Крамница незабываемых вещей
Крамница и крамарь
«Человечество так уж устроено, что умеет многое забывать. Задача истории как раз обратная — вспоминать!»
В. Пикуль «Битва железных канцлеров»
Пролог.
То был очень промозглый декабрьский день. В начале декабря так всегда, еще и снег летит прямо в рот и глаза. Вывески и мансарды шумного Парижа, живые и цветущие прошедшим знойным летом, теперь покрылись зябкой корочкой свежего льда, следовавшего за инеем по морозным следам на окнах и витринах. Еще в ноябре магазины и торговые ряды сменили тыквенные наклейки на мигающие огоньки дешевых рождественских гирлянд, а на место букетов из искусственных листьев положили колеса еловых венков и карминовых ленточек. Пытались призвать дух Рождества, не иначе. Вот только старый Николас [1] еще не скоро заглянет в эти края.
Музыки было не слышно. Значит, еще рано для нее, не время еще, значит. Ну, так мама говорила. Подобные разговоры с ней у нас часто заканчивались ни на чем.
Мы с мамой ехали в столицу из самого Нарбона. Вы не слыхали про Нарбон? Очень зря, обязательно посетите его при случае. Это город на самом берегу Средиземного моря, известный своими готическими храмами и долгостроями (вроде собора Святого Жюста, что заложен был в 1272 году, но, как в народе говорят, собор и ныне там). Это я вспоминаю сейчас, перечитывая свои дневники, как страстно хотел вернуться, едва ступив на платформу Гар дэ Лион, как было холодно и как сильно скучал по морю. Вокруг – только помпезные старые дома и не было таких просторов, к которым я привык.
Пересели на метро и ехали где-то полчаса, и эти тридцать несчастных минут для меня, маленького, растянулись на час. В парижском метро дурно и затхло пахло, это я хорошо запомнил. На вопрос «куда?» мама ответила что-то совсем невнятное, и я даже обиделся. Решил больше на нее не смотреть, а сверлить глазами табло со станциями.
Записанный заранее неразборчивый голос объявил нужную остановку. «Габриэль Пери». Многими годами позже, от учителя, я узнал предысторию этого названия. Но я пишу о дне, когда я впервые ступил на мощеные парижские бульвары, и тогда, конечно, я ничегошеньки не знал.
Не знал даже, что это последний день, когда я видел маму. От этой мысли мне до сих пор невыносимо грустно, хотя сейчас я понимаю все причины и следствия. Удивительная способность человеческого сердца не подчиняться ни возрасту, ни доводам разума. Вспоминая, я теряю весь опыт, что приобрел за шестьдесят с лишним лет, и снова влезаю в крохотный джинсовый комбинезон, в котором я вышел на порог «Крамницы» без названия. Одно расставание, изменившее всю мою жизнь, обратилось во встречу, за которую я благодарен Господу.
На углу дома в пятистах метрах от метро был проход в богемный дворик, в котором очарование обшарпанных скульптур и восточных растений сосуществовало в странной гармонии с переполненными мусорками и раскиданными тут и там бычками сигарет. Когда я под аркой встал, то так и замер – впереди два голых деревца сплелись, и в узкую щель между ними пробилось зимнее невысокое солнце, окрасив в светло-желтые пятна грязные каменные стены и треснувшие балюстры [2].
Только тогда я, наконец, услышал музыку – откуда-то слева застонала скрипка, причем уже тогда, в нежном детстве, острый слух помог мне отличить старую аудиозапись от настоящего инструмента. В сочетании с этой причудливой игрой света, отзвуки сюиты создавали поистине эфемерную картинку у меня во воображении. Скрипка скоро сменилась клавесином, хотя позвольте, в девять я не мог, конечно, знать этого. Железное бренчание, непохожее ни на пианино, что стояло в том доме, откуда я родом, ни на струнные. Оно увлекло меня, и ноги сами привели меня к обитой кожей коричневой двери. Звонок был с кукушкой. До веревочки сам я не дотягивался, и за меня позвонила мама.
— Сейчас, сейчас! Ай, каналья, ты куда падаешь?!... Да куда вы все падаете, черт побери?! А-а-а-а! – возня, крики, шум – мое любопытство распустилось пышным цветом, и я сам, вопреки цыканью матушки, просунул голову в дверной проём, чтобы понять, кого там чем успело прищемить.
Я ожидал увидеть крохотный магазинчик вроде букинистического, но уж точно не огромный зал с высокими шкафами и длинными столами, до краев которых я едва доставал при тогдашнем моем росте метр тридцать с кепкой в прыжке. Повсюду стояли стремянки разных цветов, а на просторных полках книги соседствовали с самыми необычными предметами, которые я когда-либо видел: древние радиоприемники, пишущие машинки, помятые детские игрушки и карнавальные маски. А еще женские украшения, драгоценные камни, фотокарточки, пластинки для патефона…
— Мам, а тут антивакриатом торгуют?
— Антиквариатом, Ив. Нет, не торгуют. Сядь, вон, посиди немного. – мне было указано на пыльный стул в самом углу, и я решил не спорить. Подошел поближе, осмотрел, и стер пылинки с гравировки на спинке. Какое-то слово на непонятном языке и цифра «1912». Уже собрался расположить свою маленькую задницу на вельветовой подушке сиденья, как вдруг меня окликнул растрепанный человек в пестром шарфике.
— Мальчик, туда не садятся! Я сейчас принесу тебе табуретку.
Садятся, почему же. Стул ведь и нужен для того, чтобы на нем сидеть, верно? По всем первичным призракам предмет позади меня – это стул, и даже не стул «как таковой», как сказал бы человек с философским образованием, а нормальный, материальный и очень даже приятный стульчик. Ну я и сел. Мама схватила меня за руку и стащила на пол, зачем-то отругав. Это она сказала мне туда сесть, ничего не знаю.
— Тебе дядя что сказал? Несчастье, а не ребенок.
Когда человек снова появился между полок, с трехногим разочарованием в руках, я смог лучше его рассмотреть.
— Не ругайте мальчика, мадам. Детство существует для нашего любопытства. – мужчина лет сорока (но тогда он мне почему-то казался очень старым) поставил табурет и улыбнулся мне. Я невольно улыбнулся в ответ, одними уголками обветренных обглоданных губ. Это был сутулый ботаник в толстых квадратных очках на поллица, с носом как клюв у клёста и с чуть выдающимся вперед острым подбородком. Глазки же из-за искажения стекол были у него очень маленькими, птичьими, а ростом тот совсем не вышел. Надолго в память мне врезалась небольшая лысинка на проборе и торчащие вихры каштановых курчавых волос. А еще шарф в полоску, широкий и длинный. Тот конец его, что грел незнакомцу спину, почти подметал собой пол. – Так… Чем старый Гарнье может быть вам полезен?
То ли мужчина себе так странно льстил, то ли действительно считал себя стариком, трудно сказать.
Из включенного патефона, что покоился на одной из средних полок левого шкафа, послышался заунывный вор хористов про какого-то Рено, который «свои кишки в руках держал» [3]. Я поежился, а чудаковатый господин засуетился на месте, запутался в своем собственном шарфе и бросился прямо так, полустреноженный, чтобы сменить пластинку.
— Сам включился, прошу прощения. Я собирался насладиться этим великолепным произведением французского поэтического искусства XIII века в полном одиночестве, поскольку не ожидал гостей так рано…
— Песня про кишки? – в лоб спросил я, и мама дала мне легкую затрещину. Тогда господин Гарнье рассмеялся, и мне его смех так понравился, что я засмеялся тоже.
— Нет, мальчик. Хотя да, про них тоже, но речь идет о великом короле, который отправился на верную смерть, чтобы…
— Месье Гарнье, можно вас на минутку? – мама оборвала хозяина лавки на полуслове и как-то неприязненно на меня взглянула. – Только не здесь.
Крамарь удивленно на меня взглянул и, зачем-то извинившись, увел маму в подсобное помещение. Я специально сделал вид, будто очень занят разглядыванием предметов старины на низких полках, и только дверь за матушкой захлопнулась, как я сразу же к дверце подбежал и прилонился ухом к самой щелочке, чтобы что-то расслышать. Возможно, и зря я тогда поддался искушению знать больше, чем мне было разрешено. Я бы тогда не тешил себя пустой надеждой изменить то, что не зависело от моей искренней воли.
— Так что вы хотите у меня оставить? – это был голос лавочника. Акцент у него очень северный был, а некоторые слова и вовсе не были мне, южанину, понятны. – Заполните, пожалуйста, страницу в ведомости, и внимательно прочитайте правила приёма.
— Это не утварь и не канцелярские принадлежности.
— Бижутерия? Или, дайте угадаю: старый брегет [4] вашего дедушки? – я расслышал легкий, как голубиное перышко, вздох мамы. Она казалась мне в тот час очень усталой. Более усталой, чем я ее помню. Повисла недолгая пауза, во время которой я слышал лишь свое гулко бьющееся сердце. Я приказал этому сердцу замолчать, но вместо того оно лишь стало сильнее стучать о мои крошечные ребра.
— Это Ив, мой пасынок. – тогда во мне, верно, что-то умерло, и я с трудом заставил себя стоять на месте, а не ворваться в кабинет с истерикой или наоборот, убежать из лавки, чтобы мама перестала говорить такие ужасные вещи и пошла меня искать. – Он ничего не знает, но вот, посмотрите. Да, я ознакомлена с вашими правилами. Боюсь, что по-другому не получится. Отца у него больше нет, дальних родственников тоже. А здесь, мне говорили, берут всё, что плохо лежит.
— Детей оставляют в приюте, мадам. Я сохраняю только вещи.
— С какой стороны смотреть. Так вы не берете? Что же, тогда я зря потратила своё время. – я услышал шаги совсем рядом, и испугался, что меня обнаружат, услышал скрип дверной ручки и уже придумал первое, что пришло в голову, чтобы оправдать себя, когда голос крамаря остановил матушку.
— Хорошо. Я могу записать его как «вещь». Обмену, продаже и возврату не подлежит. Будете оставлять? – я слышал негодование в его голосе и не понимал, когда мне начинать бояться, и с каким ужасным человеком мне предстоит жить. Подул ветер, и старая иголка патефона снова начала свой танец по пластинке.
Allez ma mère, partez devant,
Faites-moi faire un beau lit blanc.
Guère de temps n'y resterai:
À la minuit trépasserai [5]
Пугающая песня заворожила меня. Я больше не следил за тем, о чем говорили матушка и мой «новый хозяин». Я не чувствовал, что меня продали в рабство. Я ощутил себя частью этой застывшей картины, натюрморта из прошлого: хорал, пыль, дерево, отблеск декабрьского солнца, и я. Подумалось, что когда мама выйдет за порог крамницы, я перестану жить, как и несчастный король Рено. Останусь существовать, как неизвестный памятник, меня поставят на широкую полку к другим таким же, но вовсе не живым. Я сел на ступеньки, разделявшие архивную часть зала от подсобки, и больше не двигался. Если быть мне экспонатом, надо начинать учиться быть на него похожим.
Мама вышла, наконец, из штудии. Она даже не остановилась, чтобы попрощаться или о чем-то напоследок сказать. Быстро прошла, обогнув меня, и, хлопнув дверью, разделила мою жизнь на смутное, неясное «до» и еще более непонятное «после».
Снова заиграл клавесин, и лишь когда Гарнье сменил заезженную пластинку, я смог пробудиться. Часы пробили шесть вечера. Видимо, с момента ухода матери я так и просидел на лестнице, а хозяин меня не трогал.
— Мне, наверное, многое нужно тебе объяснить, мальчик… - крамарь обратился ко мне, гуляя с подсвечником в руках по узеньким коридорчикам меж полок и стремянок, всем своим существом органично вписываясь в интерьер. Я не почувствовал, что чем-то отличаюсь от него. Может, он такая же «вещь», как и я?
— Покормите меня сначала, а потом расскажете. – обиженно сказал я и насупился. К глазам моим подступили слезы, но не буду же я плакать перед этим «паганелем»? Мужчина хмыкнул, потушил свечу, и неловко поднял меня на руки.
— Хорошо, пойдем отужинаем. Кстати, меня Пьер зовут, маленький Ив. Будешь мне помогать?
Я бросил последний взгляд на входную дверь, и больше к ней не оборачивался.
Примечания:
[1] Николас – он же Николай Угодник, он же Санта Клаус.
[2] Балюстра – элемент колонны ионического ордера, напоминающий завиток булочки с корицей или бараньи рога.
[3] Le roi renaud de guerre vint tenant ses tripes dans ses mains – открывающие строки средневековой песни про короля Рено. Переводятся на русский язык так: «король Рено пришел на поле брани, держа свои кишки в своих руках». Маленький Ив услышал всё правильно, а Средние Века – страшное время.
[4] Брегет – часыс крышкой на подвеске.
[5] «Давай же, мама, продолжай, Застели мне белую постель. Я не останусь там долго, ведь в полночь я умру».
Теллурий и черничный джем
«Около полудня я увидел в небе нечто круглое, похожее на подгнивший апельсин, и спросил себя – «Это что, солнце?»
Ш. Моррас
Сердце ребенка не знает печали. Когда тебе столько лет, сколько ты можешь пересчитать по пальцам обеих рук, то и дни кажутся невыносимо долгими, и деревья подпирают верхушками небо, и все страдания прошедшего дня не переходят в следующий. Так случилось и со мной. Мама ушла, не оставив мне ни завета, ни обещания вернуться, и я как-то слишком быстро смирился с этим положением дел. Во многом Пьер Гарнье, мой новый знакомый, помог мне справиться с горечью и тоской. Или, быть может, я просто не верил еще, что мать ушла навсегда. Это напоминало ее обычный поход за хлебом – час разлуки, не более. Когда на утро никто не вернулся, я стал ждать завтра. А через завтра – послезавтра. Расхныкался на пятый день, но чудак-крамарь был рядом, и не мешал мне переживать эмоции. Сейчас, когда мне перевалило за пятый десяток, я понимаю, насколько верно было всё, что он делал. Я осуждал его из детской непосредственности, ведь для нового человека существуют правда и неправда, добро и зло, белое и черное – крамница показала, что находится между. Вероятно, я узнал о существовании серого спектра раньше, чем мои ровесники, и в этом, без сомнения, заслуга Гарнье.
Но пока же я возвращаюсь воспоминаниями в «буфетную». Это была кухня, но такая маленькая и неказистая, что я, следом за моим учителем, начал называть эту каморку «буфетной». Туда меня впервые принёс Пьер, и сейчас я прикладываю недюжинные усилия, чтобы вспомнить во всех подробностях. В отличие от дорогой деревянной мебели в основном хранилище, здесь на красоту было скудно. Обшарпанный железный стол для быстрого перекуса, заваленный старой посудой, минорным изваянием замер в центре комнаты. Он оказался на колесиках, я это не сразу заметил, и обнаружил сей удручающий факт лишь опытным путём: однажды я лег на стол полной грудью и поехал к выходу вместе с ним, вереща как резанный. Гарнье прилетел на мои вопли и снял меня с самоходки, укоризненно качая головой.
Часть перпендикулярной окнам стены была покрыта тонкими листами зеркал. Как позже я узнал, это тоже была чья-то вещь, которую было опасно вешать в основное хранилище. И зачем кому-то было сдавать сюда хорошие зеркала – подумал я, но, услышав их историю от крамаря, мне всё стало ясно.
Шкафчики, окрашенные в мятно-зеленый, ломились от посуды – хозяин лавки жил здесь один, и столько тарелок ему было, конечно же, не нужно. Вся кухонная утварь в «буфетной», как я понял, тоже чужие вещи. О том, сколько человеческой памяти хранила эта конура, свидетельствовала и старая помпезная люстра. Когда я схватил зимой лихорадку, и крутился в забытье, мне казалось, что это жуткое подобие на паникадило[1] падает мне на черепушку и опаляет свечами мою потную постель.
У вас в кухне висят картины? Ну, может быть, одна, для разбавления унылой рутины быта, и не удивлюсь, если вы скажете, что куплена она была в том же мебельном магазине, где вы брали свои кухонные комоды. В «буфетной» висели репродукции работ эпохи позднего модерна и пейзажи талантливых, но не очень известных французских художников. Я уже не предполагал, что эти экспонаты принадлежат самому Гарнье – и моя уверенность в очередной раз подтвердилась комментарием крамаря о человеке, который эти полотна оставил до лучших времен.
Газовая плита – этим меня не удивишь. Пускай просвещенный мир уже в те годы перешел на электрические панели нагревания, газ был и у мамы дома. Здесь тоже стояла видавшая лучшие дни духовка со стандартными четырьмя круглыми конфорками разных диаметров. Бедняжка заставлена башнями из кастрюль и ковшей, которыми не пользовались десятилетия. Гарнье не очень любил готовить, но ему пришлось привыкнуть к этому ради меня. Сейчас осознаю в полной мере, сколько, должно быть, проблем я ему принес своим появлением.
- Чем занимается ваша лавочка? Собирает всякую рухлядь? – не стал размениваться на любезности. В детстве я был прямее разделочной доски, и спрашивал всё, не стесняясь в выражениях. Пьер к этому вопросу был готов, но не стал отвлекаться от методичного соскабливания остатков черничного джема с донышка банки, чтобы повернуться ко мне лицом и поговорить как мужчина с мужчиной. Лишь когда закончил размазывать дешевый субстрат по крошечному ломтику багета, он изволил мне ответить.
- Здесь я собираю не рухлядь, малыш, а воспоминания. – оказывается, Гарнье так долго возился с хлебом, чтобы покормить меня. Внезапно стало неловко и стеснительно. Не то, чтобы я был главным фанатом черники, но, когда для тебя что-то делают, сложно остаться равнодушным. – Хотя конечно, многие из вещей давно вышли из эксплуатации…
- Это потому, что вам платят за них? – я не очень понял значение последнего слова, но переспрашивать воздержался. Хлеб оказался с краев зачерствевшим – лежал, наверное, нетронутым несколько дней, прежде чем попал мне в рот. Но мазанному хлебушку в дырки не смотрят, поэтому я скромно захрустел, слушая ответ своего нового «хозяина».
- Нет, дорогой, не платят, - когда Пьер улыбнулся, по его коже поползли смешливые морщинки, обогнули уголки губ и спрятались в уголках глаз. – Я содержу это место исключительно за свой счёт.
Я удивленно захлопал глазами и, не прожевав, закидал крамаря невнятными вопросами. Но разговаривать с набитым ртом – неблагодарное дело, поэтому я очень скоро закашлялся, стоило крошкам попасть не в то горло. Мне угодливо постучали по спине, и я выхаркнул кусочки хлеба прямо на стол. Стало так стыдно, что захотелось залезть в один из комодов, чтобы там сложиться, как подзорная труба.
- Аккуратнее, малыш. – Гарнье немного пожурил меня, но быстро забыл о моем казусе, и позже я стал искать в людях именно такую черту – редкое умение не держать лишнего на груди. Увы, но так бывает, что мы можем не найти потерянное и спустя декады лет упорных поисков. Вот и я постепенно теряю надежду заново обрести то чувство взаимопонимания. – Если я тебя правильно услышал, ты спросил «но для чего такая возня?» Это долго рассказывать, а я склонен размышлять вслух толстовскими предложениями, но постараюсь как-топокороче… Иногда людям нужно избавиться от какой-то вещи, чтобы события, связанные с этим предметом, больше не терзали их измученные сердца.
Я перебил Гарнье прежде, чем успел себя остановить.
- Так на помойку же можно выкинуть, нет? Я часто видел, как у мусорного бака оставляли диваны, подушки, обувь… Потом приезжала большая такая машина, - я показал размер мусоросборника руками, но, видно, несколько преувеличил, чем вызвал тихий смешок лавочника, но не успел обидеться – ведь Пьер продолжил свой рассказ.
- Понимаешь, Ив, иногда люди не хотят, чтобы вещь, от которой они избавляются, заставляла их волноваться о ее сохранности. То есть она, эта вещь, безусловно дорога, она причиняет своим наличием невыносимую боль, но и мысль о том, что на свалке предмет неизбежно сломается, вызывает неприятное чувство беспокойства. Это в природе людей – ценить что-то, от чего мы давно хотим избавиться, но никак не решаемся. В Крамницу можно принести любую вещь, и она останется стоять на полке, целая и невредимая. Так хозяину вещи будет легче отпустить прошлое и двигаться дальше по дороге жизни, не оглядываясь на прожитое и нажитое.
Крамарь снял с переносицы толстые квадратные очки и без них стал еще больше похож на воробья – с его мышиными глазками, крючковатым носом, веснушками и залысиной.
- А эти люди могут забрать вещь обратно, если они захотят к ней вернуться? – уточнил я, облизывая грязные от джема пальчики левой ладони.
Гарнье покачал головой.
- Нет, малыш. Таков закон – отдав вещь в Крамницу, ты расписываешься в графе невозврата.
- А кто его выдумал, этот тупой закон? Вы же даже деньги с людей не берете! – возмутился я.
- Я и выдумал. – улыбнулся чудак и посмотрел на люстру сквозь призму грязного баночного донышка. В груди у меня потяжелело. Получается, что мама…
- Получается, что мама… меня не сможет взять обратно? – против моей на то воли, у меня мерзко защипало в глазах и засвербило в носопырке. Пьер поджал губы и, пораздумав с немного, ответил:
- Признаюсь, ты, Ив – единственный в своем роде мальчик-вещь в моей лавке. Теперь ты принадлежишь этому месту, но, когда подрастешь, мы еще поговорим об этом. Хорошо? – что-то в мягкости голоса лавочника заставило ему поверить – хотя выбирать в моем положении не приходилось, тем более мама сама отдала меня сюда, ее никто не принуждал! Я осторожно кивнул, насупившись. – Ты покушал?
- Вроде того. – я со всей силы протер глаза рукавом и вытаращился на крамаря, весь внимание.
- Тогда пойдем, начнем твое обучение. – Гарнье вышел из-за стола и увлек меня обратно, в зал основного хранилища. Я, изо всех стараясь изобразить незаинтересованность, замерцал следом. Чиркнув искрой и залив масла, Пьер воспалил керосинку и, используя ее вместо обыкновенного электрического фонарика, прошелся вдоль полок. Он что-то искал, бегая глазами то вверх, то вниз, но ни один из предметов не был удостоен его вниманием. Пройдя еще немного вперед, вдруг развернулся и, хлестая деревянные полочки своим длинным шарфом, начал активно трогать и щупать свои драгоценные экспонаты. Вдруг, опомнившись и тихо ругнувшись, лавочник резко сел и потянулся к чему-то, что стояло в глубине шкафа, в самом низу, и было покрыто толстым слоем серой пыли. Пьер извлек странную скульптуру, которой мне очень сложно дать определение, но я всё же попытаюсь.
На подставке для швейной машинки стояла еще одна подставка, позолоченная, и в ней висел золотой шар с интересной гравировкой. Шар опоясывало толстое кольцо, тоже из золота, напоминавшее изогнутую линейку. Справа к конструкции была закреплена «мельница», колесо, которое, может, вращалось, а может и нет.
- Что это такое, Ив? – так я ему и ответил, конечно же.
- Глобус какой-то, я не знаю… Почему вы меня спрашиваете, это же ваша штука!
- Чужие воспоминания, как и чужие вещи, мне не принадлежат, Ив. – заметил Гарнье и провел кончиками пальцев по тонким и острым граням «линейки». – Перед тобой – теллурий. Это прибор, который показывает, как Земля вращается вокруг Солнца. Очень старый, кажется, середины восемнадцатого века, ручная работа… Ее в Крамницу принес один мой знакомый. Он преподает физику в одном университете, или уже ушел, но это неважно.
Я присмотрелся, и действительно, очень отдаленно эта штукенция напоминала картинки из детских энциклопедий, которые я ненавидел читать каждый день после обеда.
- С помощью этого прибора можно было заниматься главной из человеческих благодетелей – просвещением. Слово «теллурий», кстати, происходит от латинского слова «теллус», что означает – наша голубая планета, Земля. Но я тебе здесь не учебник собрался пересказывать, конечно же.
А чем тогда ты, дядя, занимался минуту назад?
Я надулся, но почему – сам уже и не понимаю. Что-то первое время меня раздражало в Гарнье, что-то, по чему я сейчас нестерпимо скучаю. Иногда меня порывает приехать в Париж на первом поезде, и отправиться к нему домой, но я знаю, почему не должен и о чем мы с Пьером договорились.
- Мой знакомый отдал мне теллурий, и рассказал, что из-за этого предмета он поссорился с дорогим для него человеком. Эта ссора разрушила многолетнюю дружбу, и несмотря на то, что каждый из участвовавших в диспуте остался при своём, а мой приятель – еще и с теллурием, этот талантливый астроном возненавидел то, на чем строилось изучение неба и разгадывание его бесчисленных загадок. Порой наши чувства, которые и делают нас людьми, мешают настолько, что невозможно от них не избавиться. Если бы мой приятель не расстался с теллурием, он мог бы расстаться с чем-то значительно более важным, чем этот кусок металла.
Я вздрогнул от того, что услышал в последней реплике Пьера – что-то, что на лавочника было совершенно непохоже, хотя мне ли судить – я знал его один день.
- Напугал тебя? – мягко уточнил Гарнье. – Или окончательно запутал?
- Да нет, мне вроде ясно… Теллурий в Крамнице, а ваш приятель снова помирился с другом?
- Это мне уже неизвестно. Я лишь смею надеяться, что воспоминание, которое тот оставил здесь, облегчило ему душу.
Раздался скрип и перезвон колокольчиков. В такой поздний час кто-то всё же заглянул. Я обрадовался, решив, что мама передумала и пришла обратно, уже навоображал себе, как весело будет гореть бумажка из ведомости, и, конечно, отключил мозг.
Я выскочил к дверям, да так и остановился на полном скаку, чуть не потеряв равновесие: закрутил руками точно ветряная мельница.
Ведь на пороге Крамницы стоял самый настоящий полицейский.
Примечания:
[1] Паникадило (также всесвещник, поликандило (от греч. πολυκάνδηλον— многосвечие) — в православном храме центральная люстра, светильник со множеством свечей или лампад.
[2] См. Алиса в стране чудес, Л. Кэрролл.
Ферезли и грибы
На пороге Крамницы стоял самый настоящий полицейский. Пилотка и жилет полуночно-синего цвета, белая нашивка «police» на широкой груди, а на плече – триколор. Пшеничные волосы неприбранной челкой падали на густые брови, а большие серые глаза смотрели хмуро, даже грозно на маленького меня. Я вспомнил, что видел в мультфильмах про особо опасных воришек, и медленно поднял обе руки вверх, ладонями от себя. Служитель закона удивленно посмотрел то на меня, то на Гарнье, а потом спустился к крамарю, обогнув меня.
- Гарнье, у тебя детский мастер-класс? В такой час? – съязвил гость, а Пьер ловко подхватил, прежде отсмеявшись – мой напуганный вид его развеселил. А ведь я уже был готов поручить себя воле Немезиды!
- А ты видишь здесь еще детей? Нет, дорогой Жюст. Всё немного не так. Нескафе, как обычно? Мне тут на работе подарили Лаваццу…
- Пьер. – полицейский так и остался стоять у дальнего края одного из стеллажей, чем-то очень недовольный. – Не потрудишься мне, недалекому, пояснить?
Вдруг – ахнул, точно осенило его откровение свыше.
- Он твой, что ли?! – ничего я тогда из этого лапидарного умозаключения не понял. Сейчас воспоминания изрядно веселят меня, да и мы давно уже над этим посмеялись.
- Dieu, да нет же, Жюст. Сейчас расскажу, но не будем же мы в зале стоять, как неродные? Ив, пойдем. Тостами с джемом не ужинают. Это был небольшой перекус, для порядка. У меня осталась замороженная паэлья, кажется, она была где-то здесь… Или я ее не выложил… Незадача-то какая, ты подумай. - я пока еще только начинал привыкать к тому, что Пьер постоянно разговаривал сам с собой.
- Правда! – поддержал я полицейского. – Месье Гарнье, расскажите, кто это такой!
Лавочник замер на входе в «буфетную», все еще держа теллурий в руках, и ответил, с некоторой задержкой:
- Жюст Бессон, мой приятель.
***
Пока Гарнье необычно скупо пересказывал мою печальную историю своему товарищу, тот боролся со мной за первенство в борьбе за редкие креветки в общем чану, доверху наполненном паэльей быстрого приготовления. Пока выигрывал я – ведь моя тактика была безупречна. Спрятать креветки под горку риса и потихонечку, полегонечку этот холмик двигать к себе, так, словно это вовсе не я, а так и было кем-то задумано. Не мной, конечно же.
- И, таким вот образом, Ив теперь живет со мной… – разгадав мой дерзкий план, Бессон разошелся и подвинул тазик с паэльей к себе. – Жюст, ты как с голодного края. И не стыдно тебе с ребенком за моллюсков сражаться? Ив – растущий организм.
- Хуцпа у него растущая, вот что! – как и я, полицейский манерами пренебрегал и очень озлобленно вещал с набитым ртом. Жюст был забавный, и вовсе не такой страшный, как мне сначала показалось. Бессон заметил, что я давлю смешки, и подмигнул мне. Пьер присел к нам за стол, наконец, и теперь с самым пристрастным видом сверлил глазами необычного гостя.
- Ты неделю не заглядывал. – заметил он нарочито незаинтересованным тоном, словно опомнившись, что на людей не пристало так долго смотреть, а Жюст от этого полуупрёка-полунамёка как-то стушевался. – Что привело тебя сюда на сей раз?
- Проверить, не сросся ли ты уже с этими стеллажами как этот, как его… ну, гриб такой есть… Ты лучше знаешь.
Гарнье задумался ненадолго, а потом выдал абракадабру какую-то, которой впору призывать из ада мертвецов, чтобы те станцевали тот самый мультяшный скандинавский танец из YouTube.
- Ты про хэй му эр? [1] Или про «древесную медузу»? [2] А может быть ты имел в виду «кошачий гриб»? [3] – Гарнье перечислял названия, загибая длинные и крючковатые пальцы рук.
- Прекрати умничать, и давай сменим тему. – буркнул Жюст и вышел из-за стола, чтобы заняться кофе. Я хотел шепотом заказать у него какао со звездочками, но потом вспомнил, что не дома, и в «буфетной» проще обнаружить редкий сорт клея для багетной рамы, чем мой любимый, самый вкусный, самый замечательный напиток в голубом пакетике…
- Нет, постой. Ив, ты понял, о чём мы говорим? – кажется, я отвлёкся на страсти по коричневому порошку счастья, и совершенно потерял нить разговора. Покачал головой из стороны в сторону, на что Пьер удовлетворительно кивнул. Это давало ему карт-бланш начать рассказывать.
- Все три названия восходят к одному и тому же грибу – зовется он в народе «Иудины уши». Научное название, наверное, не упомню, я не биолог, но почему запомнилось – как вы думаете, отчего такое странное название, про Иуду?
Я про Иуду помнил только одно и, наверное, главное – он предал Христа. Прочитал я это в детской библии, которую крестная мне всучила прямо в руки, когда мне стукнуло шесть зим. Кажется, она и на момент моих воспоминаний находилась в лечебнице. Её любовь к религии была возведена в абсолют, и когда она продала практически всё имущество соседской церкви, тогда и только тогда у родственников возникли к ней большие вопросы. Но книгу я запомнил, хотя и не в подробностях.
- Эм, нет. Но, зная тебя, это опять какая-то срань времён наполеоновских походов [4]? Или падения Римской империи [5]?
- Ты говоришь практически об одном и том же периоде истории, Жюст. Нет, друг мой, я не об этих великих событиях, хотя спасибо, что подал мне идею, о чем поговорить с Ивом в следующий раз. – Пьер забрал чашку, предложенную Бессоном, и отпил. Забавно сморщился – язык обжег. Это тоже была занятная черта крамаря – он не умел пить горячие напитки неторопливо и аккуратно. Весь сотканный из противоречий, Гарнье до сих пор остаётся для меня главной загадкой Крамницы. – Я скорее про… Ох, теперь рот не чувствую. Гм, да… Я скорее про легенды об Иуде, хотя я склонен предполагать, что его образ врага в значительной степени преувеличен. Но спорить со священным текстом не то, чем я хотел бы заниматься публично. Иуда повесился на бузине, и похоже, что эти грибы впервые заметили на коре именно этого дерева. Конечно, это всё лишь мои домыслы. Но я уверен в одном – знание об этом грибе значительно старше, чем любимые тобой наполеоновские войны, дорогой Жюст.
- Ты мне, может, позволишь всё же сменить тему? – скривился полицейский и начал шариться по внутренним карманам своей куртки. Я не мог не поблагодарить его – про себя, разумеется. Образы, которые Гарнье посылал в мою голову, пугали маленького меня. Но я не мог не признать, что у Пьера было врожденное умение рассказывать скучные истории так, чтобы слушателю захотелось сорваться с места и залезть в Интернет, чтобы проверить или узнать больше. Бессон же, тем временем, продолжал: – Есть кое-что, что я хотел бы тебе показать, за тем и пришел…
Гость положил на стол небольшую квадратную коробочку с закругленными углами. Если я верно понял, она была стальная, с аккуратным замочком сбоку. Воробьиные глаза Гарнье раскрылись в полтора (если не два) раза шире, и тот быстро сцапнул предмет, но Бессон не особо препятствовал.
- Это лежало у трупа в пиджаке. Погибшего пока не опознали, но это вопрос времени. – а теперь уже мне стало интересно. Неужели настоящая детективная история?! К сожалению, Жюст одним точным выстрелом сокрушил мои надежды в зародыше: - Несчастный случай. Дедуля замер на углу перекрестка, а водитель не справился с управлением. Вчера гололед был, все дела. Конечно, будут разбирательства, но, в общем-то, всё и так ясно.
- Не всё. – вдруг подал голос лавочник, рассматривая содержимое коробочки. Я воспрял: значит, осталось еще что-то загадочное! Мой пытливый ребяческий разум неумолимо тянуло к загадкам, и, верно, поэтому мне в Крамнице никогда не было скучно. – Завтра поедем в табачное бюро, то, что на Рю дэ Безон. Я бы хотел, чтобы ты тоже составил нам компанию.
Нам? Я пораженно уставился на крамаря, а тот улыбнулся, верно прочитав мои красноречивые взгляды. Пьер хотел, чтобы я сопровождал его в таком удивительном приключении – это я смеюсь над собой сейчас. В детстве я был крайне впечатлительным, но не могу лукавить – и хорошо, что так. Жизнь становится гораздо интереснее, когда снимаешь с себя шоры предубеждения.
- Так ты смог определить, что это за папиросы? – спросил Бессон, пока Гарнье показывал мне, что сокрыто под тонкой стальной крышкой. В коробочке действительно лежал закрученный в тонкие и длинные трубочки курительный табак, который я иногда видел в черно-белых фильмах про гангстеров.
- Ферезли, я полагаю. Но мне необходимо это уточнить. Тут, скорее, интересна сама папиросница. Ты тщательно её осмотрел?
- Портсигар, что ли? – Бессон хотел забрать у меня вещицу, но я опередил его, и, смешав нарбоннский с манчестерским, убого прочитал выгравированную надпись на задней крышке:
- Зэ рэмембрансе оф алл зэ ловели… Что? – я так и не смог разобрать следующее слово. Мне помог Гарнье, и тогда я впервые услышал, что французы на самом деле умеют говорить по-английски.
- «В память о всех тех чудных вальсах, что мы танцевали с тобой». Это подарок, возможно, от женщины. Кроме того, эта заклепка сверху - не просто декоративный элемент. Она поможет понять, когда и где был произведен этот портсигар. Самое главное – мы сможем узнать, что связывает погибшего с этим произведением искусства. – уверенно подытожил Гарнье, а потом спросил заскучавшего полицейского: - Возраст жертвы?
- Документов при нем не было, но на вид… Семьдесят… Два, или около того. Почему ты интересуешься? Дядьку жалко, конечно, но и всё на этом. Каждый день по всей Франции кто-то умирает от сосульки, неудачно приземлившейся прямо на темечко, мы во всех этих случаях должны искать какой-то подвох? Я принес тебе этот портсигар за тем, чтобы его не прибрали к рукам, только и всего.
- Я не пытаюсь раскрыть преступление, которого не случилось, друг Бессон. – Гарнье убрал чашки в мойку, намереваясь, очевидно, забыть их там до следующего визита приятеля, и сел к нам с Жюстом обратно за стол. Он водил ногтем по гравировке и то щурился, то снова выпучивал глазенки. – Меня интересуют вещи, и в какие отношения эти вещи вступали с их хозяевами. Не более того.
- Чудак, скажи? – кивнул мне полицейский, и я смог подмигнуть ему в ответ.
Теперь я с воодушевлением ожидал завтрашнего дня, когда тайна загадочной папиросницы будет раскрыта. Но я не мог, конечно, тогда предположить, что за этой историей последует следующая, и что далеко не всегда разгаданные загадки делают твой день радостнее и ярче.
Порой они оставляют тебя опустошенным, с целым выводком вопросов, на которые ты можешь никогда не найти ответа. Эта жизнь научила меня, что искать эти ответы необходимо всё равно.
Примечания:
[1] Аурикулярия уховидная, да. Китайское название гриба — хэй му эр (кит. трад. 黑木耳) переводится как «чёрное древесное ухо».
[2] Еще одно название этого милого гриба. На этот раз японское - кикурагэ (キクラゲ).
[3] Вьетнамское название - nấm mèo.
[4] Вполне возможно, что речь идет о так называемом «Египетском походе» (1798-1801), но Бессон не уточнил, а значит, что читателю этих воспоминаний придется самому докопаться до сути. Начните с Египта.
[5] Бессон имеет в виду Священную римскую империю германской нации. Просуществовала она с 962 года по 1806 год. Это были славные и великие 844 лета, и о них можно было бы написать еще с десяток книг, но как жаль, что не в этот раз.
[6] Источник изображения:
Портсигар и французский народ (I)
Людей мучают не вещи, а представления о них.
Эпиктет
Я открыл глаза в незнакомом для меня месте. Моргнул и снова закрыл. Приснилось, наверное.
Сон так и не пришел, хотя мне удалось подремать немного. Я рассчитывал, что когда снова подниму заспанные веки, то увижу знакомый обшарпанный потолок и дешевую бумажную люстру. Но нет.
Я открыл глаза в незнакомом для меня месте, и убедился, что это не проделки Морфея – все в этой комнате было мне чужим. Сначала я несколько минут вглядывался в чистый белый цвет, но ни единого пятнышка так и не нашел. Потом решил повнимательнее осмотреть люстру. Она была гораздо скромнее своей сестрицы из «буфетной». Три веточки медного цвета с зелеными плафонами в форме переспелых груш. Скосив глаза вбок, я было удивился – стены были будто из дерева, но опытным путем (а как иначе) я доказал, что это всего лишь обои с рисунком, и чрезвычайно разочаровался. Дальше мой сонный взгляд наткнулся на окно. Рамы были покрашены в черный, или, наверное, в темно-коричневый, нынче память меня подводит. Это контрастировало со всеми остальными окнами дома.
Свесив пяточки, я потрогал ими пол. Холодный. Вставать на него страшно не хотелось, но любопытство вновь оказалось сильнее дискомфорта. От высокой кровати с бежевым покрывалом, в тепле и уюте которой я провел эту ночь, до подоконника было меньше метра, если прикинуть на глазок. Распахнул створки и впустил в комнату освежающий декабрьский воздух. Отсюда было невысоко, даже спрыгнуть можно. Но, наверное, не нужно. Второй этаж, а значит…
Значит, меня не похитили шпионы тайной масонской организации (в те годы верил, что масоны, о которых слышал только по телевизору в Нарбоне, похищают детей для осуществления великого мирового заговора), и я просто остался жить в Крамнице. Моим коленкам стало зябко тереться о подоконник, и я неловко закрыл окно. Ручка жалобно заскрипела, но не сломалась - её время пока не пришло.
Точно, вчера, когда Бессон ушел, оставив Гарнье папиросницу и немытые чашки, Пьер отвел меня наверх, познакомил со своей спальней, а дальше… Дальше не помню. Мне снилось что-то удивительно захватывающее, но, как часто бывает, под утро все воспоминания о сновидении улетают в щели между рамами прямо на улицу, и назад не возвращаются.
Тогда меня впервые посетила странная мысль. Пока натягивал носочки, которые мама аккуратно сложила в мой походный рюкзачок, серьезно задумался. Вы знаете, как это происходит. Сядешь, задумаешься так, случайно совершенно, и один несчастный носок надеваешь полчаса. Так и со мной приключилось. В голове вырос вопрос (да, со стебельком и тычинками), я обрадовался, начал тянуть его на себя, чтобы вырвать, но вопрос корнями ушел глубоко в землю, туда, откуда я никак не мог его достать.
Если у Ива Лемара забрать его воспоминания, то будет ли Ив Лемар Ивом Лемаром, или это будет уже другой мальчик? Скажем, маленький Николя [1]? Это первый герой, который пришел мне в голову.
Вдруг мой вопрос начал расти, как волшебный сорняк, и так стремительно, что за пару секунд достиг небес. Мне пришлось от него отпрыгнуть, чтобы мы не поменялись ролями, и уже он не вырвал мои маленькие ручки.
Может, Гарнье собирает все эти вещи, чтобы не дать воспоминаниям улетучиться? Может, лавочник тоже знает, что такой человек, как «Пьер Гарнье» тоже исчезнет следом за этими воспоминаниями? Ведь бывают люди, у которых пропадает память сама по себе. Обычно это дедушки и бабушки, но… А вдруг?
В дверь постучали. Я испугался и начал в спешке надевать второй носок. Мои пальцы вспотели и проскальзывали, и хотя умом я понимал, что мне нечего бояться, сердце стучало как сумасшедшее.
- Ив? Ив, ты проснулся? Я скоро ухожу на работу, давай позавтракаем. – меня позвал крамарь, и я потихоньку начал успокаиваться. Следом за носочками я кое-как застегнул комбинезончик, перекрутив все лямки, и выбежал в коридор, на лестницу, где стоял Пьер, полностью одетый в выходной костюм. – Я на всякий случай оставлю тебе телефон и мой номер, чтобы, в случае чего, ты всегда мог мне позвонить.
- А где вы работаете? – спросил я, глядя себе под ноги, чтобы не запнуться на высоких ступенях.
- В университете. – какое красивое и заумное слово, подумалось мне тогда. – Я бы хотел попросить тебя оставаться в Крамнице или около дома. Не уходи со двора. Здесь, наверное, будет немного скучновато, но мои клиенты приносили мне старые журналы и детские книги, можешь полистать. Они лежат… Где же это было… На пятой полке крайнего правого стеллажа. Или ты можешь включить телевизор, что стоит в углу зала.
Позже я выяснил (и снова – опытным путем), что старая коробка с выпуклым экраном показывает один канал, да и тот черно-белый. Больше я его не включал. А вот макулатура, о которой мне рассказал хозяин лавки, во многом определила мой выбор профессии. Читая ее, я с каждым годом все яснее понимал, чем действительно хочу заниматься.
Уже за столом я спросил Гарнье, что мы будем делать со вчерашней папиросницей. Крамарь прожевал остаток тоста, промокнул кончики пальцев салфеткой и ответил, зажмурившись от столба солнца, пронзившего его левое ухо и левую линзу квадратных очков. Дневное светило ненадолго выбралось из-за туч, чтобы подарить осененным им немного витамина D. Кудри Гарнье тоже отражали цвет, и из кленово-каштановых стали почти рыжими. Переменная облачность.
- Мы отнесем ее к одному моему случайному знакомому, что владеет табачным бюро на улице Безон.
Еще один любитель всякого старья, решил я, и утвердительно кивнул, с намерением придать выражению своей измазанной джемом рожицы большей значимости. Где вообще находится эта табачница я понятия, конечно, не имел, но, видимо, достаточно доверял Гарнье, чтобы не переспрашивать.
- Ох, ну и солнце сегодня… Не по-зимнему яркое. – теперь я понял, что Пьер жмурится специально, и корчится тоже с умыслом, но пока не обработал, с каким. У лавочника была мимика, которая словно жила своей жизнью отдельно от лица – как в моей любимой сказке про Алису. Мне нечего было ему ответить про солнышко, так что я вернул все свое внимание тосту. Очень скоро, впрочем, уточнил еще кое-что важное.
- А Жюст?
- Он на утреннем патруле, но освободится как раз ко времени, чтобы мы пошли втроем. – Гарнье не стал мне пояснять, для чего ему понадобилось присутствие полицейского, если можно было просто пересказать однажды всё услышанное. Многим позже я узнал, что Пьеру было радостнее, когда Бессон разделял с ним неказистые будни, и что у Пьера, кроме Бессона, больше не осталось друзей.
Считал ли он когда-нибудь меня своим другом, или все время, проведенное вместе, воспринимал как ребенка, неудачно подвернувшегося на пустом месте?
Фан-арт авторства Ряж (https://t.me/c/1604697435/5460)
- Ну, я пошел. Скоро увидимся. – сказал крамарь тоном, который означал скорее «не помри тут со скуки и не зачахни от тоски», чем дословный смысл. Я что-то буркнул с набитым ртом в ответ и не стал провожать. Мне от чего-то было обидно, что Пьер оставил меня тут, одного, а не взял с собой на работу, и я всем видом это демонстрировал. Вряд ли Гарнье понял мои тонкие намеки. Хотя, раз теперь я «вещь», принадлежащая Крамнице, то, как и положено вещи, нужно никуда не покидать свою полочку и смиренно ожидать «хозяина».
Собачки, эти радостные и любвеобильные комочки мягкой шерсти, чувствуют себя так же, как чувствовал себя я в тот удручающий эпизод моей жизни. Возможно, эта ассоциация будет более прозрачна, чем объекты и предметы и причинно-следственные связи.
***
Первые сорок минут я очень серьезно изучал содержимое нижних полок монструозных стеллажей. Я даже разговаривал с ними. Ну, со шкафами. Я скалился, рычал и плевался на них. Давал им понять, что они вовсе не такие страшные, даже если могут упасть и расплющить меня как водный пресс (я видел его по научно-популярному каналу, что вещал про масонов) плющит резиновых кукол.
Но многоуровневые изваяния из бука и березы оставались непреклонно безмолвными. Я очень быстро потерял к беседе интерес и решил заняться «делами». Взял тряпочку и пипидастр, чтобы, вальяжно гуляя взад и вперед, навести чистоту. Конечно, ключевое в этом процессе было слово «вальяжно». Мне хотелось почувствовать себя владельцем лавки и поиграть в хозяина. Мышление, впрочем, осталось прежнее – тугой разум «вещицы». Когда услышал опасный такой «бряк-бряк» (или это был «звеньк-звеньк»?), тут же бросил причиндалы на пол и отошел на почтительное расстояние. Если я что-то поломаю, то я, безусловно, достигну своей цели привлечь внимание взрослых, но и прилетит мне тоже нехило, и не нужно было обладать «разумом хозяина» или быть семи пядей во лбу, чтобы это обмозговать.
Тоскливо вперился глазами в часы. Действительно, тут было невыносимо скучно. Но чем себя занять я уже не мог придумать. Долго читать журналы без кроссвордов и раскрасок я не умел, а про телевизор уже сказано ранее. На телефоне, кнопочном Нокиа, который мне вручил Гарнье, была «змейка», и я десять минут или около того понажимал стрелочки, но надолго меня не хватило.
На излете второго часа мне стало так горестно, что я сел под старый патефон и, подтянув грязные испоротые коленки к груди, тишком захныкал. Толкнув иглу, включил себе скорбный аккомпанемент – неожиданно песня про кишки старого короля стала моей любимой в коллекции Гарнье. Очень часто спонтанно повстречавшиеся вещи настолько глубоко проникают в саму суть человека, что потом эту связь уже не получится разорвать. Я вспомнил о вчерашнем дне, и о маме, и понял, что бесконечно тоскую по ней. Мне, маленькому, казалось, что конец света (для вашего покорного) уже наступил, а дальше – только вынужденная серость одиноких будней. Если бы я не выбрал стезю художника, я бы, верно, стал поэтом.
И тогда мне пришло в голову написать маме письмо. Эта мысль «воскресила» меня, я поднялся и прошествовал, не вырубив патефон, к секретеру. Из моего носа все еще текли сопли, и я не потрудился их высморкать. С трудом выудив чистый лист и пощелкав ручкой, я устроился поудобнее на высоком стуле Пьера и призадумался – а что я могу вообще ей написать? Первые два варианта («как ты могла, презренная женщина, оставить меня?!» и «мамочка, я хочу в Нарбон») я быстро отмел: послание должно быть торжественным, и показывать, что это вовсе не я рыдал сейчас под виниловой пластинкой, такой слабенький и жалостливый, и что наоборот, её сын мужественно выносит все тяготы и лишения бутербродов с черничным джемом.
Но в голову так ничего и не пришло. Пожалуй, открою правду наперед: одно единственное письмо своей мачехе я писал много месяцев подряд – всё то время, что учился у Пьера Гарнье понимать причины и следствия, вещи и мотивы хозяев их оставить. За это время многое поменялось в моем восприятии мира, и при этом я остался прежним. Как и раньше, я продолжаю любить женщину, что сопровождала меня в моем детстве, и по сей день посещаю ее могилу с букетом благодарности. Много осталось того, что я не успел ей сказать, но тем ценнее моя молчаливая признательность, которую не иссушили пролетевшие поездом-молнией декады моей жизни, и не исчерпали мелкие и раздражающие неурядицы.
Во дворе что-то громыхнуло, когда я уже отчаялся родить из себя первые строчки. Удивленный безмерно, я поспешил выскочить улицу, подальше от пыли и воспоминаний, чтобы узнать, здесь и сейчас, кто смеет нарушать покой достойных парижан. В нос ударила страшная вонь от опрокинутых мусорных баков, и я зажмурился, чтобы справиться с рвотным позывом. Но долго стоять с таким глупым выражением лица мне не пришлось – ведь позвал меня самый заразительный смех, который я когда-либо слышал в своей жизни. Ваш рассказчик в джинсовом комбинезончике не справился с любопытством и приоткрыл один глаз.
Желтые ленты из шифона – вот первое, что я заметил. Эти ленточки отражали свет и словно сияли изнутри. Они галантно придерживали два сбитых хвоста русых волос, оплетали их и врывались в тугие узлы, а от них дальше, к вискам. Заостренные кончики щекотали две полных щечки, солнечную беззубую улыбку и смеющиеся бледные ресницы. Я замер, оторопев, и забыл, как здороваться. На опрокинутом мусорном баке скакала на скакалке маленькая девочка в платьишке цвета свежесваренного яичного желтка. Прыгала то на одной, то на другой ноге, и конечно, хихикала. То ли надо мной, то ли просто так.
- Ты чего ржешь?! – да, с этого лучше начинать любое знакомство – проверено, работает. Пребывая в невероятном возмущении, я понял, что пора опорожнить весь свой запас красноречия и разобраться с нахалкой, что разбрасывает тут мусор. Но меня словно подагра замучила, как столетнего старца – ни туда, ни сюда не мог сдвинуться. Сердце скакало вместе с этой противной розовой скакалкой, отбивая тот же ритм. В итоге любая моя реплика выходила с заиканием, что вызывало новые приступы смешинки у этой восхитительной девочки – восхищение тем, как талантливо умела она рассеивать изнуряющую тоску, я пронес через время, как засушенный одуванчик меж страниц.
Одуванчик. Эта ассоциация была первой, когда я познакомился с Вивьен, моей единственной женой. На исходе весны она надевала самый яркий канареечный чепчик, а ближе к середине лета вплетала в мягкие волосы жемчуг, пока мы сидели на побережье и разговаривали обо всем на свете. Если Виви прочитает мой дневник, она будет долго смеяться, совсем как в тот день, о котором я пишу.
- А ты чего меня смешишь? – незнакомка скакать не перестала, наоборот, она, словно издеваясь, начала прыгать на одной ноге через скакалку вокруг своей оси, хвастаясь сложными приемами и пластичностью своего тела. Голосок у нее был птичий, но не неприятный. Мне было беспокойно смотреть на то, как ее нога то и дело норовит соскользнуть – она же упадет!
- Я и не собирался! И вообще, тебе попрыгать негде? Зачем ты прыгаешь на мусорных баках? – я нисколько не успокоился, ведь эта негодяйка действительно хохотала надо мной, и совершенно бессовестно!
Устав, похоже, от своей физкультминутки, девочка приземлилась на землю, и выученным движением сложила скакалку вчетверо.
- Мама не дает мне смартфон, а просто прыгать скучно. – ответила с таким видом, будто явила нечто само собой разумеющееся. Я же ощутил себя беспросветно тупым, глупее даже, чем когда я решил попробовать подогреть молоко для хлопьев на матушкиной плитке прямо в пластиковой пиалке. Лучше не повторяйте это дома.
- Причем тут смартфон? – переспросил я, присаживаясь на корточки, чтобы выглядеть a la russe. Вряд ли моя хохотушка знала, как правильно сидят ala russe, но я сел все равно. Мелюзгу надо просвещать, не зря же я был главным знатоком телеканала про масонов у себя дома.
- Ты тупой?
Похоже, да.
- Ну, положим, - я тут же встал и поправил невидимый шарф, чтобы походить на Гарнье, и загнусавил: - …Положим, я и правда, так сказать, в твоих глазах, так сказать, кэ-хэм, как говорят плебеи (хорошо, что Вивьен не спросила у меня, что это значит) – «ту-по-и»… - зачем-то я загнусавил с американским акцентом, но, главное, что успел добиться своего – Виви снова расхохоталась, и теперь меня это так обрадовало, что я совершенно забыл, зачем злился.
Я задрыгал бровками, и бедняжка согнулась пополам от настырной смешинки.
- В следующий раз я уговорю маму одолжить мне смартфон, и мы запишем фит! – отсмеявшись, выдала незнакомка, и убежала к центру двора. Там рос большой, раскидистый ясень, а под ним кривилась хлипкая скамейка с покосившимся ведром, доверху наполненном бычками сигарет и побитыми бутылками. Туда, на ненадежное сиденье, и катапультировалась негодница, широко расставив ноги.
- «Фит»? – в недоумении протянул я и нарочно сел так, чтобы заставить дерзкую девчонку потесниться. Зеленоглазая закивала головой и принялась мне рассказывать, что такое этот загадочный «фит» и куда его записывают. Слушал, признаться, с большим, неподдельным интересом. Возможно, потому, что больше нечем было заняться в этом тоскливом дворе. Не в Крамницу же возвращаться, честное слово.
Я совсем увлекся, разговаривая с Виви. Очень скоро узнал, что ей восемь с половиной, что приехали они с мамой издалека, но тоже с откуда-то с юга, и через полгода или около того снова куда-то поедут, куда только я так и не понял. Решил спросить потом, да и забыл. Про себя сперва думал загадочно умолчать, но у Вивьен была и остается невероятная способность раскрепощать случайных знакомых и заставлять их выкладывать всю подноготную, вплоть до цвета носочков их двоюродной прабабушки. Наверняка моя жена этим умело пользовалась, но я так ею очарован, что ничего в упор не вижу. Да, Виви..?
В общем, только мы поклялись друг другу встретиться снова и записать «крышесносный-ваушно-бомбезный фит», как я услышал знакомый голос. Сквозь арочный проём ко мне спешил Гарнье, и я судорожно схватился за телефончик, что мне дал крамарь перед уходом – действительно, уже давно пора обедать. Пьер не обманул – он вернулся точно в обозначенное им время. Больше, чем обед, меня привлекала предстоящая «авантюра» - ведь очень скоро мы с Гарнье и Бессоном отправимся в табачное бюро и узнаем наконец тайны загадочной папиросницы!
Виви не стушевалась и быстрее меня подошла к «дяденьке в смешном шарфике».
- Это вы – Пьер Гарнье? – серьезно вопрошала она. Лавочник улыбнулся и кивнул, протягивая крошке ладонь для рукопожатия.
- Да, все верно, маленькая сударыня. Чем могу быть полезен?
- Вы должны позаботиться об Иве. – градус серьезности не понижался. – Нам с ним еще «фит» записывать, а вдруг он заболеет?
Я чрезвычайно засмущался и замахал руками, не зная, как остановить поток красноречия своей новой подружки. Нечего такому солидному человеку, как Гарнье, про «фиты» рассказывать! Он точно не поймет, а мне как потом смотреть в банку с джемом после ужина?!..
Но мужчина заинтересованно кивнул и, без тени притворства, ответил:
- Я знаю пару мест, где «фит» точно получится залетным. Поговори с мамой, я ее знаю лично, и если она разрешит, то все вместе поедем туда. Ты, твоя мама, Ив и я, как ваш личный гид.
Виви просияла и запрыгала на месте. Тут же ее как ветром сдуло – она схватила скакалку со скамейки и убежала к противоположному подъезду, толком со мной и не попрощавшись. Однако главное, что я понял, это то, что мы соседи, пускай и на полгода. Маленькому ребенку полгода покажутся целой вечностью, и потому я не унывал. К тому же, раз у ее мамы есть смартфон, то даже когда Вивьен уедет туда-не-знаю-куда, мы сможем созваниваться время от времени, и, очень может быть, меня даже пригласят в гости.
Я был самоуверен и наивен, планируя всю нашу с Виви дружбу на годы вперед. Однако эта маленькая, новорожденная надежда придавала мне сил и отвлекала от мыслей о маме. Я упивался мечтами о скорой встрече с девочкой с зелеными глазами и розовой скакалкой всё то время, пока мы с Гарнье обедали, но Пьер ничего мне на этот счет не сказал. Трапезничали в уютном молчании.
Потом Пьер сделал звонок, и по сути разговора я понял, что тот связался с Бессоном, оторвав полицейского от какого-то «очень важного дела» (на заднем плане я расслышал разочарованный женский бубнеж, то ли испанский, то ли итальянский, в этих языках черт ногу сломит), но крамарь ничуть не выглядел расстроенным или виноватым – наоборот, он, казалось, даже радовался, что насолил другу. Так мне стала еще более непонятна их связь. Разве друзьям приятно друг другу мешать?
- Пошли, мой друг, уже пора. Жюст подъедет с минуты на минуту. - пригласил Гарнье, и, перекинув хвост своего пышного шарфа через правое плечо, устремился скорым шагом к двери: я едва его догнал. Не думал, что этот низкорослый очкастый professeur может так скорехонько передвигать своими худосочными ножками по асфальту, помогая себе руками, как акула ловко подмахивает себе плавником.
***
Табачное бюро на Рю дэ Безон сразу бросилось в глаза – я бы принял его за книжный магазинчик, если бы не вывеска. Под большим темно-зеленым навесом, на длинном деревянном наличнике, желтела надпись «TABAC», а под названием заведения – высокое, нерешетчатое окно, нет, то была витрина, самая настоящая витрина – вся обклеена рекламами и новостными вырезками. Видимо, хозяин этого магазина даже в 17-ом году нового тысячелетия предпочитает газеты модным сетевым журналам, которыми кишмя кишит бездонный Интернет. Вход находился в глубине неосвещенного первого этажа, а перед дверью стояли, словно часовые, три больших стенда с объявлениями по продажам квартир. Бессон задержался у одного из них и молвил, очень скептически:
- Ну что за люди… Не люди, а… Изверги какие-то, ей богу. Как я где-то слышал, французский народ есть выбор между ростовщиком и государем, финансами и... И что там было?
- ... и шпагой. – Пьер взял Жюста за локоть и настойчиво затолкал к двери, чтобы тот не задержался на улице. Сам я первым же делом заскочил в бюро и выскочил обратно, чтобы «разведать обстановку». - …Так сказал Тьерри Монье [2].
- Слышал такую фамилию. Кто это? – Бессон никогда не стеснялся своего узкого кругозора и всегда задавал правильные вопросы, пускай и не то, чтобы к месту. Историк не был настроен пускаться в рассуждения, и не удостоил полицейского ответом.
За стеклянной стойкой, поедая корейскую лапшу, отдыхал молодой человек в круглых пластиковых очках. Он дергал ногой в такт льющемуся из динамиков речитативу, и, точно тетерев, не услышал топот нежданных гостей. Видно, несмотря на всю помпезность, посещали табачный магазин немногие. Да и не магазин то был – здесь, как я с большим удивлением заметил, ничем не торговали – ни сигаретами, ни вэйпом. Под толстым стеклом покоились толстые палочки сигар, трубки сотни видов и размеров, и все древние, как Первая Республика [3]. Гарнье позвал увлекающегося, и бедняга подавился своим сомнительным обедом, от которого разносился ужасный смрад на все пространство бюро.
- Пьер Гарнье? Вам чего?
- Здравствуй, Шелли. А твоего отца сегодня нет? – с вежливым участием осведомился крамарь, сложив руки перед собой.
Парень повел плечами и раздраженно отодвинул от себя картонный стаканчик со зловонием, похрустел суставами пальцев (фу…), и мышцами шеи.
- Он в больнице. Аппендикс режут.
- Несчастье какое. – всерьез ли Гарнье или опять в шутку? – У меня к тебе дело.
- Я на обеде. Попозже зайдите. Или дождитесь, когда отец поправится. В общем, честь имею… Э-эй, вы чего?! – попытался отмахнуться продавец, но Гарнье стремительно сократил расстояние между ним и стойкой, а затем аккуратно разместил серебряную папиросницу на заляпанном стекле. Воробьиные глазки изучающе впились в неловкого, сутулого юношу, и тот под этим уничижительным взглядом быстро сел на место и покорно взял в руки портсигар. – Сдавать собираетесь? Сейчас рассчитаю…
- Нет, не сдавать. Шелли, вглядись, и ответь, нет ли у тебя в коллекции похожих папиросниц?
Я вчитался в бейджик на жилете у парня: Мишель Мот. Вот почему Пьер называл его Шелли! Волнистые засаленные волосы серого отлива путаются и цепляются за оправу очков, пока тот водит рябоватым прыщавым носом по гравировке и пытается рассмотреть поближе. Чуваку точно нужны новые очки.
- Да таких полно! – гаркнул Шелли, и вернул было папиросницу заинтересованному посетителю, пока не зацепился глазами за небольшую железную печать на крышке. На лице молодого продавца отразилось понимание, я бы даже осмелился сказать «озарение». – П-постойте… Когда-то давно отец мне рассказывал… О похожем портсигаре, там один на всю голову звезданутый пытался сначала втридорога толкнуть свой кусок металла, а потом вдруг забрал зачем-то обратно, и больше не появлялся. Если у отца не ранняя деменция, это тоже была серебряная папиросница. Подождите, я даже отцу позвоню!..
Мишель заклацал длинными ногтями по треснувшему экрану старого агрегата связи, а Гарнье воспользовался этой минутной заминкой, чтобы, наконец, сформулировать свой вопрос. Такие вопросы я с этой страницы и далее буду называть «главными». Получив на них ответы, мой взрослый друг с легкостью и изяществом распутывал любую, даже самую заковыристую загадку любой вещи, к которой у него когда-либо были вопросы. Итак, Пьер спросил что-то очень странное:
- Шелли, узнай у отца, не мог ли этот портсигар быть собран и отлит в нацистской Германии …? И если я прав, это расскажет нам целую историю о безымянной жертве печальной случайности.
Историю, которую не смог рассказать хозяин, но смогла рассказать его драгоценная папиросница.
Примечания:
[1] Маленький Николя – персонаж одноименной серии детских книг писателя Рене Госсини.
[2] Тьерри Монье – французский публицист, критик, драматург. В 1940-1943 гг. ведущий литературный обозреватель газеты L'Action Française.
[3] Первая Французская Республика – период французской истории с 1792 по 1804 год. Республика была провозглашена 21 сентября 1792 года во время французской революции, в этот день формально был смещён Людовик XVI.
Портсигар и французский народ (II)
«Ты слишком много помнишь» - сказала недавно мама. – «Зачем ты копишь всё это в себе?» «А куда мне это деть?» - резонно спросила я.
Энн Карсон, «Стеклянное эссе»
Шэлли заметно удивился прямому вопросу Гарнье. Зачмокал губами, закачался из стороны в сторону, как восточная неваляшка [1], и прекратил все эти навязчивые телодвижения лишь когда Жюст извлек из кармана жилета свое полицейское удостоверение. Это было достаточно доходчиво само по себе. На том конце линии передачи раздался громкий кашель, и Мишель скривился – уши у него были по-музыкальному чуткие.
- Эм, старик, че делаешь…?
- Смерти жду.
- Ну так это мы все, а вообще если?
- Я не дам тебе больше денег в этом месяце. И не вздумай страдать хренью в моей лавке, с того света вылезу, да уши твои лопоухие повыдергиваю.
- Д-да понял, понял я!.. – Мишель опасливо покосился на Бессона, потом на довольно ухмыляющегося Гарнье, который уже все для себя уяснил. – Бать, тут… Тут Гарнье пришел, знакомый твой. У него к тебе какой-то очень странный вопрос, может, ты с ним сам перетрешь? Не хочу работать сломанным телеграфом.
Трубка вновь разразилась свистящим покашливанием. Собеседник харкнул, сплюнул и ответил, не без легкой заинтересованности:
- Пьер не появлялся полгода. Я уж было думал, что он всё-таки бросил эти дюпонские причудки и занялся наконец тем, что ему в институте нравилось. Сглазил.
Я повернул голову, чтобы лучше рассмотреть крамаря. Ни один расслабленный мускул его круглого лица не дрогнул. Что за «дюпонские причудки»? Я долго на этом вопросе не задержался, и сейчас понимаю, что зря – многое могло бы в наших с ним отношениях сложиться иначе, если бы я вовремя поинтересовался. Каждый из читателей сможет представить себя на моем месте. У всякого ведь бывало, что что-то нет-нет, да и бросится в глаза или резанет слух, и, казалось бы, в руках все возможности полюбопытствовать, но неуверенность или предрассудки ищут в любопытстве свой порок. Дальше, по ходу воспоминаний, мне еще выпадет шанс осведомиться, но и его я блестяще упустил. Гарнье учил меня придавать малозначимым вещам особенное значение, но когда дело касалось его собственной фигуры, то уроки несколько менялись.
Мот-младший протянул телефон профессору, и он с елейно-дружелюбным «Здравствуйте, милейший» завязал с владельцем табачного бюро непринужденную беседу. Описав в общих чертах папиросницу, повторил свой вопрос.
– Насчет портсигара ты крайне проницателен. Впрочем, как и всегда. 37-ой год, серебро девятисотой пробы. Я хорошо помню эту вещицу. Это действительно занятный экземпляр. Ведь зачем на самой ординарной немецкой папироснице гравировать по-английски? Еще и в те годы… Ну, в те, ты понял.
- Я тоже задался этим вопросом, но, кажется, уже нашел на него ответ. Мне остается лишь узнать, к чему относится символ на замочке. Тогда моя теория будет завершенной.
- Ты тоже думаешь, что это – фикция?
- Я не делаю преждевременные суждения. Благодарю, что подтвердили мои догадки, я бы очень расстроился, если бы те оказались беспочвенными.
- А как ты понял, что это Германия?
- По форме кейса. Также обратил внимание на материал и расположение замочка. На вид старый, но с датировкой я был не уверен, поэтому предложил размытый период.
- Давно отмечал, что ты даже разговариваешь, как Шарль, - усмехнулся хозяин, его крякающий смех задребезжал в залитом динамике. Гарнье собрал губы в тонкую бледную линию и уставился на свое отражение в грязном стекле шкафчиков. Сжал ли он трубку телефона сильнее положенного? Заиграл ли желваками? О чем он тогда подумал? Я до конца жизни буду задаваться этими вопросами. – Прости, что не посетил на тринадцатую годовщину. Это важно для тебя, но вот, слышишь, как перхаю…
- Месье Мот, - перебил Гарнье и благостно улыбнулся. – Нам пора. Большое спасибо за вашу консультацию. Желаю вам скорейшего восстановления. Шэлли заберет трубочку.
Бессон настороженно уставился на Гарнье, но телефон все же передал, поскольку стоял плечом к плечу своего загадочного товарища. Мишель, пулеметной очередью из неразборчивых прощаний, закончил разговор и скорехонько поместил аппарат на его законное место. Пьер улыбался приклеенной к лицу улыбкой, слащаво-неискренней, и даже мне, наивному ребенку, было ясно, что его приветливость была вынужденной. Показалось, будто бы крамарь не очень любил табачное бюро. Не само место, а людей, им владеющих. Они наверняка знали что-то, о чем он не привык говорить.
- Вы, это… Спасибо, что зашли. Если понадобится что-то еще, то… - Мот-младший выглядел так, словно ему было крайне неуютно от повисшей в воздухе недосказанности. Тяжела, как ртуть, прозрачна, как правда, на которую проще закрыть глаза.
- Да, понадобится, Шэлли. Но позже. – лавочник поправил сбившийся шарф, завел выбившуюся из прически прядь за ухо, чтобы та не зацепилась за очки и не причинила боль. Коротко кивнув Бессону, чтобы тот забрал папиросницу, профессор протиснулся мимо хаотично разбросанных стульев и коробок к входной двери. Остановился на самом пороге и тронул крючковатыми пальцами пластиковую исполосанную царапинами ручку. - Когда я приберусь в кладовой своих разбросанных домыслов. Ив, Бессон.
Я не помню, что тогда сказал. Прощание вырвалось на автомате, и я больше не оборачивался. Тонко чувствуя чужое настроение, я и сам начал ощущать в бюро что-то вязко-удушающее. Кажется, я так спешил, что обогнал полицейского и перебежал улицу прежде, чем меня остановили. Повезло, что высокий, как каланча, столб светофора вспыхнул зеленым, как только я ступил на полоски полустершейся зебры. Меня толкнули в плечо, и я растворился в толпе переходящих дорогу. Перекресток, как бермудский треугольник, проглотил меня, и я даже не успел испугаться. Задумался, сколько людей сейчас проходит мимо, и они не запомнят даже мой очаровательный джинсовый комбинезончик, как и я не больше никогда не вспомню их лиц, чем-то удрученных, чем-то обрадованных… Вся эта толпа рассеется, разбежится, а ведь каждый человек, который прошел сейчас по этой зебре, наверняка несет за собой невидимый рюкзак сожалений, страхов и испорченных мечтаний, заключенных в хрупкую оболочку дорогих вещей.
- Малец, ты куда понесся как угорелый?! – Жюст нагнал меня в пару широких шагов и развернул к себе. Только тогда весь вес моего испуга пришелся на мои маленькие плечики, и от осознания, что я мог затеряться здесь, в этом шумном, недружелюбном Париже, мне резко стало очень дурно. Я начал оправдываться, заикаясь, пока последние связные мысли не оставили мою голову. Сбоку от меня выросла гнутая фигура невысокого историка: Гарнье выглядел запыхавшимся и немного взволнованным. – Я с тобой разговариваю!
- Жюст, не дави. Ив потерял нас из виду, да? Ну-ну, все в порядке. Не отходи от меня далеко больше, ладно? Кивни, если понял.
Я закивал – а что мне было делать? Ваш покорный слуга-рассказчик был оглушен шумной столицей, и чувствовал себя как герой-везунчик, выскочивший из пасти голодного дракона как раз в миг, когда челюсти сомкнулись, но без желанной добычи. Пьер утешающе погладил меня по плечам, и меня охватило безудержное желание прыгнуть к нему на руки, обнять крепко и больше не слезать. Бессон тяжело вздохнул и поправил свою фуражку. Зыркнул на замерших у подземного перехода сутулых парней, и те поспешили отвернуться, побросав сигаретки – похоже, несовершеннолетние. Однако Жюсту было словно не до них. Похоже, я, как и хотел, занял всё внимание двух взрослых, которых едва ли знал.
- Успокоился? – на мой повторный кивок Гарнье расплылся в удовлетворенной, сытой улыбке. – Предлагаю пройтись до одного скромного кафе вниз по этой улице, и помочь мне упорядочить домыслы. Что скажешь на это, Бессон?
- Я весь внимание. Но учти, в этот раз ты платишь – не забыл про должок?
Гарнье подмигнул Жюсту, а потом крепко ухватил меня за ладошку. Я с удивлением обнаружил, что по своему прямому и непринужденному желанию сжимаю сухие, шероховатые пальцы крамаря, и не чувствую себя от этого неправильно. Бессон сначала долго моргал, почти столько же, сколько мигали красные цифры на противоположном светофоре, а затем яростно потер загривок. Позже я узнал, что полицейский так делал время от времени, когда Гарнье намеренно вел себя определенным образом. Привычка: вряд ли Бессон осознанно пытался счесать с шеи смущение вместе с волосами.
Мы преодолели еще одну зебру, и оказались на широком проспекте. Париж больше не пытался меня сожрать, ведь моими взрослыми сопровождающими этот зверь может подавиться. Жюст и Пьер приручили этот город, а я так никогда и не смог. Мне и сейчас нет места ближе, чем родной Нарбон, с теплых берегов которого я и пишу эти строки. В Париже, как в большой Крамнице, я оставил свои ламентации о том, что людям никогда не было подвластно. Прошедшее Время, жестокий учитель, наблюдало за мной воробьиными глазами и журило низким, крякающим голоском, пока я сам не выпустил знакомую руку. До той поры держался за нее что было мочи, ведь я бездумно боялся Настоящего, его блестящих погонов и кобуры на крепком боку, но лишь от того, что мало понимал. Годы, к счастью, оправдывают невежество юности. Ах, как бы было славно, покинь человек утробу матери уже мудрым Буддой! Тогда ему не пришлось задумываться о зебрах, людях и вещах.
Кафе, где мы расположились отобедать, спряталось в одном из уютных и скромных переулков улицы Эдуара Вайяна[2], и я помню его очень смутно, поэтому не берусь выдумывать, как оно по-настоящему выглядело. Мне запомнился вкус местных круассанов, нежно-мягких посередке, и хрустких у кончиков. Больше я ничего там не заказывал, и лишь хорошая память на имена позволила реконструировать воспоминание о том дне. Вайян, впрочем, никакого отношения к круассанам не имел, а были они, право – пальчики оближешь, однако что-то мне подсказывает, что выпечка в Париже от улицы не зависит. Больше, кроме разговора и насыщенного аромата свежеиспеченного хлеба, ничего не приходит на ум.
Гарнье занял отличное место у окна, где от искусственного камина исходило приятное тепло. Бессон подвинул третий стул и сел сбоку. На контрасте желто-оранжевых ламп серость декабря казалась еще более пронзительной. На нас заозирались посетители и гости, мне стало самую малость не по себе. Гарнье был погружен в свои мысли, вперившись глазами в оконную раму. Он крутил папиросницу в руке, то и дело открывал и закрывал ее, откидывал и прикидывал идею за идеей.
- На улице не дубак, а так… - поворчал Жюст, к чужим недоверчивым взглядам совершенно привычный: полицейским был не первый год, и научился не придавать большого значения предубеждениям. – Ну, к чему ты пришел?
- Папиросница была произведена в середине тридцатых на территории нацисткой Германии, это был подарок, причем недешевый – ладно серебро, но гравировка… Форма и стиль замочка – женские. Удлиненная форма отлично подойдет для хранения тонких сигарет и ферезлей. На одной сигарете я обнаружил отпечаток помады, когда перебрал содержимое.
- И пристало тебе в чужом грязном белье возиться…
- Но не тем ли же занимается ваша компания, любезный мой друг Бессон? – парировал Гарнье, скрестив руки на груди. Принесли долгожданное угощение, и я почти потерял нить повествования. Из-за детской невнимательности страдает мое повествование сейчас, и я не могу гарантировать читателю, что то, что я передаю на бумагу, не подверглось непредумышленной девиации, как выразился бы крамарь, а я напишу попроще: где кончается правда и начинается творческий вымысел в этой истории?
- Но я вижу – ты недоволен. – Бессон приложился щекой о сгиб ладони, и вид принял самый скучающий. Пьер закончил терзать портсигар и положил его наконец на стол, в закрытом виде. Я схватил коробочку, потому что мне было нечем заняться. Взрослые думали и разговаривали так медленно!
- Слишком много неизвестных в этой задаче. Я был бы признателен, если бы ты нашел время и поднял информацию о родственниках погибшего.
- Возрадуйся, - гордо воскликнул Жюст, и отломил от моего круассана пересушенную попку. - Я этим сегодня успел заняться в перерыве от дежурства. Ну? Что-то не слышу никаких оваций.
Гарнье и я синхронно захлопали. Официантка за стойкой дернулась и резко обернулась, чтобы посмотреть, где вдруг зашумели. Еще часть кафе энергично поддержала аплодисменты, решив, видно, что у кого-то именины. Удовлетворившись, историк резко перестал бить в ладоши, и произнес что-то странное, что-то неожиданное… Что же он тогда сказал?Попробую восстановить в памяти.
- Забавно, как работает такая сложная наука, как социальная психология. Она и трудна, и одновременно очень, до смешного, проста. Стоит одному человеку хлопнуть в ладоши, второму, - кивнул на меня. – Поддержать, а третьему – повторить, как не успеешь досчитать до трех – и тебе уже скандирует весь партер Национальной оперы. И неважно, получил ли ты Нобелевскую премию, справляешь ли день рождения или убил человека. Самое обыкновенное и привычное нам всем общество состоит из очень умных глупцов, и напоминает мне орангутанье стадо, а значит не так уж далеко ушли мы, венцы природы, от братьев наших меньших. Интересно, не от того ли в истории так много примеров вопиющей человеческой безграмотности?
Бессон и я переглянулись.
- Ах да, о чем я…
- О папироснице, Пьер.
- О ней. Что же ты откопал, о великий Пуаро?
- Старик почти не общался с соседями, и ненадолго, но пережил всех своих немногочисленных собутыльников. Узнать что-то было непростой задачкой, но управдома согласилась дать мне «небольшое интервью». Ее матушка дружила с матерью этого несчастного, а зовут его Джек Обер.
- Джек? – переспросил Гарнье. Я к тому моменту прикончил один круассанчик, и с неугасающим энтузиазмом принялся за второй.
- Да, я сам сначала не понял. Решил, что неправильно услышал. Переспросил, и что ты думаешь? «Джек», вот тебе и… И на! – Бессон отщипнул от моего заветного лакомства еще кусочек мякоти, но был пойман с поличным. Гарнье чуть не вывернул другу запястье.
- Прекрати отбирать еду у ребенка.
- У нас в стране солидарность и товарищество, правда, мелкий?
- Полагаю, что тогда мы платим пополам, по-братски, что на это скажешь? Это укладывается в традиционные французские ценности?
- Я скажу «гражданин, отпустите руку стража порядка, он при исполнении».
- Не будет ли злоупотреблением полномочиями со стороны господина полицейского жевать неоплаченные круассаны, будучи «при исполнении»? – Гарнье продолжал удерживать ладонь Бессона на весу, противно улыбаясь. Его пальцы не ослабли, и даже на смугловатой коже Жюста останутся заметные отметины.
- Ты ведь уже что-то понял, не так ли, Гарнье? Прекрати гулять вокруг да около. Выкладывай. И твои попытки пошутить с каждым годом… – Жюст сменил тему, и Гарнье отпустил его, скривившись, словно положил лимонную дольку себе под язык. Я понял, что почему-то кушать уже расхотелось, и медленно подвинул тарелку к Бессону.
- Ты можешь съесть за меня. – я сейчас уже и не знаю, обманывает ли меня мой разум или с самого начала мы с Бессоном были ближе, чем когда-либо - с Гарнье. Что-то подсказывает, что между мной и Жюстом никогда не было заборов и изгородей - не то, чтобы высоких, но при этом абсолютно непреодолимых. Они мешали мне понять владельца Крамницы, но вот еще один большой вопрос – понимал ли он самого себя? Или лишь пытался убедить себя в том, что живет по совести?
Жюст обрадовался и потрепал меня по волосам. В будущем он будет так делать все чаще и чаще. Мне уже почти шестьдесят, а когда я посещал его прошлой зимой, первое, что он сделал, принимая меня на пороге – это взъерошил мою густую седину желтыми пальцами. Годы не сумели отнять у Бессона то, что делало его Бессоном. Самым порядочным полицейским, шкодливо ворующим чужие закуски.
- Так вот, Джек. Ты тоже нашел это странным, не правда ли? Слишком нелепо даже для родительской причуды.
- «Джек» по-английски, «Жак» по-французски, «Якоб» по-немецки… - тихо рассуждал Гарнье себе под нос. Он рисовал в воздухе непонятные узоры, и на нас с Бессоном не глядел – смотрел куда-то в стену, но как будто сквозь нее, и видел то, что другим недоступно.
- Чего? – Жюст тронул официантку за локоток, когда та проходила мимо, и, обменявшись любезностями, попросил счет. На мягкой салфетке набросал ручкой крамаря свои имя и номер телефона. Если бы внимательный Пьер обратил внимание, то не преминул бы съязвить.
- Я сначала подумал, что был прав, но, как часто со мной происходит, первая догадка оказывается ошибочной. Ты мне очень помог, Бессон. Безмерно благодарен.
- Это был сарказм?
- Ничуть. – Пьер забросил ногу на ногу и оценил сумму на чеке. – Так что еще тебе сказали полезного?
- Один из знакомых Обера, некто Оливье Кутон, еще жив, и с ним можно поговорить. Завуправдома сказала, что он в курсе про некоторые особенности жизни погибшего, которые ей неизвестны. Что касается матери этого дедушки, то… Она скончалась около тридцати лет назад. Может, больше. Говорят, свои последние лета провела в нищете, но рядом с ней всегда находился ее безработный сын.
Гарнье резко поднялся из-за стола и с ушераздирающим скрежетом задвинул кресло, на котором так уютно устроился. Жюст неловко потянулся следом, стараясь не издавать лишнего шума. Эта любопытная деталь хорошо запомнилась, хотя я сейчас не могу быть уверен, когда ее заметил – тогда, в круасанном кафе на улице Эдуара Вайяна, или временем позже. Будем считать, что тогда.
- Куда ты?
- В Крамницу. Посетители обычно заглядывают, если заглядывают, после шести. Дело о папироснице занимает меня, но ему необходимо настояться, как хорошему виски. О прямых обязанностях владельца забывать не стоит. Ты можешь присоединиться.
Я с легким ожиданием взглянул на Жюста. Мне было интересно, что он скажет.
Полицейский нацепил фуражку, натянул пониже козырек, и усмехнулся. Это был ответ «нет». Менее уверенный, чем хотелось бы. Гарнье не его ли и ждал?
- Я лучше присоединюсь к вечернему дежурству. Там я буду полезнее. Звони, если… Если что. Если я смогу еще чем-то быть полезен.
Гарнье кивнул и покинул заведение через незакрытую дверь. Я, как и прежде, бессловесно последовал за ним, но не терял надежды, что если не сегодня, то завтра мы увидимся вновь.
***
К своему новому убежищу я начал постепенно привыкать. Меня больше не настораживали побеленные стены, плафоны в форме груш и темные рамы окон. Я даже отметил, что спать на мягкой кровати гораздо приятнее, чем на кушетке из родного нарбонского дома. Мамы мне, как и прежде, не хватало, и это единственная вещь, которая заставляла маленького меня просыпаться в слезах. Сегодня меня разбудило шуршание снизу, с кухни. Я наспех оделся и спустился в зал главного хранилища. Поздоровался со шкафами, телевизором и патефоном. Последний снова заливался, но уже на каком-то незнакомом мне языке. Восточные мотивы подсказали, что это японская или китайская песня. Не то, чтобы меня это много интересовало.
- Э-э-э, Ив, не мог бы ты опустить иглу? Мне нужно сделать звонок. – Гарнье суетился рядом со скворчащей сковородкой, неумело переворачивая пэнкейки. Похоже, он боялся и на минуту оставить тесто, которое жило своей жизнью. Его можно было понять: я бы тоже опасался иметь дело со старой плитой. С самым важным видом я прошествовал к патефону, и попросил его (очень вежливо) прекратить вещание, а потом сбросил иглу. Возможно, менее аккуратно, чем это делал Гарнье. Вдруг я задумался, глядя на черную гладкую пластинку. Мое поле из вопросов начало колоситься и дало новые побеги. Так и остался стоять посреди зала, и ничто больше не занимало меня.
- Гарнье, я хотел у вас спросить, еще вчера… - подал я голос, но вовремя остановил себя, заслышав гудки. Пьер стоял, опершись одной рукой о стол, другой соскребал прилипшее, но еще не присохшее тесто с лопатки, о пиалу, а плечом и щекой поддерживал свой смартфон, пока набирал чей-то номер. Многозадачность и суетливость сочетались в Пьере с привычкой выжидать, наблюдая. Историк вздрогнул, когда динамик хрустнул, и раздалось приветственное покашливание.
- Гарнье, чем мог бы быть полезен?
- Месье Мот, простите великодушно, что я снова вас беспокою во время вашей рекреации, но, похоже, вы рассказали мне не всё про папиросницу.
- Ах, вы опять с этим… Что же я мог упустить?
- Вы по какой-то причине не упомянули то, что вскользь заметил ваш сын – портсигар пытались сдать, предлагая крупную сумму, а потом вновь забрали…
- Да не просто крупную, Гарнье. Огромную. Обычный портсигар примерно той эпохи стоит от шестисот до семисот евро, а этот мужчина пытался мне втолкать кусок серебра, пускай и приличной пробы, за 1200 евро. И за что, казалось бы? За золотую бляшку с гравировкой? Или за «исторический экспонат»? Понимаю, всем нам нужны деньги, но так возмущаться и скандалить с почтенными людьми…
- Но потом он забрал портсигар. Не согласился на предложенную вами сумму?
- Нет, почему же, согласился, и даже оставил у нас полежать пару дней. Казалось, все было решено, - Мот закашлялся, и я воспользовался этой паузой, чтобы привлечь внимание Гарнье. Тот, улыбаясь, закивал мне, и все так же «виртуозно» орудуя лопаткой, начал класть мне оладушки на тарелку. Ровная форма не удалась. Матушка готовила лучше.
- Но…?
- Но, кхе-… Но потом этот же гражданин влетел в мою лавку с безумно горящими глазами и начал бить по стеклу в нетерпении, я уже хотел вызывать полицию. Он требовал вернуть портсигар ему обратно, крича что-то про «семейное наследие». Ничерта, признаюсь, не понял, и вернул ему обратно его несчастную папиросницу, просто чтобы тот уже убрался поскорее.
- Последний вопрос. Это было тридцать лет назад?
Оладушка попала мне не в то горло, и я согнулся пополам, пытаясь ее выкашлять. Гарнье моментально очутился рядом со мной и начал хлопать меня по спине. Давиться его едой, похоже, входило в мои привычки.
- Просил же, Ив, быть аккуратнее. Простите, не вам.
- Твой сыночек? А почему я раньше о нем ничего не слышал? Ты сколько от меня скрываешь, а? Все люди как люди, делятся новостями, только ты один сидишь и филином сычуешь в своей этой лавке, с которой ни доходу, ни приходу…
- Пожалуйста, вернемся к папироснице. Да или нет?
- Что – «да или нет»? А, да, да. Тридцать… Два года назад, кажется.
- Это я и хотел услышать. Похоже, что мои первые предположения были частично верными, но кое-что еще остается проверить… Вы мне очень помогли, месье Мот. Выздоравливайте.
- Сыночку привет!
- Хорошего дня. – Гарнье сбросил звонок и убрал телефон к себе в карман брюк. Присел рядом со мной и с извиняющимся видом мне улыбнулся. Я жевал теперь гораздо медленнее и очень старательно. Тогда и сейчас спрашиваю себя, почему он выглядел тогда таким виноватым? Не от того ли, что сам уже тогда начал сомневаться в природе наших отношений? Сейчас вновь появилась возможность спросить, но я решил сначала доесть завтрак, а после завтрака отвлекся и позабыл о мысли той, что внезапно посетила меня.
- Это хотя бы съедобно? – раздалось сбоку.
- Вкусно. – ответил я с набитым ртом. – Но вы пересолили.
- Так и знал! Горе мне!
***
Оливье Кутон, друг погибшего, проживал на улице Дантон, в небольшом двухэтажном коттедже с собственным гаражом и потрескавшейся побелкой старого забора. Ворота были ржавые и повидавшие виды, кое-где остроконечные пики декора были побиты и погнуты. Неподалеку, прямо под покосившейся больной вишней, высохшей от времени, паразитов и недогляда, стоял заполненный доверху бак для сбора натуральных отходов, а рядом с ним – розочки зеленых бутылок и бычки сырых сигарет. Вся эта безобразная композиция – в грязи и в пыли, и невольно задашься вопросом, а живет ли здесь кто-то до сих пор?
Гарнье несколько раз вдавил кнопку дверного звонка, пока та не отвалилась: тоскливый кусок сломанного пластика, очень колоритно вписывающийся в общий экстерьер. Я пнул ее ножкой и ловко попал прямо в бок контейнера, на котором мысленно дорисовал себе мишень. Просто шататься по улицам мне быстро наскучило, захотелось интриги, тайны, игры, в конце концов. Это я сейчас такой премудрый пескарь и позволяю себе пространно рассуждать, а в том нежном возрасте, как и другим детям, мне страстно хотелось скакать как горный як и творить всякие шалости. В нарбонской школе я исправно шалил, и дня не проходило, чтобы мэттресс[1] не оттащила меня за ухо в угол и не отругала, припомнив всех святых и их почтенных дедушек. Пьер заметил и усмехнулся. Я сразу же повеселел, и решил завести разговор.
- Гарнье, а там, дома, точно кто-то есть? Сегодня выходной, всё-таки, - да, я в потоке сознания забыл вам сказать, что к Кутону мы, конечно, пошли не сразу. Сначала позавтракали, потом крамарь съездил зачем-то в Сорбонну в неприсутственный день, скорехонько вернулся назад и потащил меня уже на Дантон. Адрес выяснил все у того же Бессона, и я еще долго верил, что все полицейские настолько осведомлены о жителях, что могут достать даже номер троюродной тетки какой-то умалишенной старушки. Каково же было мое удивление, когда это оказалось не так.
- Тогда, мой друг, боюсь, что наше исследование зайдет в тупик. Хотелось бы верить, что нам откроют. О, смотри, занавески зашевелились! Похоже, нам повезло. – оживился лавочник, завидев то, как в окне передней длинный темный тюль начал дрожать и исходить волнами от потолка до пола. Входная отворилась не сразу, и на крыльцо выскочил низкорослый, щупленький гражданин, лысый как пасхальное яичко. Он был стар, но не слишком: только вошел в пенсионный возраст. Потное и румяное лицо его было не очень-то дружелюбным, а когда подошел ближе, то я сразу заслышал стойкий алкогольный амбре.
- Чего вам? Торгуйте вон, у соседей. – просипел мужчина и погнал нас рукой. Гарнье не сдвинулся с места. Он вытащил папиросницу и показал ее. Серебряные углы бросили на забор солнечные зайчики. Вот если бы я был котом…
- Джек Обер – ваш знакомый. – это был не вопрос.
- А вы что, из полиции? – хозяин дома грузно навалился всем своим немалым весом на проржавевшую решетку и дыхнул так, что у меня нестерпимо зачесался нос. – Если нет, то с какой стати я буду вам отвечать?
- Полагаю, что совесть заставит, гражданин Кутон, отвести нам душу. Ведь, если позволите, вы уже давно пожалели о том, что довели бывшего друга до такой нелицеприятной старости в нищете и лишениях.
- Я не на исповеди, и вы не пастырь.
Гарнье странно оскалился, и мне стало чуть не по себе.
- Конечно нет, месье Кутон, но эта папиросница – последнее, что не смог заложить прилично задолжавший вам Обер, и вы, наверняка, задумывались о ценности этой вещи, и предлагали продать ее в первую очередь. Вы почти уговорили избавиться от портсигара, и отдать выручку вам, но что-то ведь пошло не по плану.
- Откуда вы… Да как много вам известно?!
Ученый приоткрыл калитку, которая, оказывается, все это время была незаперта, и спокойно прошел на чужую территорию, мимо опешившего Кутона.
- Я все же предложил бы вам угостить нас стаканом воды и рассказать поподробнее то, на что полиция долго закрывала глаза. Закроет и теперь, ведь общество так устроено: закрыл глаза один, за ним повторит и второй, и третий… А я предлагаю вам извиниться, если не перед Обером, то хотя бы перед этой папиросницей. Полегчает, поверьте мне на слово. Ничего не потеряете. Если вы заняты, то мы заглянем попозже и…
- Умеете же вы забалтывать людей, гражданин. Ладно, черт бы с вами, проходите. Но при условии, что вы расскажете мне, как вышли на меня, иначе это не даст мне покою.
Я скромно держался позади – мне было и любопытно, и страшно проходить внутрь. Я ожидал, как и всегда, чего-то вдохновляющего. В таких домах часто жили маньяки из взрослых фильмов, или сумасшедшие ученые прятали свои безумные изобретения где-то в подвале, в который ты спускаешься по скрипучей лестнице, слушая стук собственного сердца и замирая каждый раз, когда деревяшка заскрипит «как-то не так».
Но ни лестниц, ни подвалов – какая жалость, какое разочарование! Даже обои не облезли – глазу не за что уцепиться. В углу – полка, а на ней – рыбацкие резиновые сапоги и какие-то снасти. Удочку нашел там же, сгорбленную и скорбную у стеллажа. На стенах – фотографии, почти все – черно-белые или засвеченные. На них были изображены самые разные люди, но среди них я не обнаружил хозяина дома. Ни на одной.
- У меня есть скромные связи в полиции, и поднять ваш «послужной список» игральных домов было не так трудно. Соседи погибшего тоже видели вас вместе. Вы уже 10 лет как отошли от дел, я это помню и принял во внимание, но вы ведь согласитесь со мной, что прошлое никогда не устанет за нами наблюдать? Вы до сих пор чувствуете его пристальный взгляд, но не это не дает вам покоя. – Гарнье зашел в очень маленькую гостиную, совмещенную с кухней, и присел на самый край заляпанного серого дивана, пятнистого от времени и неправильного образа жизни владельца. Столик, который когда-то был тумбочкой, заставлен пустыми пивными банками. У подлокотников – по опорожненной бутылке виски. Пьер приподнял одну двумя пальцами, и поставил обратно, смерив незаинтересованным взглядом.
- Вам налить? – хмуро перебил Кутон.
- Воды, пожалуйста. Не перепутайте графины.
- А… «этому», чего ему? – конечно, «этим» был я, покачивающий ножками в нетерпении. – Что вообще здесь делает ребенок? Вам его не на кого оставить? Абсурд на выезде.
- Это часть показательной воспитательной программы, месье. Мальчику будет полезно послушать вашу историю. – я лихорадочно закивал головой и воскликнул, осмелев совершенно:
- Мне какао!
- Молоко есть. – буркнул недружелюбный господин и налил мне полную кружку коровьего. Верно, в холодильнике у него больше ничего и не было. Отвратительно холодное – и я скорчил рожицу, когда отпил. Когда Кутон хлопнул дверцей, с нее отвалился один магнит. Я хотел вскочить и поднять, но Гарнье не разрешил. Он посерьезнел, держа свой стакан обеими руками, и приготовился слушать. Я тоже притих.
- Мы с Обером познакомились где-то лет тридцать… пять назад? Он пришел с другом в мое казино, а сам прежде никогда не играл. Работал он тогда кондуктором в трамвайном депо, и, очевидно, жить так ему наскучило. Ну, мне сперва так показалось. Не знаю, что ему приятель наговорил про легкие выигрыши, но вы же знаете, Удача крайне избирательна. Настоящую причину я узнал позже, но кого волнует, зачем люди играют? Точно не меня. Тогда и времена были… странные, невовремя он пошел, да…
- Почему странные? – удивленно спросил я у Гарнье.
- Экономический кризис [3]. Пришел к власти новый президент [4], и деньги обесценились, если говорить грубо и просто.
- Люди мало зарабатывали? – выпалил я, пытаясь, судя по всему, оправдать Обера, к которому проникся сочувствием. – И почему президент виноват?
- В первую очередь, они не могли позволить себе многие товары, которые раньше были доступнее. Цены повысились, Ив. Это очень сложная наука, давай мы с тобой обсудим это как-нибудь в другой раз. Сейчас мы послушаем господина Кутона, мы так некрасиво его перебили. – Пьер улыбнулся и кивнул: - Простите, продолжайте.
Оливье цыкнул и чиркнул зажигалкой, чтобы затянуться последней сигаретой из потасканной и грязной пачки «голуаз» [5].
- Первое время играл он неплохо – новичкам везет, и мы заобщались, опять же через знакомых. Я обычно не связываюсь с игроками, это чревато, но что-то в Обере показалось мне необычным. Мы выпили пару раз, угу, и на третий заход он вывалил мне всю свою душу, как бочонок перевернул. Я узнал, что мать его – англичанка, а отец – немец, и что отца он никогда не видел, потому что война, стена, и всё прочее.
- Как они познакомились и почему матушка месье Обера перебралась в Париж?
- Она вообще не в Париже жила раньше, а в Ревиле.
- На севере, значит.
- Родня у нее английская, и как-то якшалась она с англичанами в военную пору, то ли связисткой, то ли… А, какая уже разница. – Гарнье выразительно посмотрел на Кутона, очень по-воспитательски, и Кутона, похоже, застыдил. – Да не помню я, правда, что вы на меня так вылупились!
- Хорошо, продолжайте.
- С немцем этим они познакомились в Швейцарии, на курорте. В тридцать шестом. Завязался роман, а потом - сами знаете, что было.
Все знали. Я напрягся. Конечно, я читал и смотрел передачи про Вторую мировую, но в голове моей она все никак не хотела укладываться. Букет разрозненных фактов, как полевых цветов, сорванных неряшливо, и абы как, я пытался всунуть в неподходящий по размеру горшок. Даже мама что-то мне рассказывала про предков из сопротивления, но немного. Однако я уяснил одно очень четко – ни при каких обстоятельствах, даже предложи мне машину времени совершенно задаром, я бы не стал возвращаться в сороковой.
- Он погиб? – вставил я свои пять копеек.
- Не. – Кутон размашисто потушил сигарету и бросил бычок под стол. – Был ранен, да, но на этом все.
Я отчего-то вздохнул с облегчением. Дела давно минувших дней в моем детском восприятии и с моей богатой фантазией открывались мне как дела сегодняшние, и я искренне за них переживал.
- Этот интересный персонаж после войны оставил свою прежнюю семью, но к этой курортной красавице не стал возвращаться. Впрочем, обычное дело.
Гарнье наклонился корпусом вперед и уложил подбородок на собранные в замок ладони.
- Как вы поняли, что отец месье Обера разлучился со своей первой женой?
- Сам Обер и рассказал. Однажды к ним домой пришла посылка, а в ней – вот эта папиросница. К посылке прилагалось письмо, и судя по всему, это письмо внесло ясность в эту ситуацию. Мать его прочитала – и в слезы… Ну, это я пересказываю! Так вот, я когда эту папиросницу увидел…
Пьер открыл портсигар и вынул сигарету, испачканную помадой на кончике. Его удовлетворенная улыбка контрастировала с общими настроениями в гостиной. Кутон поднял прозрачные брови, уставившись на крамаря как на городского сумасшедшего
- Я так и думал. – произнес тот вдруг мурлыкающим голосом. - Остальные сигареты – той же марки, но более новые, я сразу это заметил. Только эта – отличается. По-настоящему ценной для отца Обера была не папиросница, а вот эта ферезля. А гравировка – подарок женщины, и зря я решил иначе. Интересно, как семейная память с течением времени меняет наше восприятие вещей. Для вас, Кутон, значимой показалась только золотая гравировка, я прав?
Оливье нахмурился и отвернулся от нас с Гарнье.
- В то время как Обер дорожил самим портсигаром, этой старой коробочкой из серебра и нержавеющей стали, ведь он совершенно случайно, на одре больной матери, узнал, от кого пришла папиросница, кому она была подарена и кем был его отец, которого тот никогда не встречал. И что больше ничего, кроме этого портсигара, не осталось – с ним исчезло бы последнее материальное свидетельство, что этот человек вообще существовал!
Гарнье поднялся с дивана, с раскрытой папиросницей в его напряженной руке.
- И вы хотели лишить вашего приятеля этого последнего свидетельства, потому что на золоте с этой пластины можно было бы наживиться. Для вас эта папиросница, безусловно, ничего не может значить. Вы от того и не понимали, почему Обер сначала согласился на ваше настойчивое предложение, и сдал вещь в табачное бюро, а потом вдруг забрал, и оборвал с вами все контакты. Вас можно понять, но вы были не готовы понять и его.
- Вы обвиняете меня? – ощетинился Кутон, и я видел, как в нем стремительно закипает гнев. - Долги созданы, чтобы их возвращать, месье, и я лишь предложил удобный выход. Одна эта пластина все равно бы не решила его проблемы! Его мать слегла, он пошел играть, чтобы заработать ей на лекарства, кажется, что он такой хороший и добрый, но на самом деле он идиот, и помер идиотской смертью! Общество не предлагает кондукторам трамвайных путей достойное лечение, и может быть не стоит искать третьих зазорных лиц?! А война ранит и калечит, но чья в том вина?!
Я впервые в жизни не знал, на чью сторону мне встать. Так будет и после: чем больше историй будут рассказывать мне вещи, тем более неоднозначным покажется мне мир, в котором я беззаботно жил, где были понятные герои и злодеи, отлично добро от зла, черное от белого, а справедливости можно было легко достичь, примкнув к той или иной стороне вопроса.
- Весь мир продолжает содрогаться от войн, но это не отменяет сочувствие, которое роднит нас с другими млекопитающими. Сочувствие сильнее дрязг любого масштаба. Это что-то более великое, чем все, что создают за нас. Вы когда-то утратили надежду, и ваша душа обмелела, но не мне вас винить. Я и не думал, месье Кутон. Конечно, Тьерри Монье был прав. Но сейчас, стоя здесь, передо мной, задайте себе вопрос – в чем ваше раскаяние? Перед этой папиросницей – скажите это.
Но Кутон смолчал. Поджал разбитые губы и ничего не ответил. Гарнье опустил руку и молвил, немного погодя:
- Это было весьма доходчиво, месье Кутон. Спасибо, что поделились вашей историей. Похороны Обера состоятся завтра, в три после полудня. Если захотите проститься, то считайте, что я заходил лишь чтобы передать вам это сообщение. – Гарнье потуже завернулся в свой любимый широкий шарф и выскользнул на улицу. Пронесся мимо ограды, утянув меня с собой, пока я приходил в себя от стремительности нашего схождения. Всё то время, пока мы уходили, Оливье Кутон стоял в прихожей и не сводил с нас тяжелых, обвисших малиновыми мешками глаз. Тогда я подумал, что наш с ним разговор ничем не кончился, но я ошибался.
Молчание Кутона и было его раскаянием.
***
В Крамнице я провел час, созерцая папиросницу Обера и другие похожие на нее предметы на полке. Смотрел на каждую коробочку и не мог понять, почему все они – особенные, и при этом для каких-то людей не представляют ровно никакой ценности. Железная и круглая табакерка, с дешевой цепочкой, помятая сбоку, и с трудом открывается. Почему ее отдали в Крамницу? А другая, чем она лучше? Папиросница Обера определенно была более ценной, со всех точек зрения, но я забывал, что эта лавка – не обычный музей, и сумма, которую можно отдать за вещь на аукционе, не имеет здесь ровным счетом никакого веса.
Вот это в моей голове и не укладывалось. Был, впрочем, еще один вопрос, который остался после разговора с Кутоном. Я повернулся к крамарю и обратился к нему. Мой голос был тих и совсем растерял прежнюю силу:
- Я нашел, куда поставить папиросницу.
- Молодец, Ив.
- Гарнье, а почему немецкая родня месье Обера выслала папиросницу сюда? Я так и не понял. Это ведь и их память тоже! И как она оказалась в их владении, если Джек не стал жить с бывшей женой?
Профессор задумчиво покачался с пятки на мысок, а потом провел пипидастром по створкам одного из буковых шкафов, плотно закрытых – как мне объяснил Пьер, там находятся вещи, которые должны быть защищены от пыли и света, чтобы они лучше сохранились.
- Я попытаюсь объяснить, но это лишь догадки, мой мальчик. С первым твоим вопросом все достаточно просто. Вероятно, знай первая жена Обера-старшего о существовании Крамницы, она бы непременно сдала папиросницу к нам. Но она не знала, и отправила портсигар женщине, с которой связана ее, я полагаю… Ревность? Это звучит убедительно для меня, ведь кто бы стал хранить вещи любовницы ушедшего мужа? Но опять же, вся правда этой истории будет навсегда погребена вместе с главным ее героем, и поэтому я не могу судить, каким путем портсигар попал в руки немецкой семьи, и как эта семья нашла нужные адреса. Хотя нет, постой… Главная героиня все же папиросница. Ты так не считаешь?
- А я думал, что те люди, которые когда-то полюбили друг друга, но так и не смогли быть вместе. Сначала их разлучила война, потом просто…
- Они – демиурги. Им мы обязаны этим портсигаром, и вальсу, что эти двое разделили когда-то. Как знать, может быть, вальс и был началом их общей легенды. Мы никогда не прочитаем об этом. Но можно утверждать с уверенностью, что всех акторов этого короткого очерка соединил маленький серебряный футляр для ферезлей. Чувства, которые пронесла папиросница сквозь эпохи, декады и даже государственные строи – вот, что меня восхищает в ней. Ее не смогли сдать, выбросить или уничтожить. Сила исторической памяти, отраженная в глубокой привязанности человека к человеку, защитила ее. Даже такой расчетливый ростовщик, как Кутон ничего не смог сделать. Не смогли и государь, и финансы, и шпаги. Вселяет надежду в французский народ, хм?
- В человечество. – ободренно подхватил я.
Скрип двери известил о прибытии нашего друга, Жюста Бессона. Мы с Гарнье пересказали эту историю ему, а сейчас я пересказываю ее вам. Для Крамницы это была лишь одна из множества красивых страниц, а для маленького меня – новое, и теперь точно – начало.
Примечания:
[1] Здесь – дарума, игрушка, которая, по японским верованиям, приносит удачу.
[2] Мари-Эдуар Вайян (1840-1915) - французский левый политический деятель, член Парижской коммуны. Один из инициаторов создания Социалистической партии Франции.
[3] Объявление об избрании президентом социалиста Франсуа Миттерана взволновало рынки, что вызвало фазу обесценивания франка. Защищая национальную валюту, Банк Франции использовал свои резервы, выкупая её на валютных рынках. Ухудшение торгового баланса страны привело к решению правительства о девальвации франка. Кроме того, ища поддержки для дефицитного бюджета страны в иностранных вливаниях, Франция попала в кредит с чрезвычайно высокой процентной ставкой – 18,5%.
[4] Франсуа Морис Адриен Мари Миттеран (1916-1996) - французский государственный и политический деятель, один из лидеров социалистического движения, 21-й президент Франции с 1981 по 1995 годы.
[5] «Голуаз» - известная марка французских сигарет, появилась в 1910 году.
[6] Классная руководительница (фр.)
Двадцать франков «Дебюсси»
Мы с Гарнье всегда ходили закупаться в один и тот же супермаркет. На станции Габриэль Пери много разных мест, где можно набить желудки и опорожнить банковские карточки, но мы почему-то всегда выбирали этот: не самый близкий к Крамнице, но и не самый далекий от нее. Не самый большой (хотя варианты имелись), но и не самый крошечный, чтобы было где разгуляться моей жадной до сладостей и синтетических йогуртов детской душе. За время моей жизни супермаркет успел сменить три названия, поэтому буду на этих страницах называть его просто – Супермаркетом. Он находился примерно в километре от метро, и прогулка до места всегда была приключением. Гарнье строил новые маршруты, более долгие или покороче, чтобы показать мне больше многоликого и непостоянного Парижа. Иногда к нам присоединялся Бессон и я всегда этому радовался, ведь это означало, что на сей раз мы унесем с собой полСупермаркета, и я смогу всю неделю чахнуть над сундуком шоколадных палочек и мармеладных змеек.
— Кстати, а что это был за парк, который был по ту сторону улицы, ну, когда мы ехали минут 10 назад? – спросил я, выставив руку вперед, чтобы автоматические двери магазина почтительно разъехались перед важным гостем (мной).
— Это кладбище, Ив. Кладбище Ансьян, самое большое в округе, а неподалеку – похоронное бюро и… - Гарнье завозился в карманах короткого пальто в поисках мелочи для аренды тележки. Шарф ему очевидно очень мешал, но это ворсистое старое нечто – вторая кожа крамаря. Он не снимал его даже летом!
— Всё, всё! Мне уже неинтересно! – и я стартовал прямо к стеллажу с конфетами, чтобы нагрести себе всего, что только глазу улыбнется – ведь именно сегодня полицейский по имени Жюст решил составить нам с Пьером компанию в штурме продуктового. Он засмеялся мне вслед, и я обернулся, довольный до умопомрачения. Я увидел интересную картину: Жюст придерживал одной рукой конец шарфа Пьера, пока тот набирал банки с кукурузой с нижних полок: видимо, чтобы последнему было сподручнее загружать тележку. Свободной рукой Бессон проверял актуальный ценник на автомате по считыванию штрих-кода.
— Когда они успели так зазвиздеться?! Мы зачем налоги платим?! – возмущенно явил служитель закона и раздраженно бросил банку в тележку, не глядя, куда и как она упала. Я содрогнулся от громкого звука.
— Март месяц помнишь? – крякнул Гарнье в ответ.
— Еще бы не помнить. Эль-Хомри, кажется, замесила этот сыр [1]. До сих пор чихаем и крестимся.
— Вы о чем? – вклинился я, медленно раскладывая сладости по тележке по размеру и цвету. Хотел отвлечь крамаря разговорами, чтобы тот не сразу обратил внимание на всё мое богатство. Но вместо профессора ответил полицейский, ловко перехватив телегу и раскрутив ее:
— В марте была трудовая реформа, больше рабочих часов, меньше зарплата, отпуска урезали и всё такое. Народу, естественно, это не понравилось. Сначала железнодорожники, потом заводские ребята подтянулись – в общем, заняли всю Площадь Республики, разгоняй не разгоняй – один фиг. Ты телик не смотрел, что ли?
— Только мультики… - виновато пискнул.
— Понятно. – хмыкнул Жюст. – Знаешь, я тоже. Но по другой причине.
Я удивленно встрепенулся.
— Не хотелось слушать ванильные сопли о том, что я видел своими глазами.
Стеллажи в супермаркете были такими же высокими, как и шкафы в Крамнице моего попечителя. Я гипнотизировал взглядом верхние полки и облизывался. Интересно, какого нужно быть роста, чтобы стащить сверху самый лакомый кусочек – упакованные в картон и пластик пирожные, которые выпускал бренд с космическим названием [2]? Не меньше трёх метров. Но мои фантазии были разрушены, когда я услышал скрип железной стремянки по правую руку от меня. Темнокожая работница магазина поднялась на последнюю ступеньку и положила еще одну коробку лакомства туда, куда мне точно было не добраться. Я мысленно добавил про себя «никогда», что свойственно многим детям – если что-то не появляется моментально в их загребущих ручках, то видится им безвозвратно потерянным.
— Простите, мадемуазель, не будете ли так любезны… Да, это, благодарю. – Гарнье забрал из рук служащей объект моего сиюминутного обожания, будто прочитав мои мысли! Бессона мы успели упустить из виду. Нашли полицейского на втором перекрестке, у стеллажа с молочкой долгого срока хранения.
— А что ты хочешь купить, Жюст? - спросил я, все ещё держась за тележку, как будто бы это может уберечь меня от гипнотизирования глазами прилавка с несквиком, ради которого я и пошел в это богоугодное заведение (но Гарнье если и догадывался, то мне не препятствовал). В руках у Жюста была картонка с рисунком из миндаля и каких-то непонятных листиков. Я подошел поближе. Миндальное молоко, серьёзно?
— Так это не мне, это для Гарнье. – а я ведь даже вслух своего удивления не произнес. Видимо, эти двое - действительно очень близкие друзья, раз даже знают, кто какие молочные продукты предпочитает. Может, дальше выяснится, что крамарь ест вонючий козий сыр? Я вопросительно посмотрел на Пьера, но тот лишь загадочно улыбнулся и пожал плечами.
— А ты что плечами пожимаешь?! - завелся Бессон, и резко сунул пакет молока в грудь крамаря, прежде чем, насупившись, нас с Гарнье покинуть и встать в очередь на кассу.
— Это он по привычке, Ив. Знает, что у меня непереносимость лактозы. - промурлыкал профессор и удовлетворённо сунул коробку в нашу тележку. У меня всё еще было много вопросов, но я не стал их озвучивать.
Когда Гарнье зачеркнул все квадратики в своем списке покупок, мы, не спеша, поплелись к кассам. Тогда не то, что сейчас – самообслуживание: длинные цепочки, состоящие из орущих младенцев и уставших их матерей, обычных работяг и нервных офисных воротничков, мучительно долго тянулись от дальних полок до круглолицого кассира, у которого как-то находились силы препираться с каждой зазевавшейся бабушкой, доказывающей, что скидка была там, где ее давно убрали.
— Я забыл кошелек. – печально констатировал Гарнье, роясь в сумке. – Такое случается.
— Почему, скажи на милость, такое случается только когда мы с тобой куда-то идём? – едко уточнил Бессон, не глядя на спутников. Пьер состроил самое наивное из своих лицевых выражений и развел руками, мол, «такова твоя карма, любезный Жюст». Полицейский вздохнул в н-ный раз за полдень и повернулся к выжидательно взирающей кассирше. Я подумал, что она из Индии: необычный рыжеватый цвет ее кожи и коричневая точка меж бровей. А еще бейджик с непроизносимым именем.
— Пакет? – устало поприветствовала она.
— И вам доброго дня, сударыня. – улыбнулся историк, сложив руки в замок. Бессон повел плечами и открыл свой портмоне. Достал несколько мятых купюр и пару крупных монет. Евро – красивый, с какой стороны ни смотри. Я уже потянулся лапкой взять посмотреть, но Жюст был быстрее.
— У меня нет сдачи. – произнесла женщина, как будто это было нечто само собой разумеющееся. – Безналичный расчет, написано же.
Полицейский выругался и трясущимися пальцами протянул кредитку. То была его «корпоративная карта», зарплатная, и, судя по тому, что я помню, жил он всегда скромно. Кассир взяла двумя пальцами карту и провела полосой по считывателю. Жюст заметно напрягся. Но тут же выдохнул, когда автомат издал знакомый писк. Оплата прошла, значит, на счёте было достаточно. Пьер, сыто улыбаясь, попрощался с работницей магазина и вальяжно прошествовал за другом, поникшим и посеревшим.
— В который раз, Гарнье…
— О, что нам деньги, – пыль!..
— «В долг давать — дружбу терять» [3][1]. – заключил сержант и поправил форменный берет. До автомобиля мы шли в комофртном молчании. Я держал Гарнье за руку и мечтал о том, как вкусно мне будет после обеда читать журналы. Кроме Несквика мне купили еще пару батончиков и одну шоколадку. Осталось не скушать всё в один присест. Экономия – это важно.
Ехать нам было всего нечего, и мы бы спокойно дошли пешком, если бы не тяжелые пакеты, набитые битком. Я уставился на следующие десять минут в окно, провожая глазами пролетавшие мимо фонарные столбы и разноцветные балконы. Остановились на пустом перекрестке. Я моргнул. Картинка сменилась. Вот мама с коляской в одной руке, с малышкой в другой ждет, когда загорится светофор. Девчушка что-то спрашивает, но за стеклом не слышно, что. Я прислонился носом к окну. Как смешно, должно быть, выглядели мои сплющенные ноздри. Собака на улице, увидев такое безобразие, гавкнула, но звук дошел до меня приглушенным. Поёрзав на сиденье, сложил четыре пальца прямоугольником.
Я бы мог нарисовать такую картину.
Жизнь будто замирает в те самые последние секунды до того, как сменится сигнал с желтого на изумрудно-зеленый. Если бы я мог запечатлеть этот миг, смог бы я таким образом доказать, что это мгновение действительно было? Что я был, что пешеходы были, что всё за пределами автомобиля – действительно реальность? Ведь стоит моргнуть – и вот, люди уже идут, тащатся куда-то по своим делам, обгоняют друг друга, не замечая ничего вокруг. Как на том перекрестке у табачного бюро – жизнь не любит паузы.
Пауза. Машина двинулась с места.
А дальше – как в кадре боевика, где время замедляет бег, плывут обломки, пыль и капли крови по всему экрану – произошло следующее. Два автомобиля, фиолетовый и темно-зеленый, слились в жестком «поцелуе» и грохот от их встречи был настолько мощным, что я аж подпрыгнул на сидении. Машины столкнулись прямо на наших глазах, одна загорелась, из другой выбежал водитель, видимо, на помощь тому, кто врезался или в кого врезались… Бессон нецензурно крикнул и подрубил сирену. Тут же трубка его приёмника закряхтела и закашляла. Друг Гарнье раздраженно ответил на вызов и рапортовал о ситуации.
— Да только выехали на «дэ Ба», и, твою мать, вылезло вот это чмо в ботах! Да я не слепой, и вижу, что он не в ботах, Жо! Какая разница? Ты прав, без разницы! Сука, там что… Жо, вызывай на рю дэ Ба, прямо к развилке, на стрелку… Гарнье?
Я так заслушался настоящих полицейских, что не сразу расслышал, как неестественно дышит мой «хозяин». Крамарь вцепился в ручку двери, царапая пальцами кнопку бокового окна, и… Сипел. По маленькому его подбородку стекали струйки блестящего пота. В салоне не было так испепеляюще жарко, чтобы так сильно потеть. Да и кожей весь позеленел, как будто его ужалила оса, а у него аллергия. Странный пример? Почему же, я такое не раз видел. Не далее, как год назад, но что-то меня отвлекает…
— Гарнье, приём. Гарнье! Пьер! – на имени Бессон повысил голос и тряхнул друга за плечи. Реакции не последовало. Вместо этого крамарь скрючился, из приоткрытого рта капнула слюна прямо ему на брюки, а глаза он вытаращил так, что вот-вот вылетят из орбит. Тогда мне стало не на шутку страшно, но я не мог ничего сделать.
— Гарнье, это не здесь! – Бессон чуть не вырвал пластиковое зеркало вместе с ручкой, которое опустил так стремительно, что оно хрустнуло под его давлением. Это те самые светоотражатели, которые опускают водители в солнечный день ближе к вечеру, чтобы закат не бил в глаза. – Не смотри туда!
Щелкнула пряжка ремня безопасности. Визжащая сирена, звуки сигналящих сзади машин, дыхание Гарнье – всё слилось в одну какофонию звуков, от которых я зажмурился и еле удержался, чтобы не зажать уши руками. Жюст перелез через ручник и прижался к Гарнье почти вплотную, чтобы лучше видеть его лицо. Но последний всё еще не обращал на полицейского никакого внимания, заключенный в оковы своего панического приступа.
Тогда Бессон, насколько позволил тесный автомобиль, размахнулся и врезал Пьеру по щеке. Очки моего учителя съехали набок (чудом не сломались), профессор заморгал, вскрикнув, и не сразу, но сфокусировал взгляд на взволнованном попутчике.
— Жюст…
— В норме? – значительно тише, чем до этого, произнес наш друг.
— Кажется, да.
Не успел Гарнье в себя прийти (а вместе с ним и я, от душенаизнанкувыворачивающего шока... Такое слово вообще существует?), как в окно патрульного шэвроле постучались. Бессон повторно выругался и со всей силы вдавил локтем кнопку автоматического окна.
— Придурок, не видишь — у меня пассажиры?!
— Ты при исполнении, Жюст. — отозвался тучный смуглый мужчина в форменном костюме, точно таком же, как у нашего друга. — Таксист херов.
— Слушай, — Бессон высунулся из авто и оперся о выдвинутое стекло рукой. — Давай это потом решим? Вы сами разобраться не можете?
— В процессе. Это твой район.
— Наш район, Бабар. Я довезу и вернусь. Мой племянник попросил со школы его забрать на курсы. Что я своей сестре скажу?
— А у тебя че, сестра есть?
— Так, всё, двигай к нашим свежепойманным. 20 минут. 20 минут — и я тут, как Флэш.
— С тебя станется. — полицейский по имени Бабар наконец отлип от машины и дал Бессону и нам всем перевести дух. Я вопросительно, очень по-дурацки, наверное, уставился на мужчину, но так и не придумал, чем занять неловкую паузу. Пьер же, судя по его посвежевшему виду, окончательно вернул себе ненадолго утраченное самообладание, и уже постукивал по ручке двери крючковатыми пальцами.
— Ребят, звиняйте, служба. Завезу вас и придется возвращаться. Дотащите?
— С большим трудом, но как-нибудь уж справимся. Можешь вон там высадить, уже недалеко.
— Нет, я лучше к дому...
Под звон сирены Бессон дал газу и шэвроле понесло по шоссе дальше, но мне уже было неинтересно смотреть по сторонам. Я хотел задать неудобный вопрос, но даже при всей своей ребяческой непосредственности понимал — о таких вещах обычно никто не спрашивает. Тогда я решил, что уж самого себя-то спросить я могу?
Почему Гарнье так испугался? Почему начал задыхаться? Он болен?
Машина плавно подъехала к калитке и мы с Гарнье, все в обвесах из супермаркета, вошли в нее. Я обернулся и крикнул Жюсту что-то на прощание, а потом заметил странный мешок напротив дома. Приглядевшись, понял, что нет, то был не мешок, а скрюченный человек в грязном порванном пуховике, сидящий прямо на дороге, опершись спиной о заборчик. Я чуть не выронил продукты. Пьер тоже замер в ожидании, пока я сменю канал и наконец продолжу движение.
— Месье Гарнье, тому человеку нужна помощь. — произнес я участливо и уже начал опускать сумку на землю.
— Ты так уверен в этом? — безучастно ответил крамарь и продолжил движение. Я заспешил за ним.
— Конечно, он весь в какой-то грязи, очень грустно там сидит, согнувшись... Может, его выгнали из дома? Вдруг ему нечего есть?
Пьер мне ничего на это не сказал. Он поднялся по ступеням, отпер дверь в Крамницу и внес большую часть покупок внутрь, задев локтем выключатель. Одна из правых ламп тревожно мигнула и хрустнула. Перегорела, видно.
Но я не унимался.
— Гарнье, нужно что-то сделать, человеку плохо!
— О, даже так. Милый Ив, я склонен с тобой не согласиться. Такие люди, как этот гражданин, зачастую не ищут помощи. Их вполне устраивает это незавидное положение вещей. Конечно, помощь им необходима, но совершенно бесполезна.
— Вы просто не хотите напрягаться. — злобно буркнул я. Гарнье хохотнул, разбирая пакеты и выкладывая всё их содержимое ровными рядами на стол.
— Я хочу разобрать продукты и приготовить нам... Оу, — одна баночка чуть не скатилась с края столешницы, но профессор ловко подхватил ее свободной рукой. — вкусный обед. В конце концов, Ив, не должны ли мы помогать ближним своим в первую очередь?
— А он и есть — ближний. Сидит прямо под нашими окнами. Один, ему холодно. Ему голодно, — тут меня понесло — накануне вечером я смотрел слезливую мелодраму про бродягу, который воровал еду у богачей и отдавал другим беднякам. — ему страшно. А у нас есть еда, вода — всё, что ему нужно!
— О, ты знаешь наверняка, что ему нужно? — Гарнье теперь занял себя холодильником.
— Ну, сейчас и узнаю, — и я, не думая ни минуты больше, вылетел из Крамницы, так и бросив моего "хозяина" с сумками тет-а-тет. Предполагал ли Гарнье, что я могу сбежать к бомжу? Если да, то этом определенно был воспитательный момент. Я, в целом, не то, чтобы о нем жалею, когда размышляю об этом сейчас, перенося мысли на бумагу.
Прыгнул сквозь калитку, завернул за угол, прижимая к груди сворованные у Пьера бутылку воды и пачку круассанов с синтетическим наполнителем, и очень быстро оказался прямо перед незнакомцев. Поборол сиюминутный импульс сморщиться – от человека откровенно неприятно пахло. Я даже не стану этот запах описывать – у меня просто не хватит подходящих слов. Смердящие мусорные баки и рядом не валялись. Однако судить о ком-то по запаху единому я не стал и поздоровался, для начала.
— Здравствуйте! Я могу вам чем-то помочь? – отчеканил я, широко улыбаясь. Улыбка, говорят взрослые, располагает к общению. Сейчас я бы указал на обратное. Я стал скучным, нудным стариком по прошествии пятидесяти лет, но со мной почему-то продолжают общаться.
А вот бомж желанием коммуницировать явно не горел. Он медленно поднял голову, темное вспухшее лицо с краснющими белками глаз, и рявкнул с африканским акцентом:
— Деньги. Деньги хачу.
Моя улыбка немного дрогнула.
— У меня есть для вас вода и немного еды, ведь вы, наверное, голодны? – кажется, в ту минуту я еще не начал бояться бездомного. Я верил, что смогу разговорить его и помочь ему, не выпрашивая ничего у Гарнье. Ведь самые базовые потребности любого живого существа – пить и есть, разве нет? Но всё смешалось, когда незнакомец резко подался вперед и схватил грязной, отчего-то мокрой рукой меня за запястье. Я шагнул назад в попытке вырваться.
— Мальчик, деньги. Попроси у мамы денег для дяди, попроси, или позови маму сюда. Пойдем к твоей маме! Дядя хочет волшебную водичку, но не эту – другую! – бездомный пугающе оскалился, продемонстрировав почерневшие зубы с прорехами на месте выбитых или раскрошившихся клыков. Тогда, вот тогда я испугался. Закричал. Еда и питье выскользнули и рухнули прямо на тротуар. Гарнье услышит меня, ведь он буквально в доме! Он спасет меня!
Но позади себя я услышал мужской хриплый бас, принадлежавший вовсе не крамарю. Этот голос был мне совершенно незнаком.
— Цапки с ребенка убери, подзаборная, бухая свинья. – а потом неизвестный силой оторвал клешни прежде взывавшего к моей жалости человека и вывернул ему кисть. Бездомный возопил, как резаный, а я воспользовался случаем, чтобы дать дёру, не предполагая даже, что кому-то, кто меня только что спас, только это и было нужно – проследить, куда я убегу, ведь я, сам того не зная, стал своего рода достопримечательностью Крамницы.
Гарнье к тому моменту уже вышел из Крамницы и выглядел в крайней степени взволнованно. Вероятно, он услышал мой крик с улицы, и поспешил спасать мою маленькую душонку. Я наблюдал за тем, как быстро менялось выражение лица у крамаря. Сначала его черты смягчились, стоило ему заметить меня, живого и невредимого, во дворе нашего дома, но тут же воробьиные глаза-мушки расширились, ведь он, верно, заметил, как позади меня выросла крупная тень незнакомого мужчины.
— "Крамница" — это здесь, верно? — произнес незнакомец, вызволивший меня из лап одичавшего бездомного. Я вздрогнул и обернулся, чтобы осмотреть человека внимательнее.
Это был мужчина неопределенного возраста в чистой, но на вид заношенной куртке, совершенно невзрачных брюках и затасканных ботинках. Он был не молод, но и стариком не назовешь. На висках занялась седина, однако волосы не растерял — волнистые, короткие, цвета какого-то ореха с непроизносимым названием.
— Это здесь. — вежливо ответил профессор, а потом жестом подозвал меня к себе. Я не преминул воспользоваться приглашением и нырнул к лавочнику "под крыло".
— Чудно. Дело у меня к вам есть, месье... Вас, кажется, зовут Гарнье? А мальчика... Ив, должно быть?
Я обратил внимание, как на кратчайший миг напряглись мышцы коротких рук Гарнье, как зашелся его кадык на тонкой шее. Мне и самому стало не по себе. Откуда незнакомцу о нас известно? Кто рассказал?
— Пройдемте внутрь. — любезно пригласил Пьер неизвестного и двинулся первым к двери с китайским колокольчиком.
— Всё, что о вашем предприятии рассказывают, стало быть, правда. — услышал я за спиной, когда ноги мои переступили порог Крамницы и я, уже по привычке, поспешил сразу на кухню, где особенно любил проводить время. Незнакомец оценил убранство лавки и ее наполнение: придирчиво осмотрел полки со статуэтками, антикварными машинками, си-ди дисками, книгами, журналами, брошками и приёмниками. То замирал у стеллажа, то снова двигался за Гарнье, который хранил сосредоточенное молчание. Наконец, подойдя к одному из столов, Пьер молвил:
— Вы откуда узнали о нас?
Потенциальный клиент прекратил гипнотизировать вещи глазами и развернулся к нам с Гарнье, расплываясь в уверенной ухмылке.
— О, это было нетрудно. Помог мальчик — да, вот ты, — неизвестный обратился ко мне и я ощутил себя очень погано, будто подставил крамаря, сам того не ожидая. — и разговоры, которые ведутся о вас, Пьер Гарнье. Вы мне и нужны. Нам есть, о чем побеседовать.
Гарнье приветливо заулыбался, но пальцы его маленьких рук с заметным усилием сжали край столешницы, к которой тот приник.
— У вас есть вещь для сдачи? Любезно прошу, доставайте! Крайне любопытно, что это может быть!
Вошедший завозился в легкой зеленой ветровке и выудил оттуда бежевую денежную купюру. Глаза Гарнье телескопически расширились. В руках у гостя были двадцать франков, давно вышедших из оборота. Он представился, хотя и неохотно.
— Адам Фурье. Грузчик. Водитель. 57 лет. Не женат. Детей нет. – это самопредставление выглядело как показания в суде. Опять же, откуда я это знал? Из телевизора, разумеется, откуда еще.
— Позвольте, эти деньги, - невежливо перебил историк, зацепившись глазами за помятую бумажку. – Это двадцать франков? Какого года?
Фурье раздраженно буркнул в ответ:
— Да мне-то какое дело. Это мне мать когда-то давно, в старинные года, отдала, из жалости, поди. А я с ней делать ничего не хотел. У меня на то свои причины и с мамашей у меня свои счеты.
Пускай Гарнье ничего не говорил, на его лице было написано: да-а-а? Счёты, говорите? С этого места поподробнее! Ну, а мне от всей этой непонятной ситуации захотелось в туалет, но было страсть как интересно узнать, что будет дальше.
— Она отдала мне эту банкноту, - возможно, то немногое, что у нее оставалось, - а я, как последний мерзавец, выкинул, выбросил, словно чек из-под вокзального билета! Я думал, что старая карга посмеялась мне в лицо. Нет, так оно и было. Она всегда считала меня немощным. - Фурье опять принялся судорожно разглаживать пальцами вмятины на купюре. Гарнье был сосредоточен и задумчив. Но прежде, чем клиент стер себе подушечки пальцев, заговорил предметно:
— Месье Фурье, я сопереживаю вашей истории, но позвольте, уточню, что конкретно вы хотите сделать? Сдать эти деньги в Крамницу?
— Вы уточняете, потому что знаете, что не этого я хочу. - сплюнул мужчина и отвернулся вполоборота от нас, тупо уставился куда-то в стеллаж напротив. - Мне нужно исполнить последнюю волю старухи. И публично, как честному человеку. Так она хотела - чтобы я эти франки обменял на евро и спас свое положение.
— Это невозможно. - сказал профессор, как отрезал. Воробьиные глаза подслеповато смотрели куда-то сквозь Фурье, никакого напряжения в теле моего воспитателя я не приметил. Тот был полностью уверен в своих словах. Или мне так чудилось? - Последние франки можно было поменять на евро в начале февраля 2012 года. Но не теперь. К тому же, Крамница – не ломбард, сюда нельзя «продать» вещь, только оставить.
— А держать маленьких детей в кладовке без санкции Министерства и Опеки - это, значит, можно? – с мерзкой усмешкой парировал Фурье, и весьма успешно. Реакция последовала.
Гарнье немного поменялся в лице. Приподнял брови в высшей степени удивления, навалился корпусом на стол и наклонился вперед. Я впоследствии замечал всё чаще, что, когда крамарь оказывался загнан в угол и упирался горбатым своим носом-клювом в глухую стену, его голос становился ниже и глубже обычного. Он в такие моменты напоминал коршуна, готового к нападению, а не миролюбивого городского воробушка.
— Вам не стоит тратить время на такие уловки.
— Какие, собственно говоря, уловки? Закон тут нарушаете вы, господин Гарнье, а не я. Где документы на мальчика? Покажите мне их, если вы честный человек. Или, может быть, промышляете всяким… Всяким?
Но Пьер не собирался в панике втягивать когти и складывать крылья. На его очки упал столб яркого солнечного света и из-за этого я не мог какое-то время видеть его глаза. Однако я чувствовал (и от этого чувства мне еще сильнее хотелось в уборную), что что-то назревает.
Будто услышав мои невысказанные желания, крамарь строго произнес:
— Ив, оставь нас наедине, нам с месье Фурье предстоит обсудить рабочие вопросы.
Меня упрашивать не пришлось, я тут же метнулся в ванную, и от этого я не могу воспроизвести, чем диалог закончился. Я пишу лишь о том, чему сам был свидетелем.
Когда я вернулся обратно, Фурье уже закрывал за собой входную дверь. Гарнье стоял, опершись правой рукой о шкаф для статуэток и предметов роскоши и свободной левой оттягивал шарф на своей шее. Мне хотелось расспросить его о посетителе, но Пьер меня опередил и начал вещать первым. Возможно, он не хотел держать меня в неведении (при всей его большой любви к кинематографичной недосказанности).
— Я договорился о том, что я поразмыслю о вещи. – историк попытался меня успокоить. – Но сначала мне нужно поговорить с Бессоном.
— Мне уйти? – робко спросил я, предвосхищая утвердительный ответ.
Крамарь помедлил немного, а потом достал смартфон из внутреннего кармана жилета. В нерешительности отвел взгляд. Я подумал, что не так уж мне и интересно, о чем взрослые будут судачить (нет, мне было чертовски любопытно!), и шаркнул ножкой.
— Оставайся. Мы в этом супе[2] теперь варимся вдвоем, Ив.
— Каком супе? Крем-супе? Что-то всё-таки произошло? Фурье вам что-то сказал? – я подорвался к моему «хозяину», как заинтересованная собачонка срывается с поводка и бросается к прохожему на колени. Начал заваливать вопросами, однако мужчина выставил открытую ладонь и призвал к молчанию. Из трубки вырвались пара придушенных гудков, а минутой позже – знакомое «Бессо-о-он». Я обрадовался его голосу, ведь Жюст источал защиту и заботу даже из динамиков.
— Гарнье?
— Жюст, у меня… - профессор поперхнулся словом и тут же исправился. - У нас с Ивом проблемы. Возможно. Я не уверен. Мне не хватает информации, чтобы домыслы перестали быть домыслами.
— Что случилось?! Вы в порядке?! – у Бессона профдеформация такая – любую проблему раздувать до размеров воздушного шара. Он, верно, тогда уже представлял, как целый отряд вооруженных до зубов врывается в Крамницу и наставляет на нас прицелы. Они прибыли не по нашу душу, они самые обыкновенные охотники за сокровищами. Среди них выделяется жгучая рыжеволосая бестия, носит треуголку, алую помаду, и отлично управляется с саблей… Стоп, что-то мои отроческие фантазии на фоне старческого маразма зашли куда-то не в ту степь.
— Да. Разумеется, Жюст, иначе я бы с тобой так спокойно не общался.
— Гарнье, вот уж не скажи. Накроет ядерная зима после третьей мировой, а ты будешь так же спокойно хлам собирать и крыс на мангале сушить. Ладно, выкладывай, в какую историю вы, черт побери, за один, один единственный час! - успели вляпаться?
Крамарь, потирая переносицу, ему всё случившееся пересказал. Добавил также то, что я пропустил:
— В общем, он может заявить в полицию. Мне от тебя нужна крыша до момента, пока я не разберусь с его… «запросами». И пока не оформлю документы на Ива. Кстати, об этом я тоже хотел бы с тобой поговорить, но не сейчас и не по телефону.
— Я уже говорил тебе, дружище, что ты человек сотен талантов? Нет? Так вот, я, похоже, открыл в тебе новую замечательную способность – находить на задницу проблемы с отечественным законодательством.
— Долго же ты ее «открывал», любезный – двадцать лет знакомы, а закономерности не прослеживаешь.
— Я просто верил в тебя до последнего – до этой самой минуты!
Гарнье тогда расхохотался и смеялся так долго, что я искренне испугался за его здоровье. Да, за умственное тоже.
— Ладно, созвонимся, - подытожил крамарь и пружинящим шагом подошел к развалу на своем письменном столе. Поднял с него что-то небольшое и задумчиво покрутил в руках. Я подбежал к нему и высунулся из-за плеча. Банкнота.
— Конец связи. – глухо ответил Бессон и Гарнье сбросил звонок.
— Вы все-таки взяли эту денежку? – мне стало интересно, что же произошло за время моего отсутствия в хранилище. Я запрыгнул на скрипучий стул, не смахнув с него пыль, и ойкнул, когда тот покосился под моим весом. Его бы выбросить давно пора, или это тоже чья-то вещица? Пьер издал неопределенное «м-м-м, oui[3]» и растянул песочного цвета бумагу по всей ее ширине, потянув за противоположные уголки.
— Заметил?
— Что? – пискнул я удивленно.
— Совершенно не мятая и ни в одном месте не порвана… Свежая. Хорошо сохранилась.
— А это зна-а-ачит? – протянул я и подался телом вперед, свесившись со стула и не обращая на то, как опасно накренилась передняя ножка.
— Пока ничего не значит. – решительно отрезал мой «хозяин» и убрал банкноту в одну из файликов, в изобилии и полнейшем беспорядке валяющихся у него в столе и под столом. Позже я узнал, что это не «файлик», а «мультифора», но кто в здравом уме назовет «файл» «мультифорой», скажите на милость? – Мне надо подумать. Пока давай я расскажу, с чем мы имеем дело и почему я не хотел брать на себя эту ношу.
Я вскрикнул и слетел на пол. Гарнье молниеносно меня подхватил, и я уткнулся носом в его неприятный колючий шарф. Чем-то слабо-слабо пахнет… Какие-то духи. Наверное, духи Пьера.
— Простите.
Гарнье тяжело вздохнул и вымученно улыбнулся.
— Садись на нормальный табурет, а это несчастье я еще вчера хотел отнести на склад. Заработался, моя вина. – Гарнье сходил на кухню лишь затем, чтобы быстро вернуться и поставить перед письменным столом мой обеденный стульчик. – Так вот, двадцать франков Дебюсси… Когда-то во Франции не было евро, валюты, которая сейчас в ходу по всей Европе. Ты об этом ведь знаешь, да?
— Не-а, – честно ответил я. Гарнье не выглядел разочарованным. Он лишь продолжил свое повествование, равнодушно поведя плечами.
— Первые банкноты евро появились в начале этого века. До них у европейских государств были свои национальные денежные знаки. У нас, безусловно, тоже – франки.
— А зачем убрали франки?
— Если очень грубо обобщить, то для того, чтобы унифицировать и упростить денежное обращение между странами Евросоюза. На протяжении двух месяцев с момента введения евро, евро и национальные денежные знаки первых стран еврозоны обращались параллельно. Однако позже последние были упразднены, то есть ушли из оборота. Не сразу, конечно. С каждым годом франками пользовались всё меньше и меньше. Нынче они – реликвия для коллекционеров и историков. Обычные люди не могут ими ничего приобрести.
— Получается, что для нас, для простых французов, эта банкнота ничего не стоит? Ее нельзя обменять, ею нельзя ничего купить, и даже в банке ее не возьмут. Это действительно очень печально, месье Гарнье. — жалостливо заканючил я. Почему-то мне стало очень жалко франки, я ощутил какую-то национальную несправедливость во всем этом. Крамарь мне улыбнулся и потрепал по плечу.
— Знаешь, когда, нет, вернее будет сказать, почему появились деньги?
— Когда людям потребовалось что-то покупать?
— Нет. Когда люди повсеместно начали называть вещам свою цену и потребовалось что-то, что предотвратило бы большинство торговых споров – общепринятая система оплаты труда. Золото стоило столько-то единиц серебра, а серебро – столько-то единиц меди. Раньше ведь люди обменивались вещами за вещи, и иногда не могли прийти к согласию по купле и продаже. Деньги стали универсальной мерой, упростившей расчеты. Прежде люди, не поделив продукт, могли украсть или убить, чтобы заполучить его.
— А сейчас?
— Сейчас, впрочем, мало что изменилось… Кхм, об этом в другой раз. Вот что, Ив: мы сами придаем значение тому, во что мы верим, и это – одна из черт, отличающих нас от животных. Если так, то эта купюра ничего не потеряла — ведь она никогда ничего и не имела сама по себе. Значимость и ценность ей придали сами люди, расплачивавшиеся ею.
— А если я вдруг скажу, что нет, моя банкнота стоит, допустим, не 100 шоколадок, а 200!?
— Для этого существуют органы финансового надзора. Впрочем, покупательная способность денег постоянно меняется, это ты верно заметил. Для информирования людей об этих изменениях есть такая организация, как центральный банк, однако вот нюанс… Ценность какой-либо вещи для каждого человека – своя, как я уже говорил тебе раньше. Она может быть никак не связана с изначальной стоимостью покупки. Урок окончен, остальное прочитаешь в учебнике. – Гарнье хлопнул в ладоши и сменил тему: – Что же, я попытаюсь выяснить, почему эта банкнота вызывает в месье Фурье наблюдаемые нами бурные эмоции, прежде чем приму окончательное решение насчет нее. Ты поможешь мне с этим, юный друг?
Я широко улыбнулся и с готовностью тряхнул головой. Всегда готов!
Но тогдашний восторженный я не имел ни малейшего подозрения, что короткая история одной банкноты, вышедшей из оборота, преподаст мне один из главных жизненных уроков – что по-настоящему опоздать можно только тогда, когда человек, ожидающий тебя на другом конце провода, уже умер.
[1] Ami au prêter, ennemi au rendre. (французская поговорка)
[2] Французская поговорка.
[3] «Да», – в пер. с фр.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге