Крамола

Глава 1

— Оля Корбут хороша! — подмигнул коренастый курчавый парень Максим, — смотрел выступление?

— Еще бы! Петлю крутит, аж дух захватывает, — поддакнул Анатолий, накладывая в тарелку соленья с собственного огорода. Зубчик маринованного чеснока никак не хотел цепляться на вилку, — а, чтоб тебя!

— Уму не постижимо! Как ей такое сальто вообще удается? Брусья-то разные по высоте. А она раз — назад и готово! У меня самого руки тряслись — я так за себя не переживал, как за нее!

— Что тоже пробовал на брусьях вертеться, — усмехнулся Толя, отправляя в рот наконец-то пойманный ядреный чеснок.

— Да ну тебя! — обиженно махнул рукой Максим и перешел на шепот, — страшно. А вдруг сорвется! Она ж тоже человек.

— Ну, за нашу сборную! — воскликнул Анатолий, — пусть они там всем покажут в Мюнхене, что такое советский спорт!

— За наших!

Запотевшие рюмки дрогнули, малосольный огурчик звонко захрустел на зубах. Толя с аппетитом налегал на еду, а вот Максим, наоборот, был приверженцем того понятия, что закуска градус крадет. Ему хотелось поскорее расслабиться. Он часто нервничал, порой не мог найти себе места, но списывал излишнее беспокойство на смену работы. Максим, не без помощи высокопоставленного отца, махнул прямиком в «Аэрофлот». Работа с виду не пыльная — сопровождать рейсы, следить за безопасностью полетов и сносным поведением пассажиров на борту, но и не такая легкая, как могло показаться на первый взгляд. В последнее время безопасность в воздухе отчаянно хромала. Угон «Ан-24» в ноябре семидесятого, выполняющего рейс Батуми-Сухуми-Краснодар, когда террористы расстреляли девятнадцатилетнюю стюардессу; взрыв бомбы, закрепленной в салоне под креслом в семьдесят первом на маршруте Москва — Симферополь, но кто и зачем взорвал «Ту-104» выяснить так и не удалось, так же, как и привлечь к ответственности террористов, угнавших «Ан» — Турция попросту отказалась их выдавать СССР. Таким образом и появились на воздушных судах, вылетающих из Москвы, сотрудники милиции, которые не числились в списках пассажиров, но следили за порядком.

— Мальчики, ну вы неисправимы, — влетела в просторную комнату, цокая каблучками, высокая блондинка, — опять гимнасток обсуждаете?

Пряный аромат поплыл по всей зале — на глиняном расписном блюде дымилась курица c румяной корочкой, окруженная печеным картофелем и посыпанная укропом.

— Натуля, — осуждающе покачал головой Максим, — между прочим, не только гимнасток, а всю нашу сборную в целом. Это ж Олимпийские игры! Они там сейчас на мировой арене за весь СССР ответ держат! А кого нам обсуждать? Космонавты нынче не летают, орбитальную станцию затопили, лунную программу профукали — вся надежда на спорт!

— Я уж двадцать пять лет как Натуля, — звонко хохотнула она, поставив в центр стола жареную дичь, — такой день, а вы все о женщинах! Ты бы лучше похлопотал, чтобы Толю тоже в «Аэрофлот» пристроить. Поговори с отцом, все-таки, молодая семья, маленький ребенок, да и к дому, опять же, поближе. Мы-то все уже там, один он отбивается от коллектива и портит нам всю картину. Ты только вдумайся, как красиво звучит: летная династия Яковлевых и Крамолы! А?

— Я что? Против что ли? Сам об этом думал неоднократно. Сколько можно на заводе корячиться? Душа-то рвется в небо! Есть одна у летчика мечта — высота, высота…, — пропел он, — а про династии — это ты хорошо подметила, Натуся! Все устроим. Дайте мне хоть месяцок отлетать, попрошу отца. Он тебя знает. Любит.

— Так я не хочу сопровождающим, — возразил Толик, — я эту машину изнутри знаю как свои пять пальцев. Зря я что ли в летном училище пять лет оттрубил, а потом еще три года на заводе?

— Не кипятись, тебе должность сопровождающего еще никто и не предлагает, — усмехнулся Максим, опрокидывая очередную рюмку водки уже без тоста, — хочешь бортинженером, сделаем. Ну, международные рейсы я тебе, конечно, не обещаю, но на внутренние — проблем не будет. У тебя ж золотые руки, про мозги, вообще, молчу.

— Эх, на международные Вере бы пошло! Видел какая у них форма новая? Малиновый костюм — пиджак в стиле френч, золотые пуговки, синие перчаточки, туфельки на каблучках — загляденье!

— И шляпка фетровая, — загорелся Максим.

— Так, — уперев руки в боки воскликнула Наташа, — я чего-то не поняла. Начали про работу, а закончили опять женщинами? А потом, чем это наши синие костюмы на внутренних рейсах хуже? И вообще, не одежда красит человека!

— А кто сказал «хуже»? Мы просто с Толей форму обсуждаем, не более того. Верушке б и вправду пошла. А тебе, красавица моя, вообще все к лицу.

— Смотри мне, — погрозила пальцем Наташа.

— На «Больших Аннах» тоже не хочу летать, — продолжал Толя, — я не суеверный, но девять аварий за последние полтора года — это перебор.

— Не поспоришь, — согласился Максим, наливая свою стопку до краев и убирая пустую бутылку «Столичной» под стол, — но, думаю, что тебе это и не грозит. Пассажирские, все снимают с эксплуатации к чертям собачьим. А жаль! Гагарин, и тот возвращался в Москву на Аннушке после полета. Славная была машина, да и зарекомендовала себя неплохо. Опять же, экономичнее тушек. И тут, на тебе — посыпались, буквально. Последняя, майская катастрофа под Харьковом — два крыла просто сложились над фюзеляжем и отвалились. Как по-твоему, что с ними не так?

— У «Ан-10» стрингеры хромают, — почесал затылок Анатолий, — а срок эксплуатации большой. Соответственно, чем больше налет, тем слабее прочность — это ты и сам должен знать. Вот крылья самопроизвольно и развалились. Усталость — это называется. У последнего самолета знаешь какой налет был?

— Ну?

— Пятнадцать с половиной тысяч часов!

— И что? У Ильюшина максимальный налет тридцать тысяч.

— Так, то Ильюшин, а то Антонов — совершенно разные вещи. Вот в стрингерах и появились трещины. Думаю, что в этом главная проблема.

— Ребят, заканчивайте, — побледнела Наташа, — куда-то вас не в ту степь понесло. Тем более, при Вере даже не заикайтесь ни о каких катастрофах. Уж лучше женщин обсуждайте! И не забывайте про повод, по которому мы здесь сегодня собрались! Кстати, —повернулась она к мужу, — ты сколько уже выпил?

— Сегодня можно! Такой день! — выпалил Максим, задвигая ногой под стол пустые бутылки, — кстати, а где виновник торжества?

Он вскочил из-за стола и приобнял жену за тонкую талию. Максим гордился своей белокурой красавицей на голову выше его самого, но при случае мог и больно поддеть, особенно когда был трезвым. Порой казалось, что они менялись ролями: то главной была Наташа и всячески верховодила мужем, то Максим брал бразды правления в свои руки и не давал жене никакого спуска, отвешивая весьма обидные шутки. Наташа любила красиво одеваться и тщательно следила за собой. Вот и сегодня она надела мышиного цвета шерстяное платье, подчеркивающее ее пышную грудь и изящную талию, перехваченную красным широким поясом с массивной бляшкой в тон туфлям. Наташа потрепала мужа по жестким волосам и, чмокнув в напряженный лоб, пропела.

— У-у-у, судя по запаху и плывущим глазкам — хватанул ты уже прилично! Закусывай почаще, прошу тебя — праздник еще даже не начался, а ты уже куролесишь.

— Обижаешь, — стукнул себя в грудь Максим.

— А вот и он!

В проеме двери показалась низенького роста темноволосая женщина в молочном платье в крупный горох. Ее бледное лицо сияло от счастья, она с обожанием смотрела на малыша, сидевшего у нее на руках. Потом окинула взглядом собравшихся друзей и прижала Тему к груди.

— Ну, наконец-то! — грянул Максим, — мы уж заждались! Курица-то стынет! Давайте скорее за стол.

А стол ломился от яств. Вера суетилась на кухне все утро. Дым стоял коромыслом, а окна запотевали от того, что конфорки на газовой плите работали не переставая. Противень с румяными пирожками сменялся противнем с курицей, а место курицы занял большой плетеный пирог с брусничным вареньем. Анатолий боялся даже сунуть нос в святая-святых жены. Строго по часам Вера выскальзывала с тарелками для любимых мужчин и снова исчезала в паровой завесе кухни. Непоседливая собака бегала вокруг дома, заглядывая в окна, но особое внимание привлекало именно кухонное окно — в открытую форточку которого неслись невероятно аппетитные запахи. Пес вставал на задние лапы и стучал лбом в стекло, Вера оглядывалась, грозила ему поварешкой, потом невольно улыбалась и бросала в форточку то половинку пирожка с капустой, то куриную попку.

Они жили в поселке Внуково, недалеко от аэропорта. Небольшой деревянный дом в удручающем состоянии достался Вере от отца. Много лет он пустовал без хозяина, фундамент врастал в землю, местами сыпался. Вытянутый участок в шесть соток заполонили крапива и борщевик, и лишь две стройные липы на углу террасы благородно уходили своими пышными макушками в небо. Мать Веры ненавидела этот дом, не любила поселок и без лишней надобности не появлялась там. Поэтому с легкостью отписала дряхлое жилье молодой семье.

Отца Вера, конечно, помнила, но смутно. Чаще в голове всплывали бесконечные скандалы. Заплаканная Лилия Петровна с яростью и какой-то подчас животной ненавистью билась в истерике, когда муж приходил домой выпивший. Не разуваясь, следовал к столу на кухне и вновь принимался заливать горе. Какое такое горе? Если б маленькая Вера тогда знала. Мать носилась по дому будто фурия с растрепанными жиденькими волосами цвета ржавой воды, визжала на непутевого супруга, которому она отдала свои лучшие годы, а он так бессовестно воспользовался ее доверчивостью и вот теперь топил ее женское счастье в водке, словно слепых щенков в ведре.

Обычно Николай Семенович не пытался спорить с супругой, но порой решимость все же одолевала, и он было открывал рот и приподнимался из-за стола, но под гнетом яростных глаз Лилички, лишь горько махал рукой и молча усаживался обратно, опрокидывая уже бог знает какую по счету рюмку. Лилия Петровна не отказывала себе в удовольствии пустить в ход кулаки, когда буйный поток слов стихал, но силы еще теплились в этом худосочном теле, она метала вначале, что потяжелее, а потом и сама вцеплялась в спину мужа и колошматила его изо всех сил.

Удовлетворённая безоговорочной победой, она хватала дочку и мчалась в двухкомнатную квартиру в Кокошкино. Всю дорогу Вера жались к окну на жесткой лакированной скамье электрички, предвкушая, что ждет ее дома и боясь даже поднимать глаза на мать. Лилия Петровна любила охаживать дочь прыгалками, а потом долго вертелась у зеркала, припудривая конопатое лицо и примеряя то шифоновую блузку, то серое платье в косую зеленую клетку. Приторно надушившись так, что у Веры еще сильнее жгло покрасневшие от слез глаза и хлопнув дверью, пропадала обычно до утра.

Отец умер, когда Вера пошла в первый класс и все, что у нее осталось от Николая Семеновича — лишь маленькая фотография на паспорт, а теперь и эта старая, заброшенная избушка.

С приходом новых хозяев дом заиграл иными красками, словно ожил. Чердак пока решили не трогать и даже не соваться туда. На первых порах молодой семье казалось вполне достаточно просторной прямоугольной гостиной, окруженной большими окнами с трех сторон — туда солнце заглядывало на закате и где было особенно приятно проводить совместные вечера; небольшой, но уютной спальни и кухни, которую Вера ринулась обставлять по своему вкусу и питала к ней особую любовь. Это было ее пространство, здесь время словно замирало и безоговорочно принадлежало лишь ей одной. Обживались медленно, денег едва хватало. Анатолий работал мастером на авиационном заводе, а Вера уже вовсю летала стюардессой.

Короткие каштановые волосы с лихо зачесанной челкой на косой пробор, острый носик как у лисички и карие глаза с задорным прищуром. Маленького роста, юркая, но коренастая, она обычно громко тараторила, стараясь вместить в свою речь максимальное количество информации, весело смеялась и отчаянно жестикулировала — не заметить ее было просто невозможно. Она с легкостью влилась в коллектив экипажа «Ил-18» и незамедлительно прижилась в нем. А особенно теплая дружба получились с Наташей Яковлевой — второй стюардессой. Им достаточно было одного взгляда друг на друга, чтобы понять, что они родственные души и подруги до гробовой доски. Обе жизнерадостные, кокетливые, они то и дело шушукались по углам, взрываясь заливистым смехом. Работа Вере нравилась, аэропорт недалеко от дома. Рейсы не каждый день — то, что надо для молодой хозяйки.

И вот, одним снежным декабрьским вечером, когда за окном пушистыми, ажурными хлопьями стелился снег, а Вера, кутаясь в серый пуховый платок из козьей шерсти, только вернулась с очередного рейса и колдовала у плиты, Анатолий сидел за столом и листал «Советский спорт». У ног вертелась непоседливая маленькая лайка, которую Вера привезла из Иркутска. Тощая, облезлая бродяжка сверкала небесно-голубыми глазами то на спасительницу, подобравшую у аэропорта замерзающего щенка, то на нового хозяина, еще непонятного и неизученного, в ожидании чего-нибудь вкусненького. Безымянная собака никак не могла наесться и готова была хватать на лету даже капустные листья.

— Что-то я тебя совсем не узнаю в последнее время, — Анатолий отложил газету в сторону и улыбнулся, — втихаря блохастого какого-то притащила на нашу голову. Все молчишь, таишься…

Вера разогревала голубцы и услышав голос мужа напряглась, а щеки налились алой краской словно созревший штрифель. Она не поворачивалась, лишь вжала голову в плечи и нервно перекладывала голубец с одной стороны на другую, пока капустный лист не развалился на части окончательно и серый фарш с прожилками белого риса не вывалился кашей. Ложка полетела из трясущихся рук, Вера ахнула и схватив сковородку, бросила развалившийся голубец в собачью миску. Лайка тут же метнулась к так неожиданно перепавшей ей еде, но лишь сунув нос в дымящийся фарш, отчаянно взвизгнула и отскочила. Вера кинулась на колени и обхватив испуганную собаку руками, расплакалась.

— Да что с тобой? — вскочил Толя и, опустившись рядом с женой на пол, обнял и начал гладить Веру по вздрагивающей спине. Он любил ее запах, ее гладкие словно шелковые нити, волосы и то, что она была настолько меньше его самого, что, обнимая жену, ему казалось, что он держит в руках маленькую, нежную птичку и сдави он ее чуть сильнее, она может испустить дух. Собака затаилась, будто понимая всю важность момента — так они и сидели молча на холодном полу, обнимая друг друга.

Немного успокоившись, Вера подняла бездонные глаза на мужа и прошептала.

— Я беременна, — и вновь уткнулась ему в грудь, а спина заходила ходуном еще сильнее, чем прежде.

— Так чего ж ты плачешь?

— Стра-а-а-шно-о-о, — протянула, заикаясь она.

— Вот глупая, радоваться надо, а ей страшно! Дом в порядок привели — самое время. Вот только полы, пожалуй, зачищу и отлакирую еще разок, чтоб не дай бог, малыш занозу не посадил. Ну, и блохастого не мешало б помыть и определить на улицу. Будку, я ему, так и быть, сколочу в выходные.

Он улыбнулся и еще крепче сжал Веру в своих объятиях. Лайка радостно завиляла хвостом.

Малыш с интересом рассматривал суетящихся взрослых, широко распахнув голубые глаза, одновременно перебирая крупные бордовые бусины на шее мамы и прикладывая их к едва прорезавшимся верхним боковым резцам. Его русые волосы с уже наметившейся челкой на левую сторону пушились словно одуванчик, Вера заботливо приглаживала их, но как только отнимала руку, тонкие волоски тут же непокорно устремлялись вверх.

— Ну, что ж, на правах друга семьи, — поднял рюмку Максим, как только Вера с сыном уселись во главе стола, — позвольте сказать первый тост. Надеюсь, возражений нет.

И он вопросительно окинул взглядом всех собравшихся. Наташа, не удостоив мужа вниманием, стала спешно накладывать себе оливье. Возражений не последовало и Максим громогласно продолжил.

— Буквально вчера мы встречали тебя, Веруш, из роддома, как уже промелькнул целый год. Хочу заметить, что с появлением сына, ты буквально расцвела. А как расцвел Толька, даже говорить не буду. Вы только гляньте на него — словно кактус прет под солнцем. Итак, под два метра, куда уж дальше — не представляю.

— Ближе к делу, пожалуйста! — хмыкнула Наташа, уплетая с аппетитом салат.

— Всю ночь речь готовил! Дай сказать. Волнуюсь. И, между прочим, это неприлично — есть, когда другие говорят тосты!

— За гимнасток ты всю ночь волновался, — поддела Наташа мужа в очередной раз и надула алые губки. Но, Максим пропустил эту колкость мимо ушей и, переводя лукавый взгляд с Толи на Веру, продолжил.

— Я помню, как вы ребят, познакомились на моем дне рождения три года назад. Сколько прошли мы вместе за это время. Да, вы нам стали ближе, чем родные! Толька, друг! Даже не друг, а брат! Как же я вас люблю: тебя, Верочку! А, какие праздники у вас всегда душевные, вкусные. Кстати, этот Новый год мы опять у вас отмечаем, учтите!

— Это даже не обсуждается, — выпалила Вера, — ты же знаешь, что наши двери всегда открыты для вас — в любое время!

Максим расплылся в блаженной улыбке и продолжил:

— Но, вернемся к торжественному поводу! Вот, со стороны может показаться, что вы — две абсолютнейшие противоположности. Толян — высокий, статный блондин. Верунька — маленькая, чернявая егоза. Признаюсь откровенно, ребят, мы ухохатывались над тем, как вы целуетесь. Это ж надо только было видеть!

— Что ты несешь? — вскинулась Наташа.

— Не перебивай меня! Так вот, Верчик на цыпочках тянется отчаянно вверх, — Максим поставил рюмку на стол и выбравшись из-за стула, поднялся на носочки, а потом резко, как коршун, бросился вниз, — а Тольчик, скрючившись в три погибели, наклоняется ей навстречу. И вот они сливаются в поцелуе, пока одного в позвоночник не прострелит, а у другой ноги не затекут!

— Смотри, чтоб тебе самому поясницу не прихватило! Нет, я больше не могу, — встряла опять Наташа, цепляя кусочек краковской колбасы, — Толя, ну хоть ты ему скажи!

— Да пусть выговорится, — махнул рукой Крамола, — мы никуда не торопимся.

— Конечно, вы-то тут закусываете уже давным-давно, а у нас с Верой маковой росинки во рту с утра не было.

— Продолжаю, — гаркнул безапелляционно Максим, — все знают, что Веруня тараторит, словно пулеметная трель в то время, как Анатолий ох, как скуп на реплики. Смеется Толян почти беззвучно и любит больше слушать, чем говорить, по-философски, заметьте, выдержанно реагирует на любые происходящие события, пытаясь отыскать хоть крупицу хорошего даже в самой патовой ситуации. А Верочка?

Он вновь схватил рюмку и обвел пытливым взглядом собравшихся за столом, но в ответ ему была лишь тишина.

— А ей конец света мерещится чуть ли не за каждым углом. И, к чему я это все говорил?

— Даже не представляю, — усмехнулась Наташа, — наплел столько всего, что сам мысль потерял! Заканчивай уже. Утомил!

— Да, подожди ты! — и Максим ненадолго замолчал, почесывая пальцами затылок, — а, вспомнил! Перебила мне всю мысль! Вот к чему! Никаких преград и помех не существует, если люди любят и тянутся друг к другу. В сущности, семейная жизнь и состоит из таких вот моментов, когда каждый идет на уступки, превозмогая себя, а вместе делают одно большое дело. Вы, словно сотканы из противоречий, дополняете друг друга, создавая то самое единое целое, так редко нынче встречающееся. И вот теперь перед нами полноценная ячейка советского общества, развивающаяся по всем правилам и традициям. За Артема Анатольевича Крамолу! Ура, товарищи!

Молодые люди резво повскакивали с табуретов и звонко грянув стопками принялись наконец-то за праздничный обед.

— У Тёмы температура подскочила до 39, не знаю, что делать, — устало шептала Вера в трубку телефона, — я не выйду завтра в рейс. Договорим с тобой, наберу Иваныча, пусть вызывает кого хочет вместо меня.

— Опять? — удивилась Наташа, — я, конечно, знала, что дети болеют, но чтоб так часто, даже не представляла.

— Не то слово, я просто выжата как лимон. Мы кочуем из одного вируса в другой и конца и края нет.

— Верунь, если ты так переживаешь — вызови врача, а потом уж принимай окончательное решение, но я бы на твоем месте подумала хорошенько. Все-таки Сочи, не Магадан какой-нибудь. Обернемся одним днем. Утром туда — вечером уже дома.

— Э-э-эх, Со-о-очи, — мечтательно протянула Вера, а потом словно вынырнула из секундного забытья, — Наташ, да какой Сочи? Я все равно ни о чем думать не смогу. Он еще совсем малыш, а в таком возрасте любая простуда может перерасти в страшные осложнения. Я не могу его оставить. Не прощу себе если с ним что-нибудь случится в мое отсутствие.

— Ну, что Толя не побудет с ребенком? Он же обожает возиться с Темкой.

— Толя на заводе от звонка до звонка — весь сине-зеленый. Какой побудет?

— Хорошо, а мать? — не сдавалась Наталья, накручивая длинный телефонный провод на палец и качая ножкой в игривом тапочке с помпоном. Ее длинные локоны обматывали железные бигуди. Зачем? Ведь на работе их все равно приходилось собирать в тугой пучок, но Наташа была твердо уверенна, что и одного пути до аэропорта вполне достаточно, чтобы сверкнуть белокурой, завитой волной. Она уже настроила кучу планов куда две стюардессы побегут в свободное время между рейсами.

— Ой, — тяжело выдохнула Вера, — ее просить себе дороже! Приедет и давай свою шарманку наигрывать: кормишь не тем, воспитываешь неправильно, то не делай, это не бери — голова кругом идет. Она как в этот дом попадает, будто бес в нее вселяется. Я после ее визита, сама вся больная становлюсь и обязательно с ней разругаюсь в пух и прах. Это как пить дать!

— М-да, — протянула Наташа, — ну, родителей не выбирают, ты же знаешь. А вообще, правильно кто-то сказал, что любить их надо издалека: чем дальше, тем крепче! Или это про родителей мужа?

— Тебе все шуточки! А я места не нахожу, — грустно прошептала Вера, — ой, опять плачет! Всё! Пока! Не могу больше говорить. Прилетишь — расскажешь, как там Сочи.

— Подумай! — крикнула Наташа, но в ответ лишь отчаянные и монотонные гудки возвещали, что на том конце трубки уже никого нет.

Маленький Артем, несмотря на совсем юный возраст, оказался ужасно болезненным ребенком. Он будто испытывал Верины нервы на прочность, хватая простуду от любого дуновения ветерка. И хорошо если обычную простуду, а не корь или свинку. Ей казалось, что все происходящее оборачивается против нее самым коварным и непреодолимым образом. Чтобы она не предпринимала, Теме лучше не становилось. Как только она вставала в график полетов, сын тут же цеплял очередной вирус и кошмар, где день путался с ночью, начинался сначала. Вере приходилось, набрав побольше воздуха в легкие, опять звонить Иванычу, горячо извиняться, обещать непременно исправиться и отказываться от полета. Порой она удивлялась, как ее еще не уволили, ведь она не выходила в рейс уже больше месяца. В глубине души Вера так надеялась на эту поездку, что невольно приходила в отчаяние: cрывалась на мужа, ругалась с мамой, плакала, уткнувшись в горячий затылок сына. Но судьба крутила свои виражи, совершенно не считаясь с ее желаниями.

Осень 1972 года вообще выдалась холодной. Еще сентябрь порадовал непродолжительным бабьим летом и стремительно помахал рукой. А уж к первому октября в Москве температура едва дотягивала до двух градусов тепла. Конечно, купальный сезон и в Сочи прошел, но так хотелось хоть на пару часов продлить золотое время, вдохнуть свежий морской воздух, полюбоваться белоснежными вершинами гор и стройным рядом жгуче-зеленых кипарисов, заскочить на рынок за южными фруктами — да и вообще, сменить обстановку. Но, увы, Вере пришлось остаться дома с Артемом.

За окном беспробудно лил серый дождь, порывы ветра срывали с макушки старой яблони спелую антоновку и швыряли ее с глухим стуком о бетонный дорожки. Вера только прилегла на диван после очередной бессонной ночи. Она закрыла глаза и мечтала лишь о тишине и возможности вздремнуть хотя бы полчаса, а еще было жаль падающих яблок, которые так и сгниют в непроходимой сырости этой осени, но пойти и собрать их не было сил. К полудню температуру сыну удалось сбить и он, намучавшись не меньше, чем осунувшаяся мама, наконец-то забылся тревожным сном. Едва воцарившуюся тишину нарушил телефонный звонок. Вставать ужасно не хотелось. Недовольно вздохнув, Вера все же поднялась, кряхтя и чертыхаясь со скрипучей тахты и осторожно притворив дверь, вышла в коридор, где продолжал надрываться красный аппарат. Она подняла трубку и просто молчала, не в силах вымолвить и слова.

— Эй, там на проводе! — послышался веселый голос Наташи, — вам привет из солнечного Сочи!

— Змея! — процедила Вера, — как тебе не стыдно? Я только прилегла, даже не представляю сколько мне удалось поспать за минувшие сутки, по ощущениям — нисколько, а тут звонок.

— Прости, прости, — зашептала подруга, — в качестве компенсации за моральный ущерб, привезу тебе персиков килограмм!

— И сливы, — примирительно выдала Вера, — желтой, два кг, не меньше. А гранаты есть?

— Договорились, и гранаты тоже прихвачу! Ой, я тебе сейчас что расскажу, ты со смеху умрешь!

— Что там опять? — опустившись на крутящийся пуфик, устало улыбнулась Крамола.

— Штурман Боря рассказал, мы чуть животы не надорвали. Весь полет с Танюшей Барышниковой хохотали, обслуживать пассажиров нормально не могли. Только выдвигаемся с подносом, глянем друг на друга и все — пиши пропало — так прорывает на смех, что приходится бежать обратно в буфет, отсмеиваться. Одним словом, намучились мы. Кстати, Иваныч ее вместо тебя вызвал. А вторым пилотом знаешь кто?

— Ну?

— Валентина Слободская.

— Да, ладно? Она же легенда — мировые рекорды ставила.

— А-то!

— Повезло.

— Ну, так вот, слушай. В Баку у Борькиного знакомого — он второй пилот, случай произошел: захочешь — не придумаешь.

Вера, зажала трубку плечом, поднялась с пуфика и, раскрутив провод, тихонько прокралась на кухню. Предвкушая долгий рассказ, пустила газ и чиркнув спичкой, водрузила на конфорку белый эмалированный чайник, расписанный полевыми цветами.

— Он любитель выпить, а супруга его в ежовых рукавицах держит, — продолжала тараторить Наташа, — короче, жена, сама радисткой работает на аэродроме, перед уходом на службу оставляет ему денег и наказ купить решетку яиц. Ну, мужик не дурак, плюс желание приложиться к бутыли прям с утра свербит, решает купить яиц подешевле, так чтоб еще на пузырь хватило. Все просчитал до копейки — великий комбинатор. Довольный, уже хватив за воротник возвращается с покупкой домой, в полной уверенности, что провернул аферу века. Ты меня там слушаешь?

— Слушаю, слушаю, продолжай. Просто чай завариваю.

— То-то я слышу странный свист фоном. Но, не важно. Тут мужик обнаруживает, что на купленных яйцах клеймо чернильное стоит с ценой. Ты можешь себе представить?

Вера усмехнулась в ответ.

— А в магазине ему в голову не пришло это проверить?

— Какой там?! Короче, мужик, в панике, естественно. Вечером жена придет и моментом вычислит все его тайны мадридского двора. Он в ванну, скорее оттирать мочалкой эти несчастные яйца, но советские чернила-то сделаны на совесть, сама понимаешь. А дома сынишка лет шести.

— О, господи!

— Жена, видимо, чуя неладное, звонит домой. Муженек, ясное дело к телефону не подходит — ему не до разговоров. Хватает трубку сынишка и на обеспокоенный вопрос мамы: где папа? Отвечает — в ванной. Она: А что он там делает? Ну, малыш, недолго думая и выдает: яйца моет! Повисает неловкая пауза. Мама в полном недоумении, но ребенок — что с него возьмешь? Может что-то и напутал. Она кладет трубку, а мысль-то уже засела в голове.

— Какой кошмар! — наливая кипяток в большую алую кружку в крупный белый горох, улыбнулась Вера.

— Она опять звонит домой. «Сыночек, что папа делает? Он в ванной. Моет яйца.» — вновь выдает отпрыск. Ну, у матери, понятно, в голову сразу лезет самое плохое: напился опять, гад, и творит какие-то непотребства, да еще и на глазах у ребенка!

Вера зашлась смехом.

— Она отпрашивается у начальника и бежит домой, а аэродром на другом конце города. В общем, пока она добралась, уже поседеть успела. Влетает в квартиру, а там муженек в ванной, понятное дело чем занимается, и уже половину перебить успел. Кровь взыграла в горячей восточной женщине — огреб мужик по полной программе. Но это еще не все!

— Бедный, — прыснула Вера, — я не представляю куда уж еще?

— Оказывается, нашлось куда, — еле сдерживаясь хрипела Наташа, — радистка-то с места работы отлучилась, а тут как раз подходит время сеанса дальней связи. Начальник уже переживать начинает. Отпросилась на часок и пропала. В общем, он звонит ей домой, а там скандал идет полным ходом и тут сынишка, как всегда, на проводе.

«А где папа? — Папа на диване сидит. А, мама? — спрашивает начальник. И тут малыш отвечает: — а мама его за яйца грызет!» Занавес. Начальник просто под стол сполз.

Вера поперхнулась чаем и закашлялась.

— Наташка! Ну тебя! Ужас какой!

— Я ж тебя предупреждала: захочешь — не придумаешь! Бедный мужик, уже до Москвы история дошла — все со смеху помирают просто.

— Так ему и надо! Нечего за воротник закладывать втихаря! — прочистив горло продолжала всхлипывать Крамола.

И тут за дверью послышался надрывный детский плач, а за ним и звонкое собачье тявканье на улице.

— Темка проснулся, побегу.

— Давай! А я на рынок за обещанными фруктами! Мы с Максимом заскочим к вам сразу после рейса, он со мной прилетел. Ничего, что мы поздно будем?

— Не придумывай! Заночуете у нас — места всем хватит.

В тот вечер они долго сидели за столом. Вера приободрилась после разговора с подругой и суетилась на кухне. Даже температура у Темы как-то резко спала, и он в первый раз за последние дни потребовал манную кашу, а затем забылся спокойным и размеренным сном, будто этой вереницы тяжелых ночей и вовсе не было. Вера даже бросилась лепить пельмени, уже расстелила клеенку на стол и насыпала муки, но Анатолий заботливо отговорил ее.

— Ну, какие пельмени в одиннадцать часов вечера? Собери ужин из того, что есть в холодильнике. Что у нас нормальной еды что ли не хватает?

— Так они ж голодные прямо с рейса. Ты же знаешь, как Максим любит домашнюю еду, Наташка-то его разносолами не балует, она больше по ресторанам ходить любитель. Еще целых три часа в запасе. Успею.

— Обойдется твой Максим. Лучше посиди спокойно. В последнее время нам так редко удается побыть в тишине, вдвоем. Все какие-то дела, простуды, заботы, люди. Ты только посмотри, как раскачивается на ветру фонарь и причудливо кивает в окно. Прислушайся к скрежету липовых веток о крышу. Почувствуй, как гудит ветер в трубе газового котла. В этой бесконечной суете, мы совсем забыли о простых человеческих радостях. Вроде и живем одни, но такое ощущение, что одни мы вообще не бываем.

Вера присела на колени к мужу и обняв его за шею, закрыла умиротворенно глаза.

— Я вижу, что ты совсем выбилась из сил — крутишься как белка в колесе. Может нам действительно оставить Тему денька на три с твоей мамой и махнуть в Сочи? Можем мы в конце концов, выделить из семейного бюджета немного денег на маленькое путешествие?

Вера встрепенулась и попыталась возразить.

— Подожди, не отвечай сразу. Подумай. Я знаю, что ты не очень доверяешь Лилии Петровне, но пару дней-то она уж как-нибудь справится с внуком, тем более что он, кажись, пошел на поправку.

— Толь, я боюсь, — прошептала Вера, — ничего не могу с собой поделать…дело совсем не в деньгах.

— Чего ты боишься?

Страх, невероятный страх завладевал Верой, всем ее существом. Порой она даже не знала, чего больше чувствует: любви к сыну или страха за его жизнь. Она не могла справиться с обрушившимся на нее счастьем и мучилась, что час расплаты обязательно настанет и ей непременно придется заплатить за этот подарок судьбы.

В жизни Веры не было трагедий, когда земля уходит из-под ног и не знаешь, как жить дальше. Чтобы осознать и принять потерю отца, она была слишком мала; размолвки с матерью скорее тяготили, чем отравляли жизнь — она не боялась ее потерять. Муж? Вера пережила бы и это, скрипя сердцем, справилась бы. Но, вот любая малейшая опасность, которая могла нависнуть над Темой, сводила Веру с ума. Она с ужасом ловила себя на мысли, что в ее характере начинали появляться нотки материнских истерик: безудержных, пронзительных, всепоглощающих и не терпящих никаких возражений, не слышащих никаких аргументов. Это очень пугало. В вопросах Темы Вера не признавала никаких компромиссов, и могла успокоиться лишь тогда, когда все было сделано, как она сказала и никак иначе. Она не хотела быть похожей на мать: на кого угодно, но только не на нее, но у жизни, кажись, на этот счет было иное мнение.

Вера все чаще задавалась вопросом: почему ее совсем не посещают такие простые и приятные мысли как: «Я так люблю Тему», «Какая я счастливая», «Как же мне повезло, что у меня такая замечательная и полноценная семья». Но зато вереница тревог не имела ни конца, ни края. «Он проснулся?», «С ним все в порядке?», «А вдруг Тема задохнулся во сне!», «Что, если я случайно его придавлю?» — эти вопросы сводили с ума и расшатывали ее и без того хрупкие нервы. Это была беззаветная любовь, основанная на животном страхе потери и чувстве непосильной цены, которую ей обязательно придется заплатить рано или поздно.

— Мне все кажется, что стоит Тему оставить с мамой, как она накажет его за что-нибудь. Толя, ты же знаешь, как с ней сложно. Я не хочу, чтобы мой сын прошел через то же самое. Она издевалась над отцом, срывала свою злость на мне, она…, — не договорила Вера и вновь уткнулась в плечо мужа.

— Ты чересчур мнительная. Ведь все же хорошо. Разве счастье не может быть просто счастьем? Почему ты все время ищешь какой-то подвох? В любой радости ты пытаешься отыскать что-то плохое, чтобы лишний раз дать пищу своим страхам. Это неправильно. Ты мучаешь не только окружающих тебя людей, но и саму себя прежде всего. Вам с матерью просто надо спокойно сесть и обсудить все еще раз, без криков и битья посуды. Зарыть этот топор войны. Потом, и Лидия Петровна уже не молодая, запал ее давно иссяк. А в жизни всякое бывает.

— Не можешь ты меня понять, — сокрушалась Вера, — ты вырос в полноценной семье, где родители любили и уважали друг друга.

— Вера, по-моему, ты преувеличиваешь. Это все в прошлом, пора уже перевернуть эту страницу к чертям собачьим. Что вы все время делите?

— Толя, легко ска…

Вера запнулась, а за окном послышался настойчивый лай Пирата, так Анатолий решил окрестить приблудную лайку за неизменное желание стянуть все, что плохо лежит: будь то полотенце, висящее на веревке, или засохшая корка хлеба.

Толя поцеловал жену в макушку и встал со стула.

— Потом договорим. Похоже, Максим с Наташей приехали, пойду открою калитку.

Спешно накинув куртку на плечи, он хлопнул дверью, и лайка тут же умолкла. Радостно виляя хвостом, она запрыгала вокруг Толи, пытаясь лизнуть его то в одну щеку, то в другую. Хитрющий Пират частенько надрывался пустым лаем, когда за забором не было ни души. Обнаружив, что хозяева рано или поздно непременно выйдут проверить есть там кто-то или нет, а в лучшем случае прихватят с собой что-нибудь вкусное, чтобы отблагодарить недремлющего сторожа.

Вера тяжело вздохнула, любой разговор так или иначе заканчивался неприятными воспоминаниями детства — это угнетало. Потом, спохватившись бросилась накрывать на стол, и только она потянулась к шкафу за тарелками, как раздался телефонный звонок.

Вера почему-то испугалась. Странное чувство тревоги медленно обволакивало все ее существо. Она была на кухне одна и не могла заставить себя взять трубку. Словно приросла к полу, вслушиваясь в настойчивые гудки. Не в состоянии сделать и шага, она так и стояла с вытянутой рукой. Что-то удерживало ее на месте, будто защищая от непоправимого, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Я не хочу ничего знать! Пусть время остановится, пусть эта неизвестность застынет здесь и сейчас навсегда, а этот проклятый телефон наконец-то уже замолчит.»

Она цеплялась за ускользающие секунды, но телефон и не думал умолкать. Вера закрыла глаза, глубоко вдохнула и все же заставила себя снять трубку. Встревоженный мужской голос неразборчиво басил на том конце провода.

— Иваныч? — удивилась она.

«Уволить меня решил…», — кольнула мысль, — нет, я не могу этого допустить. Толя прав. Я слишком себя накручиваю.»

— Тут такое дело, Вера…

— Подожди, — привычно затараторила она, Темке уже лучше, можешь смело ставить меня в график. Я все отработаю, обещаю! Завтра. Да, поставь меня завтра, я согласна лететь хоть во Владивосток.

— Остановись, Вера. Послушай меня, пожалуйста, — он замолчал.

На том конце повисла сдавливающая душу тишина, а потом еле слышно прозвучало, — самолет…

Она чувствовала, как мышцы на лице расслабляются и уголки тонких губ стремительно опадают, тело немеет и наливается холодной, бетонной тяжестью, а трубка медленно ползет от уха вниз и повисает на путанном проводе. Сознание медленно уплывает из реальности, вытесняясь черной пеленой, унося все страшные мысли из головы.

Наташа стояла у большого панорамного окна и любовалась пейзажем. Слева высились крутые горы, на верхушках которых уже залег снег, где-то вдали колыхалось, расшитое золотыми нитями солнечных лучей, море. Тонкие кипарисы, словно вечные стражники, гордо застыли по бокам небольшого кафе в здании аэропорта. Главный вход венчали величественные коринфские колонны, а сбоку примостились разлапистые пальмы. Это кафе было очень популярно не только среди туристов, но и местного населения. Люди с удовольствием приезжали выпить чашечку кофе (лучшего кофе во всем Адлере) с шариком сливочного пломбира и насладиться завораживающим зрелищем посадки и взлета самолетов. Аэропорт — место, которое неизменно вызывает волнительные чувства. Все куда-то спешат, торопятся, в воздухе витает возбуждение, ожидание чего-то нового и непременно хорошего. Даже если ты никуда не летишь, а просто приехал посидеть за столиком в кафе, попадая в атмосферу аэропорта, невольно заряжаешься этим духом авантюризма и чувствуешь себя на подъеме.

Справа шумел беспокойный город, а внизу стоял самолет, сверкая темно-синей полосой и стальными турбинами. Еще один заходил на посадку. Обняв себя руками, Наташа сосредоточенно следила за тем, как лайнер медленно снижается, выпускает тонкие, словно ноги цапли, шасси. Они ударяются о рулежную дорожку и самолет, слегка подпрыгнув, стремительно несется по латанной полосе, пока скрежет не пронзит воздух так, что стекла в окнах начинают стучать, как будто зуб на зуб не попадает от холода.

От ее веселья не осталось и следа, и как это всегда бывает, на смену безудержному смеху, приходит опустошение. Наташа прикурила сигарету, сунула зажигалку в карман и затянулась. Сизый дым сливался с блеском моря и на мгновение окутав туманом живописную картинку, рассеивался. Она затянулась еще раз, а потом брезгливо глянув на тлеющий кончик затушила сигарету, так и не докурив.

За длинным столом расположился экипаж 216-го летного отряда, до вылета в Москву оставалось еще полтора часа. Для летчиков в кафе всегда держали столик в самом углу, но откуда открывался не менее живописный вид, чем с центральных столов.

— Ну, фильм хорош, это ты зря, — покачал головой командир воздушного судна Василий Тихонов, — во-первых Кирилл Лавров — какой характер! Какая сила духа, мощь — прекрасный актер. Во-вторых, — от Ады Роговцевой глаз невозможно оторвать.

— Да она на экране появляется раз два и обчелся, — вставил бортрадист Володя.

— Не важно, — махнул рукой Василий, — глазищи голубые в пол лица. Да я б к ногам такой женщины весь мир положил, а этот Башкирцев…

— Хорошо жена ваша, Василий Герасимович, не слышит, — подмигнул Максим.

— Да, что жена? Сейчас таких людей нет, все — кончились! Ведь на голом энтузиазме работали, не щадя себя. Ты думаешь они о деньгах думали? Нет. Они болели за свое дело, не обращая внимания ни на какие неудачи. Падали, поднимались и шли дальше с высоко поднятой головой. Работали, так до потери пульса, любили — так на всю жизнь. Он хотел ракеты в космос запускать, а не на оборонку страны пахать, но партия сказала надо — значит надо. А в результате и оборонка, и запуск в космос. А сейчас, что? Только деньги на уме. Тяп-ляп и готово.

— Ну, про любовь, Василий Герасимович, вопрос сложный, — вмешалась стюардесса Татьяна, — такой любви врагу не пожелаешь. Ведь она его всю жизнь ждала, сына одна растила, и не позвони она ему тогда из гостиницы в Москве, может он бы и не вспомнил про нее или явился б опять в Крым лет через десять. Разве ж это жизнь? Всю молодость за ним пробегала, отдала ему лучшие годы.

— Танюша, у мужчин и женщин разные представления о любви. Это вам подавай охи, вздохи и, чтоб мужик как на поводке, всегда рядом ходил, а у нас дело, особенно если это дело всей жизни, порой стоит на первом месте. И это совершенно не значит, что он ее не любил, еще как любил! В этом-то и вся трагедия фильма.

— Ну, не знаю, — протянула Татьяна, — Наташ, а ты что думаешь?

— О чем? — непонимающе подняла глаза от креманки с нетронутым и уже растаявшим пломбиром Яковлева.

— Ты где витаешь?

— Простите, отвлеклась. Так, о чем разговор?

— О фильме «Укрощение огня» с Лавровым и Роговцевой. Ты как относишься к такой истории любви?

— Что-то я этого фильма не припомню.

— Ну как? Еще весной, в день космонавтики премьера была.

— Да, она больше комедии любит, про космос — это не для нее, — ввернул Максим, — вот «Печки-лавочки» — это как раз то, что надо, ближе по духу правда, Натуль?

Наташа ничего не ответила, и даже намек на провинциальное происхождение, пропустила мимо ушей. Она встала молча из-за стола и снова проследовав к панорамному окну, застыла с грустью вглядываясь в морскую даль.

— Что это с ней? — удивился штурман Борис, — всю дорогу сюда такая веселая была, а сейчас прям лица на ней нет.

— Не обращай внимания, — махнул рукой Максим, — женские штучки, пересмеялась над твоей историей про яйца.

— А мне вот знаете, что непонятно осталось, — забыв тут же о Наташе, продолжал штурман, — последний кадр: идут три космонавта в скафандрах к ракете. Вас ничего не смущает?

— А что тут должно смущать? — удивился Максим.

— Ну, как? Ты сам-то подумай. Башкирцев в исполнении Лаврова чей прототип?

— Сергея Королева, — ответил командир.

— Так, а Королев что сделал со скафандрами под напором желаний Хрущева не отставать от американцев?

— Отменил…

— Именно, чтобы в двухместный «Восход» поместились не два космонавта, а три. Мы ж все за Америкой гонимся. Так как они в скафандрах могли идти на старт, если с 1964 года космонавты отправлялись в космос в обычных тренировочных костюмах? И если б не прошлогодняя трагедия с кораблем «Союз-11», когда погибли Добровольский, Волков и Пацаев из-за разгерметизации капсулы при посадке, так до сих пор и летали бы. У нас ведь пока петух не клюнет, вот он и клюнул, да еще как!

— М-да, — протянул Яковлев, — загадка. Жалко ребят, такие молодые были. Дети остались без отцов, семьи. Волков-то, вообще красавец — вылитый Марчелло Мастрояни. Мимолетная штука, жизнь. Раз и нет тебя.

— От судьбы не уйдешь, — вздохнул командир, — лететь-то Алексей Леонов должен был, а весь его экипаж отстранили буквально за два дня до старта, вот и получается, что кому суждено сгореть — не утонет.

Максиму стало неуютно и он, осушив чашку с остывшим кофе, поспешил к жене.

— Дурацкий разговор, — процедил он сквозь зубы, подойдя к окну, — лучше б с тобой тут постоял, чем все это обсуждать.

Наташа, кусая раскрасневшиеся губы, молчала не оборачиваясь.

— Тебя что-то беспокоит? Может перекусишь перед полетом? Ты даже к мороженому не притронулась.

— Нет, все в порядке. Я не голодна.

— А мне кажется, что совсем не в порядке. Поделишься?

— Ты знаешь, — она вдруг повернулась и замолчала, вглядываясь в теплые каштановые глаза мужа, — я тут подумала.

— О чем?

— Может нам завести ребенка? — и покраснев она тут же отвернулась, еще крепче обхватив себя руками.

Три бордовые машины с двумя прицепами в каждой, словно игрушечные паровозики для детей, неспешно двигались к только приземлившемуся самолету, чтобы забрать пассажиров и доставить их к зданию аэропорта.

— Что это с тобой? — удивился Максим, — странно от тебя такое слышать.

Она лишь пожала плечами.

— Ты посмотри на Веру, — ухмыльнулся Максим, — по-моему, от всех этих материнских радостей у нее уже правый глаз дергается. Ты не замечала?

— Глупости, это она тебе просто подмигивала, — улыбнулась Наташа и вновь стала серьезной.

— Ты против?

— Да, нет. Но, это большая ответственность, ты уверенна, что готова к ней? Оставить работу? Бросить курить в конце концов. Засесть дома: слезы, сопли, дым коромыслом, кипящие баки с пеленками — ты больше не будешь делать только то, что ты хочешь, ездить куда и когда тебе вздумается, веселиться до утра, ходить по твоим любимым ресторанам. И кстати, летать тоже. Вера уже больше месяца сидит дома, да и до этого не больно-то получалось работать. Как только появится малыш, ты будешь привязана к нему и вся наша жизнь завертится исключительно вокруг этого маленького орущего существа.

— Привлечем родителей.

— Интересно чьих? Моих? Я в этом очень сомневаюсь. Мать и со мной не больно-то возилась, а уж с внуками и подавно не будет. Ей гораздо интереснее проводить время в обществе генеральских жен.

— Можно на время перевезти в Москву мою маму из Саратова, не думаю, что она будет против, наоборот, она там совсем одна и…

— Наташ, не уверен, что сейчас подходящее время для подобного разговора. Потом, жить с тещей, это не про меня, уж извини. Я ничего не имею против Варвары Алексеевны, глубоко уважаю ее и ценю, но мы слишком разные. И вообще, что на тебя сегодня нашло?

— Сама не знаю, — пожала плечами Наташа, — вдруг стало как-то грустно и захотелось чего-то фундаментального в жизни, простого человеческого счастья, как у всех. Как у Веры. У них с Толей все так как должно быть. Свой дом, ребенок, собака. Не спорю, им тяжело, но они как-то выкручиваются, справляются и все идет своим чередом. А что есть у нас?

— Милая, то есть ты предпочла бы трехкомнатную квартиру на Арбате полуразвалившемуся дому в области и блохастой собаке? Нет, конечно, перспектива засадить тебя в декрет года на три весьма заманчива, чтоб мужики наконец-то перестали сворачивать шеи, когда ты проходишь мимо, но и в то же время, хотелось бы еще пожить для себя, встать покрепче на ноги. А потом, ты не Вера. У той совсем нет амбиций, она словно гусыня носится со своим яйцом и для нее это смысл жизни. Ты другая, за это я тебя и полюбил, дерзкую провинциальную девчонку, которая даст форы любой коренной москвичке. Ты королева, Наташа! Помни об этом! Моя королева. Ты создана сиять и привлекать внимание, а не нянчиться с сопливыми карапузами.

— Эй, SU-1036, дома договорите, пошли готовиться к взлету, — раздался голос командира Тихонова, уже стоящего в дверях.

Наташа обреченно кивнула головой — спорить с мужем сейчас было бесполезно. Она одернула синий пиджак, расправила плечи и застучала каблучками вслед за остальными членами экипажа, лишь бросив мужу на ходу:

— Сумки с фруктами захвати.

Она выпорхнула из кафе и поскакала по ступенькам на первый этаж, все такая же задумчивая и печальная, словно из нее ушла вся радость. Выйдя на улицу, Наташу обдало теплым, ласковым ветерком, она остановилась на минутку, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий, морской воздух. Солнце уже начинало клониться к закату, а на стоянке перед зданием аэропорта блестел в золотых лучах «Ил-18В», к входному люку которого уже подогнали трап. Бортинженер и пилоты остались осматривать самолет снаружи, а стюардессы поднимались по ступеням, чтобы проверить салон изнутри. Максим все еще где-то возился с сумками.

Бегло окинув себя в зеркало и пригладив выбившиеся волосы, она неспешно проследовала в первый салон, который начинался сразу за кабиной пилотов. Он вмещал двадцать человек и был далеко не высшего класса. По две турбины на каждом крыле при вращении создавали такой шум, что чем дальше пассажирские места находились от винтов, тем они были удобнее. Напротив турбин, как правило, оборудовали вход в лайнер, гардероб и буфет. Наташа внимательно осматривала сидения, заглядывала под них, исследовала карманы впереди стоящих кресел — все было в порядке. Заглянув в туалеты, убедилась, что все чисто и исправно. В буфете тоже царил идеальный порядок: кипятильники и кофейники стояли на своих местах. Второй салон в середине самолета считался основным и вмещал в себя порядка пятидесяти человек. Она также тщательно изучила все сидения и не обнаружив никаких посторонних вещей, прошла в третий и самый маленький салон, рассчитанный всего на четырнадцать пассажиров. Небольшая, уютная комнатка, отделенная от основного салона еще одним буфетом, как раз и была самым коронным местом в самолете. Пять синих кресел в ряд: по три слева и по два справа, а над ними жесткие полки для багажа, что было в новинку. Они хоть и не закрывались, но и не свисали над головами, проседающей сеткой, забитой сумками и чемоданами, то и дело норовя прорваться и высыпать все содержимое на пассажиров.

— Наташ, ты закончила проверку салонов? — послышался голос Тани.

— Да, последние ряды остались.

— Заканчивай и иди сюда, будем принимать питание на борт.

Яковлева окинула беглым взглядом последние пять сидений и поспешила обратно в носовую часть лайнера.

На борт друг за другом поднимались остальные члены экипажа. Внешний осмотр судна был благополучно завершен. Первым шел командир Василий Тихонов. Он озорно подмигнул стюардессам и занял свое место у штурвала. Началась проверка оборудования.

— Василий Герасимович, салоны самолета проверены, питание на борт принято — к полету готовы, — отрапортовала Татьяна.

— Отлично, — не оборачиваясь бросил командир и продолжил тестировать навигационную систему.

Второй пилот — Валентин Слободская, улыбчивая, статная, с аккуратно уложенной короткой стрижкой пепельно-белокурых волос, женщина — легенда, заняла место справа от командира и, закрепив на голове серые наушники, тоже приступила к проверке. Наташа со Светой искренне восхищались ей, не только из-за невероятной красоты, но и за ее заслуги. Пять лет назад Валентина входила в состав единственного в мире женского экипажа воздушного лайнера «Ил-18» под командованием Любови Улановой. Впервые в истории советской авиации женщины совершили беспосадочный перелет из Москвы в Магадан, пролетев больше шести тысяч километров за десять часов.

Татьяна отошла в сторону, пропуская вперед штурмана, хохмача Борю. В его запасе всегда пряталась пара-тройка забавных историй или новых анекдотов — неунывающий Боря, как было принято называть его в экипаже. Замыкали шествие бортмеханик Володя, бортрадист Толя и сопровождающий полет милиционер — Максим Яковлев. Боря уселся на складном кресле в середине, за спинами командира и второго пилота. Бортрадист и штурман спина к спине замыкали экипаж в кабине. Прикрыв к ним дверь, стюардессы начали принимать пассажиров на борт.

— Практически полная загрузка, — бросила Наташа, — сто один взрослый и всего один ребенок на борту!

— Меньше криков будет на взлете и посадке, — шепнула ей на ухо Татьяна и вновь расплылась в вежливой, приветственной улыбке.

— Обратила внимание какие все свежие, загорелые, довольные жизнью. Не то, что вылетающие из Москвы, злые и пришибленные осенью.

— Ой, молчи лучше! Часа через четыре мы снова окунемся в эту холодрыгу и будем такие же злые и пришибленные до следующего полета в Сочи. Убирай туфли на каблуках и доставай резиновые сапоги!

— Бр-р-р-р, — поежилась Наташа, — даже думать не хочу об этом.

— Тебе получше?

— Да, уже отпустило — все в порядке, — улыбнулась Яковлева и направилась в первый салон.

Закрыв люк, Барышникова разложила складное сидение, рассчитанное на двоих стюардесс, и взяла трубку:

— Дамы и господа, вас приветствуют на борту рейса 1036 авиакомпании Аэрофлот по маршруту Сочи — Москва. Пожалуйста, убедитесь, что все предметы ручной клади находятся в верхнем отсеке, либо размещены под сиденьем перед вами. Просим вас пристегнуть ремни безопасности. Просим также убедиться, что ваши кресла и столики приведены в вертикальное положение, а шторки на окнах открыты. Напоминаем, что во время взлета и посадки курение на борту самолета строго запрещено. Как только самолет наберет высоту, мы предложим вам еду и напитки. Добро пожаловать на борт.

Закончив приветственную речь, Татьяна повесила трубку и прошла в кабину пилотов.

— Василий Герасимович, все пассажиры на борту, люк закрыт. К взлету готовы.

— Принято, — бросил командир, — Танечка, как взлетим, сделай мне кофейку покрепче.

— С тремя кусочками сахара?

Командир, улыбнувшись, кивнул.

Наташа с Татьяной заняли свои места на раскладном двухместном сидении у аварийного люка и пристегнувшись, ждали взлета. Яковлева вновь почувствовала странное беспокойство внутри и окинула тревожным взглядом салон, но ничего подозрительного не заметила, лишь единственный ребенок на борту, казалось, вот-вот разразится оглушительными рыданиями. Тревога не покидала ее, а лишь усиливалась и вот, когда стальные лопасти четырех двигателей начали стремительно вращаться, дышать стало совсем тяжело. Руки то холодели, то мокли липкой влагой. Обтерев ладонь о пиджак, она ухватилась за Татьяну, та лишь удивленно посмотрела на вторую стюардессу, но своей руки не отняла, наоборот, крепко сжала ее, пытаясь передать Наташе хоть каплю уверенности. Она заметила, что с Яковлевой творится что-то странное, с тех пор как их борт приземлился в аэропорту Сочи.

— Бортрадист готов.

— Бортмеханик готов.

— Второй пилот готов.

— Командир готов. Внимание второму: Запуск!

— Запуск пошел.

Самолет вздрогнул и неспешно покатился вдоль берега моря, вырулил на заданную взлетно-посадочную полосу, и экипаж, выровняв лайнер по осевой полосе, поставил борт на тормоз.

— Привести закрылки во взлетное положение.

— Закрылки выпускаются синхронно, стабилизатор перекладывается, — отчиталась Слободская.

— Готовность к взлету. ПДД включен. Готов.

— SU 1036 — ВПП 2, погода ясная, температура +17 градусов, видимость более 5 километров, — затрещал голос диспетчера, — ветер умеренный, 60 градусов, 4 метра. Магнитный курс 240 градусов.

— Принято. К взлету готов.

— Взлет разрешаю.

— Взлетаю, Сочи 1036.

В 19:20 самолет начал разгон, рванув с места по серой полосе, стремительно набирая обороты.

— Параметры в норме, РУДы держу.

— Скорость растет: 160, 180, 200, 220, 240 рубеж, —докладывал штурман.

— Взлет продолжаем.

— Подъем.

Носовая стойка шасси плавно пошла вверх, а за ней и сам борт оторвался от земли, постепенно набирая высоту. Потом резко вздрогнул, качнулся влево, выпрямился и вновь продолжил устремляться ввысь.

— Что это было? Птица? — раздался взволнованный голос Людмилы, — справа по борту. По-моему, что-то серое промелькнуло и стукнулось об обшивку.

— Да, я тоже почувствовал толчок.

Бортинженер приподнялся со складного кресла и прищурившись, вглядывался в боковой иллюминатор. Потом, с противоположной стороны.

— Не похоже.

— Почудилось, наверное, — успокоилась Слободская, — показатели в норме.

— 19:22, говорит командир SU1036, взлет успешно совершен.

— Шасси убрать, фары выключить.

— Передаю условия для выхода из зоны аэропорта, — уверенно диктовал диспетчер, — совершить правый разворот с набором высоты до 3000 метров на Лазаревское.

— Принято.

— Высота 300 метров, начинаем правый разворот.

Безоблачное небо обволакивало борт, внизу разливалось бескрайнее море в лучах бронзового заката, а теплая, южная земля осталась где-то далеко позади. Но вдруг самолет резко качнуло, и он начал заваливаться на левое крыло. По салону пролетела волна тревожных охов. Наташа похолодела от страха, ноги затекли, наливаясь свинцовой тяжестью — она их не чувствовал совсем. Яковлева впилась ногтями в ладонь Барышниковой, не замечая, что царапает ее нежную кожу до крови, и та, бросив ответный взгляд, полный ужаса, побелела словно полотно. Татьяна издала сдавленный стон, совершенно забыв все инструкции, что нельзя разжигать панику среди пассажиров, а наоборот, ее надо всячески гасить, но этот стон тут же потонул в гуле испуганных голосов. Люди с животным страхом в глазах уже отчетливо понимали, что с самолетом творится что-то неладное.

Завалившись на левый бок лайнер начал резко пикировать вниз с трехсотметровой высоты. Все три салона взорвались страшными криками отчаяния и лишь малыш с любопытством хлопал широко распахнутыми голубыми глазами, совершенно не понимая, что же такого случилось одновременно со всеми взрослыми и почему они так странно голосят. Счастливый, маленький человечек даже не догадывался, что через считанные секунды он окажется в мутных сетях смерти и она навсегда утащит его вместе с остальными пассажирами на самое дно, в глубокую черную впадину, покрытую толстым слоем тягучего ила. Лучше лететь в пропасть и не понимать этого, чем осознавать, что ты проживаешь последние секунды своей жизни и они настолько страшны и безысходны.

Люди метались, будто загнанные в ловушку звери, в абсолютном бессилии. Кто-то выл, кто-то судорожно перебирал слова молитвы, стуча отчаянно зубами, кто-то потерял сознание и безвольно повис в кресле, чьи-то пальцы впивались в обивку подлокотника и разрывали ее, ломая ногти.

— Скорость! — закричала Людмила, — скорость падает.

— Крен! Крен! — орал штурман.

— Выравнивай борт, вправо! Тяни! Не видишь, что ли? Мать вашу! – срывался командир.

— На себя! Да на себя же!

Аварийная сигнализация, заполнившая кабину пилотов, утонула в гуле перекрикивающих друг друга отчаянных голосов.

— Скорость! Скорость!

— Боже мой…

— Мы падаем! Падаем! Штопор!

— Стоп! Стоп! Куда?

— Взлетный режим включить! Выравнивай! Не на себя, а от себя!

— Высота! — в последний раз завопил штурман Боря.

— 250 метров. Не управляется! Самолет не управляется!

— Я не хочу умирать, — взвыл до этого молчавший Максим, — ну, сделайте же что-нибудь! Я не хочу умирать…

Он закрыл лицо руками и слезы потекли по гладко выбритым щекам.

«Господи, за что?» — с отчаянием подумал он и разразился горькими рыданиями. Горло стальными пальцами сдавил нестерпимый спазм, но он никак не мог сглотнуть комок. Максиму было безумно жаль себя и своей совсем еще непрожитой жизни.

Кабину пилотов разорвал сигнал превышения угла атаки.

— Нам конец, — прошептал командир и закрыл навсегда глаза.

Спустя четыре минуты после взлета борт пропал с радаров и на связь уже не выходил. Словно тонкое лезвие ножа, скользнувшее в растаявшее масло, «Ил-18» вошел в черные объятия моря и больше на поверхности не появлялся.

Вера и командир летного отделения Шевчук сидели за столиком в кафе аэропорта Внуково. Прошел ровно месяц с момента катастрофы. Уже во всю лежал снег и морозы сковали землю. Михаил Иванович еще больше поседел и располнел, коричневый потертый пиджак едва сходился на его внушительном животе. Из-под лацканов торчала замызганная, полинялая рубашка. Вера отметила, как сильно он постарел с момента их последней встречи и как отчаянно опустился. Она знала, что Шевчук живет один, но он никогда не позволял себе являться на работу неопрятным. Было видно, что эта катастрофа подкосила его не меньше, чем Веру, но в отличие от нее, свое горе Михаил Иванович заедал и запивал.

Крамоле же кусок не лез в горло. Вере казалось, что эти мучительные тридцать дней она не жила совсем, словно выпала из реальности и никак не могла в нее вернуться обратно. Все валилось из рук, мучала бессонница, Вера исхудала так, что острые ключицы выпирали сквозь клетчатый свитер, а угловатые черты лица заострились настолько, что она теперь походила скорее на узника Освенцима, чем на молодую маму — от веселой и крепко-сбитой хохотушки не осталось и следа. Даже беспокойство о сыне отошло на второй план, и она поручила Тему матери и мужу. Точнее, не поручила, а Толя сам был вынужден позвонить Лилии Петровне и попросить ее пожить у них и присмотреть за внуком, пока Вера не оправится от трагедии.

Крамола ездила на место катастрофы. Никому не сказала ни слова, взяла билеты на поезд и помчалась в Адлер. Ее возили на катере к предположительному месту падения самолета, она вглядывалась в черную водную муть, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, но лишь темнота дышала ей в лицо своим мертвым смрадом. Бросив в неспокойное море четыре красные гвоздики, она поехала в аэропорт, где ей разрешили посмотреть на те вещи, что удалось собрать.

Среди кучи одежды, записных книжек, одинокой обуви, разорванных чемоданов, деталей, обломков самолета и не опознаваемых фрагментов каких-то предметов, она узнала небольшой шейный платок — голубой, с ярко-синими васильками, который она когда-то подарила Наташе на день рождения. Вере страшно было на него смотреть, она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание и ухватилась за стол, чтоб не осесть на пол. Губы затряслись в немой гримасе, а сухие слезы начали безжалостно душить. Вдруг горькое осознание того, что ее любимой подруги больше нет навалилось бетонной тяжестью. Она уже никогда не схватит трубку разрывающегося телефона и не услышит веселый смех Наташи, Яковлева никогда не переступит порог их с Толей дома, не обнимет ее, не поддержит в трудную минуту — ее, действительно, больше нет…

Вера стояла молча, покачиваясь у стола и не отрывала пристального взгляда от платка, потом протянула к нему дрожащую руку и схватив, как последнюю, уплывающую соломинку, засунула под свитер и скорее выбежала вон.

Она выплакала все слезы еще дома, когда, нашедший ее бездыханной на полу кухни, Толя объяснил зачем в тот страшный вечер так поздно звонил Иваныч. Толя и сам не мог сдержать слез, но ему удалось взять себя в руки и погрузиться с головой в работу. Лишь иногда печальная задумчивость в его глазах, выдавала боль от потери друзей. Вера же тонула в своем горе и никак не могла выбраться наружу.

Ее посиневшие, тонкие пальцы обхватили горячую чашку с чаем, она отхлебнула глоток и вопросительно уставилась на Михаила Иваныча.

— Не знаю, Вера, и никто тебе точно не скажет, увы. Как только стало известно о катастрофе, сразу направили туда спасательные катера, но это больше десяти километров от берега. Ни черные ящики, ни основные обломки самолета достать так и не удалось. Там глубина предположительно от 600 до 1000 метров, рельеф дна неоднородный: то ил, то склоны до 45 градусов. Ну, нет у нас техники, чтоб опуститься на такую глубину. И Черноморский флот привлекали: доставили капсулу, спустили ее на тросах, но дна она так и не достигла, да скорее всего и черные ящики просто сплющило толщей воды или затянуло илом. Поэтому, проводить дальнейшее расследование просто бесполезно. Что волной к берегу прибило, все выловили. Местные несли, что находили, да ты и сама это видела своими собственными глазами.

— А ее тело?

— Нет, милая, я бы сразу тебе сообщил. Ничего, даже фрагментов не нашли. Она осталась покоиться на морском дне, как и сотня других пассажиров.

— Ну, хоть какие-то предположения должны же быть? Почему лайнер упал? Ведь на взлете все было хорошо.

— Столкновение со стаей перелетных птиц, захват самолета, взрыв на борту — левое крыло отвалилось, и очевидцы на земле видели вспышку по левому борту, ошибка пилота, технические причины — выбирай любую, — он замолчал, опустив голову.

Повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь объявлениями рейсов, прибывающих и убывающих из аэропорта лайнеров. Иваныч прикрыл ладонью глаза, но по легкому вздрагиванию его плеч, Вера поняла, что он плачет. Достав из кармана скомканный платок, промокнув глаза и громко высморкавшись, он продолжил:

— Ты думаешь мне их не жалко? Да они мне все как родные были, как дети…, но от судьбы не уйдешь, Вера, видно так на роду у них написано.

— Судьба — злодейка. Ну, давайте все на нее спихнем, — ухмыльнулась Крамола.

— Зря ехидничаешь. Ты Юлиана Семенова знаешь?

— Писатель что ли?

— Именно. «Семнадцать мгновений весны» написал который. Так вот, он отдыхал вместе с дочкой в санатории «Сочи» и должен был возвращаться домой этим же рейсом, но не иначе, как перст судьбы его увел от поездки. Буквально накануне вылета, журналист сочинского телевидения попросил Семенова об интервью, и он согласился, с условием, что ему поменяют билеты на более поздний рейс. Приехал в аэропорт и узнал, что чудом остался жив, исключительно благодаря этому журналисту. Так что, Верочка, кому суждено сгореть — не утонет. Хочешь верь в судьбу, а хочешь — ехидничай дальше.

— Должна быть причина. Не может не быть, — не унималась Вера.

— Да зачем она тебе? Их не вернуть и не воскресить. Надо жить дальше. Надо жить! У тебя муж, ребенок. Возьми себя в руки и возвращайся на работу. Посмотри на себя — ты же превратилась в ходячий скелет.

— Я больше не буду летать, — прошептала она.

— Почему? Это, что первая катастрофа в истории советской авиации?

— Нет.

— Тогда в чем причина?

— Я ненавижу самолеты, когда они взлетают, а они идут на взлет именно над нашим домом, меня всю трясет! Я впадаю в истерику, не могу совладать с собой. Я ненавижу небо, ненавижу море! Ненавижу судьбу!

— А вот Наташка не боялась. Она любила небо, любила море и мечтала летать. Из Саратова приехала, чтоб в Аэрофлоте работать. Ни кола, ни двора в Москве — ни знакомых. Как сейчас помню, пришла ко мне двадцатилетней девчонкой. Красавица, русые волосы до пояса, глазищи голубые, стрелками подведенные — все летчики по ней сохли, проходу не давали. Как она горела своей работой, как глаза ее светились счастьем — да, она каждый день готова была в рейс выходить и на Сахалин мотаться без сна и отдыха. Ты хоть раз видела, чтоб она нюни распускала?

Вера лишь беззвучно мотнула головой и прижала к губам запястье, вокруг которого был обвязан голубой платок с васильками.

— То-то же! Она жизнь любила! Что тебе мешает ее любить? Ради мужа, ради сына, ради Наташи! Ты думаешь, ей бы понравилось, что ты так убиваешься? Отпусти ее. Мы не вправе вершить судьбу, мы можем только принять ее, такой какая она есть. Смириться и жить дальше. Ярко жить, и радоваться каждому дню, что нам подарен, потому что завтра может не наступить! Следующее мгновенье может не наступить! Очнись! Ведь ты губишь себя, свою семейную жизнь, сына, в конце концов!

— Как принять это все? Как? Как отпустить? Ведь ближе, чем Наташа, у меня никого не было!

— Молча! — стукнул кулаком по столу Иваныч. — Работать надо, чтоб не оставалось времени на плохие мысли. Ты должна взять себя в руки и вытянуть из этого болота! Месяц поплакала и хватит! Выходи на работу, я тебя загружу так, что забудешь, где живешь.

— Не можешь ты меня понять. Но это и не важно –— думай, что хочешь, а я летать больше не буду — можешь обижаться на меня сколько влезет, но нога моя порог самолета не переступит.

— Сама не хочешь, передай Толе, что я его в экипаж возьму. Из него хороший бортинженер получится. Он парень смышлёный и нервишки у него покрепче чем у тебя будут.

Вера вспыхнула:

— Забудь об этом! Толю не пущу! Только через мой труп! Или ты и его на тот свет хочешь отправить, чтоб мой ребенок сиротой остался?

— Ну, наконец-то ты про ребенка вспомнила, — ухмыльнулся Шевчук, — а-то я уж, грешным делом, подумал, что ты себя заживо схоронить решила, а Тему матери сплавить окончательно. Значит, еще не все потеряно.

— Ты на что намекаешь? Никакого сына я матери не сплавляла. Как тебе только такое в голову могло прийти?

— Да? Наверное, поэтому ты как сомнамбула ползаешь весь этот месяц, не видя никого и ничего перед собой. Ты когда с сыном последний раз книжку читала или на руки его брала? Я даже не могу в это поверить, ведь ты весь год носилась с ним как курица с яйцом — никому не доверяла, на пушечный выстрел к Темке никого не подпускала, а тут вдруг, раз и передала матери. Лилии Петровне? Вера, если б я не знал историю твоей жизни, то мог бы это понять, но…, — и он развел недоуменно руками, захлебнувшись негодованием.

Вера задумалась, но припомнить, когда последний раз проводила время с Темой так и не смогла, но вдруг, четко осознала, что то, чего она боялась больше всего на свете — сделала своими же собственными руками — отдала сына матери, той, чьего присутствия так сильно не желала в своей семейной жизни. От бессилия и ужаса понимания, она разрыдалась, опустив голову на стол.

— Ну, ну, Верочка, ты что? — вскочил Михаил Иванович и подойдя к Крамоле, обнял ее за плечи, — я, ведь, совсем не хотел тебя обидеть, прости меня, старого. Просто не могу смотреть, как ты гробишь свою жизнь. Подумай, я не тороплю тебя. Если тебе нужен еще месяц, чтобы окончательно восстановиться — пожалуйста. Хочешь я дам тебе время до нового года?

— Я не вернусь, не проси: ни через месяц, ни через год.

— Зря! Дома сидючи, совсем с ума сойдешь от горя.

— В детский сад пойду работать.

— Ну, ну…интересно на это посмотреть, — он сел обратно и громко отхлебнул остывший чай. — Если передумаешь — двери всегда открыты.

— Не передумаю, — стальным голосом бросила Вера и не попрощавшись, встала со стула и пошла прочь из аэропорта.

Иваныч не обиделся, лишь обернувшись смотрел ей вслед и улыбался: Вера так уверенно чеканила шаг и спешила домой, что теперь он был уверен — с ней все будет хорошо. Она возвращается к жизни.

Крамола не передумала и в Аэрофлот больше не вернулась. Но этот разговор в кафе аэропорта Внуково встряхнул ее и заставил задуматься. Окружающим казалось, что достучаться до Веры просто невозможно, однако Михаилу Иванычу это удалось. Она медленно восстанавливалась, набирала вес и все больше погружалась в домашние дела. В первую очередь выпроводила маму, поблагодарив за помощь — ей даже показалось, что их отношения сдвинулись с мертвой точки и они стали друг друга слышать и даже иногда понимать. Она вновь взяла на себя все заботы о сыне и, устроившись нянечкой в детский сад, начала каждое утро водить туда и Тему, который на удивление стал гораздо меньше болеть. Они добирались на автобусе три остановки, а потом весело шагали, взявшись за руки по узкой дорожке сквозь еловый лес и распевали детские песенки, попутно собирая шишки. Вера вновь почувствовал вкус к жизни, а о Наташе старалась вспоминать лишь хорошее и неизменно носила голубой платок с васильками.

Новый 1973 год они отмечали вдвоем с Толей. В большой комнате стояла высокая, пушистая елка в потолок, которую они все вместе притащили из леса, утопая в пушистом снегу по колено. В воздухе витал стойкий аромат хвои и, когда вечером опускался полумрак, они зажигали разноцветные огоньки, а дом наполнялся таким уютом и теплом, что Вера наконец-то почувствовала, что беды отступили и она снова счастлива.

Уложив Артема спать, Толя устроился на ковре рядом с женой и протянул ей бокал шампанского. Она отхлебнула и положила голову ему на плечо, и они вместе завороженно смотрели как мигают огни на елке. Телевизор выключили, хотелось просто посидеть в тишине. Толя взял маленькую ладошку Веры в свою и крепко сжал.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — начал осторожно он.

— Надеюсь, что это что-то хорошее, — улыбнулась ласково Вера, — план по ужасным новостям на этот год мы уже перевыполнили.

Толя молчал, собираясь с мыслями, потом опрокинул бокал шампанского до дна и выпалил:

— Я буду летать.

Вера вздрогнула и выпростав свою руку из ладони мужа, подняла глаза полные ужаса. Открыв было рот, чтобы возразить, она так и застыла с немым вопросом — жадно хватала воздух, но голос не появлялся.

— Я чувствую, что должен. Пойми, прошу и не спорь со мной. Глупо бояться. Я всю жизнь об этом мечтал. Поборемся за летную династию Крамолы! В память о них!

— Это мы еще посмотрим, — прохрипела Вера, наконец-то придя в себя.

— Посмотрим-посмотрим, — усмехнулся Толя и прижал, вырывающуюся жену к груди.

Через неделю он отправлялся в свой первый рейс.