Коварные, хитрые, опасные, злые

Глава 1

С классного часа Тася Аникеева летела как на крыльях (всё, каникулы, лето!), но оглянулась на школу и отчего-то подумала: «А вдруг я сюда не вернусь?». Настроение сразу испортилось. Может, это было предчувствие? Многие в него не верят, и всё же, и всё же…

Только она на порог, как:

–Горе у нас, дочка. Бабушка сжилась!

–Как? – растерялась Тася.

–Так. Жилка она теперь… – Мама заплакала.

–Оёй, – сказала Тася.

Жилку Тася не видела ни разу, но слышала о них много чего – что они коварны, хитры, опасны, злы, что это их природа, и с этим ничего не поделаешь. И ещё вспомнилось вот это, непонятное: умерли, но не умерли. (Угрюмые грузные «У» так и ухнулись куда-то в желудок!)

–Я два раза уже в Помощь звонила. И где они? – Мама вытерла слёзы куском туалетной бумаги. – Она в зале. Ты к ней только не подходи.

–Я и не подхожу.

Тася стянула кроссовки и заглянула в зал. Бабушка в распахнутом халате и огромных тапках в чёрно-коричневую клетку устроилась на подоконнике и была совсем-совсем не такой, как обычно. Она стала очень, очень худой. Кожа обтянула кости, щёки впали, а глаза, наоборот, выворотились. Волосы поднялись над черепом спутанным серым гнездом. Она сидела вполоборота и быстро-быстро, как будто пытаясь что-то разрыть, царапала подоконник.

–Оёй, – снова сказала Тася.

Бабушка отвлеклась на секунду, провела взглядом по Тасе и вернулась к своему занятию. Взгляд у неё был как нарисованный. Точь-в-точь как у Тасиных кукол. У старых, естественно. В девять лет человек почти уже взрослый, какие куклы!

–Что она делает? – спросила Тася.

–Шкрябает опять?

–Ага.

–Говорят, жилки закопаться хотят.

–Как будто бы в могилу?

–Господи, Тася… Да, как будто бы.

–А в чьих она тапках?

–В дедушкиных. Ты только ушла, она чудить начала. Вытащила коробку с его вещами.

–А он тоже становился таким? Тоже был жилка?

–Жилка это старуха, а старик жилок. И дед им не был, слава тебе господи. Умер по-человечески. Вся наша родня умирала по-человечески. А с бабушкой такое!

Время шло, Помощь не ехала. Мама звонила ещё и ещё, ей что-то обещали, что-то объясняли. Чем дальше, тем больше объясняли и меньше обещали. Тася не слышала, что отвечают там, в Помощи, но это было ясно из того, что говорила мама: «вы уже объясняли» и «вы уже обещали», а потом пошло одно сплошное «уже объясняли».

Бабушка вела себя не буйно, а только очень беспокойно. Слезла с подоконника и стала царапать пол. Потом кресло. Потом забралась под стол и царапала уже там (тоже пол и внутреннюю полку в столе). Потом диван. Потом вернулась на подоконник. И так по кругу. Тася поглядывала за ней даже когда решила всё-таки пообедать. Съест пару ложек супа – и бежит проверять. Пачку печенья ела уже здесь, в прихожей.

–Мам, а жилки едят?

–Нет, Тасенька. Не едят. Не едят, не пьют, не спят. И сердце у них не бьётся.

Мама пила корвалол, звонила, плакала, а вечером привела соседок, Свиную Ножку и Лосеву.

Свиная Ножка на самом деле звалась тётя Света, просто она работала в мясном отделе. А Лосева и в самом деле была Лосевой, она нигде не работала, но иногда выезжала на дом к людям, которые без неё не знали, куда и что им передвинуть.

–Вот так и царапает? – спросила Свиная Ножка.

–Целый день. И слова все перезабыла. Шипит. – Мама сморщила лицо для очередного плача.

–Ты не плачь, не плачь. Рано ещё. Вот заберут, в ящик определят, зароют как следует. Всё будет по-людски, тогда и плачь сколько влезет.

–Пока заберут, – тоном специалиста заявила Лосева, – она по всей квартире мебель перепакостит. А порченное в доме держать нельзя. Ци замедляется.

–Ци, ци… Хренцы! Отстань ты от людей со своим фэншуём. И при чём тут вся квартира? Жилки только по кругу ходят. Она сама из зала не выйдет при всём желании, её только вывести можно… – Последние слова Свиная Ножка договорила, понизив голос и попятившись. Именно в ту минуту бабушка посмотрела в сторону собравшихся, и не просто посмотрела, а задержала взгляд. По Тасе колючей волной пробежались мурашки. – Что говорят в Помощи? – спросила Ножка, так, задним ходом, отойдя аж к самым дверям.

–Поставили на очередь.

–Поставили – стой. Какие твои варианты?

Соседки дали ещё несколько советов (например, накрыть всё газетами, чтобы их шуршание удерживало бабушку от царапок) и ушли. Мама была заплаканной и сонной, бабушка – неутомимой.

–Мам, а её и правда в ящике зароют?

–Тася, завтра, всё завтра, я устала.

–Завтра зароют?

–Ты меня слышишь? Это бабушка жилка, а я пока живая. И я устала!

–Не кричи.

–Я не кричу. Пойду прилягу, сил никаких.

И мама уснула, хотя не было и девяти, и ещё не стемнело.

Бабушка продолжала колесить по залу, иногда останавливаясь у выхода. Она так яростно старалась разрыть то, что не разроешь, и так бедненько топталась у арки, что Тася не выдержала.

–Бабушка! – позвала она.

–Шшшшааааа…

–Это я, Тася. Ты меня узнаёшь?

Вряд ли она узнавала. Казалось, что даже и не видит. Её взгляд как будто пытался нащупать Тасю, пытался, но не мог. Тася шагнула в зал.

–Шшш, – снова прошипела бабушка, но уже не так зловеще. И во взгляде у неё промелькнуло что-то осмысленное… И вдруг она начала царапать, копать сам воздух! Прямо возле Таси!

Тася чуть не выбежала из зала, но…

–Ты хочешь рыть, да?

Неистовое «царапание» (или неистовое «копание»).

–Я знаю, хочешь. Но ты же выроешь могилу!

–Шшш.

–Но тебя же и так хотят зарыть…

Помочь собраться бабушке-жилке было легче лёгкого. Она во всём слушалась, а надо было всего лишь запахнуть халат и переобуть тапки на туфли. И ещё надо было её расчесать, однако всегда мягкие бабушкины волосы стали как пружины. Тася подумала-подумала и решила просто повязать ей на голову шёлковый шарфик. Когда-то (очень давно, ещё осенью) бабушка показывала, как из этого шарфика завязать красивый бант. Два красивых банта – розочкой и восьмёркой… Навалилась тяжесть, навернулись слёзы, но в желудке тяжёлыми камнями всё ещё лежали угрюмые «У». Добавлять тяжёлого нельзя. Поплакать можно и потом, сейчас не до этого!

В подъезде им никто не встретился, а во дворе были только старшаки, возившиеся с мопедом. Мопед затмил бы им и десять жилок.

Тася вела бабушку за холодную как лёд руку. Бабушка шла, сильно сгорбившись (что хорошо – лицо обращено к земле, мимопроходящим не рассмотреть), и только изредка негромко шипела. Это, конечно, совсем не по-бабушкински да и вовсе не по-человечески, но если негромко, то, наверное, можно?

Тася вела её за старый сквер. Между сквером и озером очень мягкая земля. Трава почти не растёт, и всё равно идёшь как по коврику. Там уж точно можно будет рыть сколько хочешь!

–Ну всё. Пришли. – Она отпустила бабушкину руку, и оказалось…

Оказалось много чего. Оказалось, жилки роют с невообразимой скоростью. Оказалось, ни на что не отвлекаются. Оказалось, совсем не устают. Бабушка сидела на коленях и рыла, рыла, рыла. Как крот. Или нет, как экскаватор. Но экскаватор, он медленный, а бабушкины ладони мелькали так быстро, что уже и не мелькали. Как лопасти вентилятора. По обеим сторонам ямы не прекращался земляной «салют», высились земляные горки.

Тася стояла и смотрела. Ей было грустно (ведь это могила! хотя пока и не похоже), интересно (когда ещё такое увидишь? хотя лучше бы не видеть) и прохладно (садилось солнце, оно уже наполовину зашло).

И вдруг бабушка остановилась. Долгим взглядом посмотрела на Тасю («что? бабушка, что?») и поползла на четвереньках в вырытую яму.

Яма по-прежнему не напоминала могилу, ни по форме, ни по глубине. Это была именно яма, округлая и не слишком глубокая.

–Ты не поместишься! Там негде лечь, – предупредила Тася. Но ошиблась.

Лечь бабушка и не пыталась. Снова усевшись на колени, она начала пригибаться, складываться вдвое. Спина, обтянутая халатом в весёленький цветочек, всё меньше и меньше возвышалась над ямой, а скоро и совсем не возвышалась, стала вровень. Бабушка ещё немного покряхтела, ёрзая и гнездясь, и затихла.

На западе небо ещё не погасло, было голубым и розовым, но над головой уже тёмным. Тася поёжилась. Не забоялась. Замёрзла.

–Что мне делать дальше? – спросила она непонятно у кого.

Бабушкина спина покачнулась, как лодка, и стала опускаться – как лодка же. Лодка, которая сдувается.

Бабушку втягивало. Втягивало очень быстро. Не прошло и минуты, как почва над нею сомкнулась. Она утонула в земле…

Из ямы выкинуло перепачканный землёй шарфик. Тася подняла его и решила, что плакать уже можно, уже пора. Слёзы заволокли глаза…

А дальше случилось нечто ещё более непонятное, чем всё, что происходило до. Слёзная пелена вдруг стала горячей и вязкой, Тася чувствовала её на глазах как мягкие разогретые линзы. Озеро, сквер и гаснущее небо были сквозь эти линзы такими же, но земля… Земля стала прозрачной, словно из стекла, и светилась откуда-то изнутри. Непрозрачными в этом стекле были только корни деревьев под сквером, движущиеся точки насекомых и комочки мелкого зверья. И что-то, и кто-то… Там, в глубине, свободно, как здесь, на поверхности, – и даже свободнее, легко, не сгорбившись – шагала бабушка!

Тася моргнула, слёзные линзы лопнули и широкими потоками хлынули на щёки, стеклянность и свечение пропали.

Домой она бежала бегом. Жилки живут под землёй! Их нельзя зарывать в ящиках!

В отделе опеки и попечительства Первоозёрского района

–Случай вопиющий, – выразила профессиональное возмущение Карапетова. – И я, как начальник отдела, вынуждена буду реагировать. По недосмотру матери – по вашему недосмотру, Аникеева! – ребёнок вывел из квартиры социально опасное, мистически неадекватное существо. Существо не найдено. Состояние девочки вызывает опасения. Что у неё там? Истерика? Паника? – обратилась Карапетова к психологу Муслиной.

–Ребёнок в работе, – очень сдержанно (или очень нехотя) ответила та.

–Сама не знаю, как это получилось! Я просто устала, просто прилегла. Я даже подумать не могла, что Тася куда-то её поведёт!

–Соседи, к сожалению, утверждают обратное. Светлана Абрамова из шестой квартиры сообщила, что именно вы подали девочке эту идею. Говорили, что жилка сама не выйдет, но её можно вывести.

–Света? Но всё ведь было наоборот! Это она говорила. А Тася что? Так и поняла, как сказано!

–Вы, Аникеева, не кричите. Девочку я не осуждаю. Девочка хотела помочь. Она пока не понимает, что во всём нужен порядок, что помощь должна оказывать Помощь. Хочет жилка быть зарытой – её зароют. Но по правилам. Как положено. Ребёнок об этом не подумал, но вы-то обязаны!

–Сама не знаю… – снова начала причитать Аникеева, но сама себя оборвала. – Я, вот знаете, всё думаю. Тася же теперь, получается, Видящая? А жилки и впрямь живут под землёй, как рыбы в воде, и всё такое? Выходит, их и впрямь не надо бы в ящики?

–Аникеева, вы серьёзно? Вы сейчас серьёзно? – чеканя каждое слово, устыдила зарвавшуюся мамашу начальница.

–Нет, я ничего такого, я просто подумала…

–Девочке – показалось.

–Галлюцинация, инициированная психотравмой, – вяло подтвердила психолог.

–Видящие – миф. Сказка, – назидательно продолжила Карапетова. – Верить в неё вам никто не запретит, но исходить надо всё-таки из реальности. Можете вы дать гарантию, что отпущенная жилка не вернётся? Почему, с чего мы будем считать, что она не вылезет обратно, даже если и зарылась?

–Да я ж не спорю. Не с чего, конечно.

–Вот и не спорьте. Не вам решать, кого в ящики, кого не надо. Даже не нам. Людям поумнее нас с вами. Ими принято решение о зарытии с гарантией. Универсальное решение, универсальное зарытие.

–Да я ж не спорю!

–Ну да, это я сама с собой тут спорю. И опять вы повышаете голос. Расстраиваете вы меня, Аникеева. Сильно расстраиваете. Нет, я вынуждена буду реагировать. Будем рассматривать вопрос о лишении вас родительских прав.

–Прав? Да вы что? Да ну как же… У Таси и родственников-то нет! Вы что?

–Это я знаю, родственников, к сожалению, нет. К большому, очень большому моему сожалению.

В это самое время Тася проходила очередной тест со вторым экспертом-психологом с мрачной фамилией (на бейдже было: Подигроб Ф. Н.) и не подходящим к ней бодрым, увлечённым работой лицом.

–Что ты видишь на этой картинке? Расскажи. Или лучше так: расскажи о главном. Что главное?

–Что жилки живут под землёй. Их нельзя зарывать в ящиках.

–А ты упрямая, да? Ну хорошо. Давай так. Давай-ка ты поменяешь своё упрямство на упорство. Можешь увидеть что-нибудь скрытое? Попробуй. Постарайся. Что находится за этой стеной? Хоть что-нибудь видишь?

–Ага.

–Так, так, хорошо. И что это?

–Что жилки живут под землёй. Их нельзя зарывать в ящиках.

–Упрямая, да…

В прежнюю школу Тася и в самом деле не вернулась, но и в детдоме долго не пробыла. Вскоре она просто исчезла. Кто-то говорил, что сбежала, кто-то – что её забрала бабушка. Кто-то даже верил, что именно бабушка и подарила ей напоследок способности Видящей. Если бы это было так – а это, конечно, не так, это миф, сказка, что скажет нам любой специалист, что сказала аж сама Карапетова, – то было бы неудивительно, что Тася в этом учреждении не задержалась. Вряд ли там очень уж хорошо, а Видящие умны и изворотливы. Видящие коварны, хитры, опасны, злы, это их природа, и с этим ничего, совсем ничего нельзя поделать.