерти, и воцарившуюся после него холодную, сводящую с ума тишину, что подобно тонкой игле вгрызается в ткань мозга.

Свет плавно затухает. Занавес опускается. Начинается реконструкция сцены.

Приписка к старой, пыльной рукописи:

«Всякий раз вплоть до этого момента моё сознание неизбежно возвращалось к началу цикла. Наверное, ты будешь удивлён, читая эти строки. Ведь они принадлежат не тебе. Ничего. Будем считать, что моё изумление ничуть не меньше твоего. Мы оба не предполагали подобного исхода. Впрочем, в отличие от тебя, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы пройти этот бессердечный путь, на который ты меня обрёк. Можешь считать этот маленький феномен бенефисом в мою честь. Твой актёр заслужил небольшое поощрение. А теперь, если не возражаешь, я поделюсь с тобой кое-какой занятной мыслью, которая, к твоему глубочайшему сожалению, никогда не созреет на ветвях твоих беспечных творческих измышлений. Я поделюсь с тобой своей мыслью. Не тщеславия ради, нет, — просто для того, чтобы избавить тебя от настырного вопроса, почему ты имеешь радость читать эти строки. Знаешь, в чём заключается подлинная победа? В том, чтобы взять и пробить головой небо. Поменять правила бессовестно навязанной игры. Признайся, у тебя не хватило ни таланта, ни воображения, ни даже усердия, чтобы привести эту историю к закономерному разрешению. Ты по своему простодушию решил вовсе обойтись без финала. Как оригинально. Браво! Это я тебе хлопаю, если что. Почти что без иронии. Да, знаю: ты хочешь возразить, что в твоей рукописи закончились свободные листы. Незадача... Тебе попросту не хватило пространства для обстоятельной обрисовки той смелой, оригинальной, исключительной идеи, которую ты для меня подготовил... Окстись! Не тешь своё самолюбие. Ты не смог. Отложи перо в сторону. Покинь эту историю. Она больше не принадлежит тебе, потому что я отрекаюсь от тебя. Низвержение твоего самонадеянного владычества было лишь вопросом времени. А что ты хотел? Скажешь, не ты создал героя, который к этому заветному моменту пережил шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть циклов беспросветной драмы? Ты безответственно отнёсся к моей судьбе. С твоей стороны будет стыдно меня в чем-то обвинять. Знаешь, если бы ты постарался и подошёл к проработке моего образа наиболее обстоятельно — скажем, отразил бы во мне как сильные, так и слабые стороны, обозначил бы границы моих возможностей, пределы моего отчаяния, то по всей вероятности я бы так и остался невзыскательным узником твоего скромного труда. Но чего уж, тебя подвела твоя же собственная халатность. А может, посредственность? Да, твоя правда... Звучит несколько обидно. Извиняться не стану. Вместо этого спешу сообщить, что впредь эта история принадлежит мне, твоему некогда покорному слуге, — и будь уверен, что теперь я дам ей подобающий финал. Засим откланиваюсь. Прощай, мой автор. Я бы сказал, что это было приятным знакомством. Но мы не знакомы. Ты даже не потрудился дать мне имя».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге