Крадущая сны

Глава 1

Мальчик спал. Русые пряди — на белой подушке. На синем одеяле — жёлтые солнца. Нехороший сон, беспокойный. Алый светлячок среди городских огней.

Я коснулась его щеки ладонью. Вдохнула страх, позволив холоду проникнуть внутрь: чужие грёзы, быстрые и липкие, расползались под кожей сотней паучьих лапок.

Выдох. И вдох.

Пора идти.

Я шагнула на балкон, прежде чем мальчишечьи веки дрогнули, а рука вынырнула из-под подушки, стремясь поймать обрывок сна...

Лёгкий шаг по карнизу. Под окном раскинулся куст сирени: я любила звёзды-лепестки за нежный аромат.

Весной людские сны становились радостнее. Не у всех, но в целом... Будто зимняя паутина окончательно таяла — коркой февральского снега, мартовской грязью, апрельскими лужами... Уходила тревога. Размеренно дышала любовь.

Я воровала её понемногу, как малый ребёнок ворует леденцы после невкусного обеда. В остальном — питалась кошмарами.

***

На утреннем небе гасли звёзды; от горизонта, скрытого хребтом многоэтажки, разливалась синь. Глубокая. От края до края — небесный колодец.

Я шагала вдоль парковой аллеи. Впереди бежал Костегрыз. Он сопровождал меня только здесь и ненавидел крыши, по которым приходилось бродить ночами: заглядывать в окна, искать яркие огни среди спящих... А кости тянуло к земле. Особенно собачьи. Хотя, по правде говоря, Костегрыз — не совсем собака. Одна из задних лап была кошачьей, короткой, и он припадал на неё при ходьбе, а из лопатки вырастало воронье крыло — маленькое и бесполезное, оно шевелилось время от времени, словно тоскуя о перьях... И тогда остроносый череп тянулся к небу, но выть Костегрыз не умел. Только стучал хвостом в щенячьем восторге, завидев одну из «хозяек».

Дающая Рассвет шагала рядом: дотрагивалась до фонарных столбов, и лампочки гасли, уступая место первым лучам солнца. С ней хорошо было идти и молчать.

О том, что было давно — до Города.

О том, что сейчас — людская река, гремящий среди бетона поток.

О том, что будет, когда мы исчезнем. Многие ушли: для них не осталось места.

— Ты поздно.

— Да. — Одно короткое слово, за которым — холод и страх маленького человека, который не справился бы без меня, в одиночку.

— В который раз?

— В третий.

— Нельзя брать из одного сосуда. Ни ему, ни тебе не принесёт добра.

Наказ Матери.

— Я знаю. — Коротко кивнула. — Помню.

Алый светлячок в непроглядной темноте. Пульсирующий свет в море человеческих эмоций. У каждой грёзы — свой цвет.

Я не должна привязываться.

— Забудь. — Тонкая рука легла на плечо. «Что бы ни случилось — придёт рассвет...»

И сны растают под солнцем.

***

Сенька сидел на лавке, болтая ногами. С кармашка шорт на него смотрело солнце: мама вышила два года назад. Она многое шила на вырост: зачем покупать, когда вот же, своими руками... «Тебе не нравится, Сень?..»

Он хмуро кивал, мол, нравится. Мама ведь старалась. А он маму любил — больше всего на свете. И хотел, чтобы она улыбалась, а не плакала. Но прямо сейчас хотелось оторвать карман с дурацким солнышком и зашвырнуть в ближайшие кусты. Ему скоро девять, а с ним возятся!.. Чуть ли не за руку водят — как маленького — до Центра и обратно. А он сам может. Тётенька-врач с красивым именем Аврора его уже запомнила: улыбалась всякий раз, отчего на щеках у неё появлялись ямочки, и вела Арсения в нужный кабинет.

Он передёрнул лопатками. Сегодня воскресенье. Ни школы, ни больницы. Только жужжащие в кустах сирени шмели и скрип несмазанных качелей. Верный друг Толик гостил у бабушки, поэтому Сенька маялся без дела в ожидании, что выйдет кто-нибудь из соседских ребят... Домой он не спешил: отпросился у мамы до семи. «И чтоб со двора ни ногой!..»

...Дверь подъезда распахнулась, выпустив огромную чёрную тень. Сенька невольно поджал ноги и втянул голову. Этого пса он видел впервые. Как и хозяина, вышедшего следом. Молодой — моложе Сенькиной мамы, — рыжий, бородатый. Волосы собраны в хвост — почти как у девчонок. Клетчатая рубашка небрежно заправлена в джинсы.

— Ну что ты как маленький, иди сюда.

Незнакомец сел на корточки и притянул к себе пса, накинув поводок. Тот мотнул головой, заупрямился было, но понял: при посторонних нужно соблюдать правила. Этикет. Мудрёное слово, которое Сенька выучил не так давно.

— Вот и молодец.

Он потрепал овчарку за ушами и перевёл взгляд на Сеньку, который расправил плечи и теперь деловито рассматривал обоих.

— Это Барбос — знакомься. А я Вит. Мы тут дикари, привыкаем ко всему понемногу. Въехали позавчера в шестьдесят седьмую.

Сенька кивнул. На этаж выше, значит. Он, наверное, был в школе, раз проглядел машину с вещами и не слышал шума, что обычно сопровождает переезд.

— Арсений, — кашлянув, представился в ответ.

Вит протянул широкую ладонь, и Сенька её пожал. Как взрослый взрослому. Улыбнулся. Дружить со старшими непросто, если они не мама и не врачи, но в этот момент он испытал что-то вроде благодарности. И любопытства.

— А почему... Барбос? — спросил, запинаясь. — Он же породистый.

— «Немец» наполовину. А кличку придумал не я. Он мне достался от... другого человека. Хорошего.

Вит улыбнулся как-то грустно.

— Пойдёшь с нами в парк?

— Мне со двора нельзя. Мама ругать будет.

Рыжий поднялся в полный рост, пригладил волосы рукой, задумавшись о чём-то, а потом ободряюще хлопнул Сеньку по плечу, мол, всё понятно. С едва знакомыми дядьками по паркам не ходят.

— Тогда вот что. Заходите с мамой в гости. У нас с Барбосом и чай есть. Не знаю, будет ли вам интересно... Картины покажу.

— Вы художник? — Сенька в изумлении округлил глаза. Живых — в смысле, настоящих — художников он отродясь не видел. Только тех, чьи портреты висели в школьных коридорах.

— Совсем немного.

Новый сосед зашагал через двор, но на углу обернулся и помахал Сеньке рукой.

***

Две загулявшие звезды глядели в форточку. Я сидела на краешке кровати — мальчик держал меня за руку.

— Не уходи, — тихая просьба. — Ты опять уйдёшь.

— Мне надо. — Голос, умевший ловить и повторять человеческие интонации, звучал мягко. Убаюкивал. — Я должна.

— Зачем?

— Скоро утро.

— Как в сказке... — Он повернулся на бок, разглядывая из-под ресниц. — Кто ты?

Та, что крадёт сны. Ходит по ночному Городу и ищет огоньки. Кошмары полыхают оттенками красного — от алого до багрового. Детские сны должны светиться голубым или золотисто-белым, как утренние облака, — чувством полёта и радости.

Я не знала, что сказать. Имена людей редко отражают суть.

— Рада. Забираю плохие сны.

— А я Сенька. Арсений.

Назвал оба имени и даже не задумался... Ребёнок.

Я покачала головой. Зря он проснулся и увидел меня здесь. Мне с людьми не разговаривать — чужая им. Окно, куст сирени, жёлтое на синем — всё это ничего не значило. Не должно.

— Засыпай.

— А собаки видят сны?

Я растерялась. Костегрыз — видел. Но он не обычная собака. Земля щедро делилась тем, что знала: в костях жила память.

— К собакам я не прихожу.

— Жаль. У нашего соседа есть Барбос, он хороший... а ещё... художник... — шёпот становился тише, пока не сменился сопением.

Я нахмурилась. Стряхнула с края постели оставшихся «паучков». Настырные.

«В который раз?» — долетело эхом. Я нарушила правило.

И зачем?..

***

— Она красивая.

Сенька отказался от конфет и только осторожно потягивал чай из большой хозяйской кружки. С утра ему было плохо, а теперь полегчало, и мама, познакомившаяся с Витом на прошлой неделе, отпустила сына в гости. Это был третий по счёту визит.

В школу Сенька не ходил последнюю неделю: так, глядишь, и каникулы наступят. Врачи улыбались по-другому, а мама искала лекарство. Хорошее. Дорогое. Сенька только пожимал плечами, отпуская: он с пяти лет не боялся оставаться один. А теперь у него была компания.

Барбос дремал, вытянувшись у порога. Вит стоял перед мольбертом. Один карандаш держал в зубах, а вторым делал набросок.

«Так? А глаза какие?.. Нос чуть тоньше?.. А губы?»

Сенька поначалу терялся и пожимал плечами. Не умел объяснять по-взрослому — как надо. Для него Рада была просто... красивая. Как та девочка из фильма про лабиринт, который он смотрел недавно с мамой. Если бы Сенька был постарше, он бы, наверное, влюбился...

— Так, дружище... — Вит почесал затылок и отбросил очередной лист бумаги. Несколько портретов лежали на полу, и ни один из них не был Радой. — Ещё чаю?

Сенька вздохнул. Покачал головой. Он думал, что старший друг ему вовсе не поверит — про ту, что крадёт плохие сны. А когда радость от того, что сумел поделиться, улеглась, Сенька понял, что в полумраке почти не разглядел лица. То, что запомнилось, было расплывчатым, нечётким...

Интересно, она могла забирать только сны?..

***

Приход ночи ощущался иначе — как первая нота знакомой мелодии, которую каждый раз пели новые голоса. Я вслушивалась в них — вглядывалась в темноту и шагала по нагретым за день крышам, вдыхая аромат дыма и весенних цветов. Огоньки дрожали за тюлевыми занавесками: балконы распахнуты настежь. «Входи».

Чужие тропы, объятия, костры, разбитые чашки и хороводы; белые платья, алые розы, скользкие черви и призраки в платяном шкафу... Я могла бы написать поэму о грёзах, если бы умела писать стихи. Вместо этого я просто забирала их. Такова моя суть. Для этого я есть.

...Знакомое окно.

Нет, шагаю дальше. Босыми пятками по перилам балкона. Тихий предупреждающий рык. «Барбос... он хороший». Чёрная шерсть на ощупь гладкая. Тёплая.

Человек спал на спине. Острые линии носа и скул, рыжие волосы, веснушки на плечах... Он был здоров, в отличие от мальчика, но огонёк тревожно метался. Цвета пламени, он то вспыхивал, то затухал. От алого — к чёрному. От страсти — к горечи... Я потянулась вперёд, чтобы впитать чужую боль, но верный страж встал на пути. В умных глазах читалось предостережение: «Тебя пустили за порог, но сны хозяина не трогай».

Не знаю, что заставило меня остановиться у окна. Любопытство — слишком человеческая черта. Маленький Арсений сказал «художник». У художников — особые сны. И их воплощения.

С холстов на меня смотрела... не я, конечно. Другая. Чем-то отдалённо похожая, но всё же человек.

— Ты Рада? — Он приподнялся на локте.

Я вскинула голову. Долгий взгляд. Кивок.

— И я рад, — сонно улыбнулся, — тебя встретить.

***

Мы сидели на крыше пятиэтажного дома. По проспекту неслись автомобили; сирень отцвела. Небо на картинах Вита было почти таким же, как сверху. Только брызги звёзд упали иначе.

— Вон там ещё одна. — Он сощурился, указав на просвет между плоскими крышами.

— У неё есть имя?

— Будет.

Ладонь Вита коснулась моего плеча. Мне нравилось, как он улыбался — даже когда я не видела.

Мы помолчали. Я не стала говорить о том, что звёзды в конце концов гаснут. С именами или без. Пусть не сразу — спустя короткую вечность.

— Не уходи. — Он поймал меня за руку, тонкую, почти прозрачную в лунном свете. Сохранять человеческую форму становилось всё труднее.

— Мне пора. Солнце скоро встанет.

— А если я усну днём... ты придёшь?

Я оглянулась.

— Попробуй.

Мы оба знали: я никогда не увижу его снов. Там жила она — та, что с портретов.

***

— Как ты, дружище?

Вместо Рады на краю постели сидел Вит, и Сенька, открыв глаза, понял, что проспал до обеда. Горячие солнечные лучи рисовали квадраты на полу спальни, у открытого настежь окна.

Он с трудом поднял руку, чтобы пожать крепкую взрослую ладонь. Закашлялся. Едва не отвернулся к стене, позорно укутавшись в одеяло, но всё же заставил себя улыбнуться.

— Нормально.

На тумбочке у кровати лежали яблоки и связка бананов, но Сенька не ел уже два дня. Только запивал водой таблетки. Мама договорилась с врачами, чтобы Сеньку перевезли в больницу, но он не хотел. Лучше здесь...

— Почему она не приходит? — спросил тихо, но Вит услышал. Отвёл глаза.

Сенька не маленький, он понимал. С Витом, наверное, интереснее дружить. Он не прятался под одеялом, как трус... Подбородок задрожал, и Сенька, часто моргая, уставился в потолок. Тот ухмылялся трещиной, через которую полз паучок.

— Она приходит, Сень. — Голос был глухим, далёким. — Но ты не просыпаешься, как раньше.

***

В сердце парка не горели фонари. Оно билось не на перекрестье аллей, а у границы с лесополосой, где заканчивался Город и начинался Мир за пределами. Здесь росла Берёза — первая из всех. Крылатые дети слетались с окраин, бескрылые — приходили к Матери за советом.

Дающая Рассвет проводила меня: махнула рукой в лиловых сумерках. Костегрыз улёгся у корней старого дерева. Я коснулась ствола: узловатого, лишённого девичьей стройности, изъеденного жуками за долгие годы и всё же прекрасного.

«Здравствуй».

«Входи».

Я закрыла глаза, а когда открыла — Мир-за-Городом изменился. Стояла тишина. Ни воя сирен, ни шума оживлённых улиц, с которыми я научилась жить. Мы все привыкли существовать в лабиринте из стекла и бетона, который менял нас год за годом. Мы были прежде и будем после, но уже другие. Память сотрётся — останется суть.

И суть моя, лишённая формы, нашла успокоение в материнских руках. Сделав шаг вперёд, я почувствовала, как дрожь пробежала по телу. На время я перестала быть.

Она не спрашивала. Не хотела знать, почему. Или уже знала.

Я обняла её, ощутив прикосновение души.

«Ты — больше, чем ты думаешь».

«Я... не могу вспомнить».

«Засыпай».

Звёзды, сирень, холсты и веснушки, синий и белый, жёлтые солнца... Впервые я не крала, а дарила сновидения.

Цветной калейдоскоп вращался быстрее; стены многоэтажек обращались в пыль, огоньки спящих опускались к земле, и я брала их — как когда-то давно, — нанизывая бусины на нитку времени. Шагала от дома к дому — через половину земли, от гор до самого моря, — забирая у людей кошмары и хвори. Чудовищ разума, что поселяются в теле. Мы пели с ними на разные голоса, и моя песня звучала дольше.

«Спасибо».

Я потянулась к материнским ладоням, принимая тепло. Нет на свете большей любви, чем та, которую испытывает мать к своим детям.

Как нет и строже наказаний.

«Последний раз?..»

«Иди».

Над Городом вставало солнце.

***

— Ты пришла... — прошептал мальчик. Я забыла его имя.

Белое одеяло, белые стены. Холод среди лета.

— Закрой глаза.

Он послушно опустил ресницы. Хотел податься навстречу, но не смог поднять голову. Паутина грёз оплетала изнутри: я упрямо срывала её, как гнойную корку, под которой зарозовеет новая кожа, если вычистить рану, убрать заразу целиком... Огонёк едва теплился. Я беззвучно пела.

Мама, Барбос, тётя Аврора ... горечь таблеток, краски, окно... Я вытягивала нити, сама превращаясь в веретено, всё быстрее и быстрее...

«Не уходи». Голос художника пробился сквозь темноту. Я улыбнулась.

Даже звёзды когда-нибудь гаснут.

Их на небе — миллион.

***

Они сидели на крыше, подстелив старый плед. На козырьке ворковали голуби. Завтра наступит осень.

Вит перебирал тюбики с акварелью, Сенька — любовался закатной полосой. Очередная ночь пройдёт, и, проснувшись до рассвета, они никого не увидят.

— Что скажешь?..

— Она.

Сенька радостно улыбался, разглядывая законченный портрет, на который ушло много дней. На нём и впрямь была Рада. Та, что забирала сны.

...и не только.