Кошкин дом

Глава 1

Я знала с самого начала, с самого первого дня. Знала, но надеялась на справедливость вопреки статистике обвинительных приговоров. Делала, что могла, отрабатывая гонорар. Верила в невиновность подзащитной, хотя было бы проще, будь по-другому. Ее звали... вернее, зовут Милана Анатольевна. Не знаю, почему я о ней как о мертвой. Не знаю, почему я ловлю себя на этой ассоциации. И до нее было много оконченных дел. Было, потому что они остались в прошлом, завершились тем или иным исходом. Что же не так с этим, что за сентиментальность?

На все судебные заседания мы ездили вместе, в одной машине, я за рулем, она на пассажирском. А до этого так же на следствие. Три сезона года прошло. Лето только не застали. Хотя май — это же почти лето?

Милана Анатольевна годилась — вернее, годится — мне в матери. У нее взрослый сын, живущий далеко, за много тысяч километров и несколько часовых поясов, и два кота, о которых она заботилась. Тут уже, к сожалению, точно в прошедшем времени. Коты умеют ждать, но живут недолго. Этим не суждено будет дождаться Милану Анатольевну. Семь лет — долгий срок, в такой целая кошачья жизнь умещается.

После приговора я впервые еду на машине одна. На переднем сиденье сумка Миланы Анатольевны, ее мобильный и ключи от квартиры. Я говорила с ее сыном сразу после приговора. Он не знал о проблемах матери (или не хотел знать), моя новость его шокировала. Никому не пожелаю такого. Вот на экране мобильного высвечивается «мама», или даже «мамочка». Вот ты берешь трубку, ожидая услышать родного человека. А на другом конце связи, за много километров, чужой, подчеркнуто спокойный голос говорит: «Это адвокат Миланы Анатольевны, сегодня ее взяли под стражу в зале суда. Семь лет общего режима». Этот голос не добавляет, что, когда решалась судьба Миланы Анатольевны, она неплохо держалась, только на последнем слове поддалась эмоциям, не смогла договорить, но это мало кто может. Приговор выслушала стойко. Даже когда вошли конвойные, не дрогнула, в лице не изменилась. Когда ее руки заковали в наручники, стояла спокойно, опустив взгляд. Перед тем, как ее увели, отдала ключи, телефон и сумку. Попросила позвонить сыну и позаботиться о ее котах. Так я узнала адрес Миланы Анатольевны. Назад я ехала в спутанных чувствах, врубив музыку на полную громкость, заглушая тишину в салоне и ползущие в голову мысли.

Пятиэтажный дом встретил меня угрюмыми окнами во двор и подъездом без лифта. По гулкой лестнице я поднялась наверх, сжимая ключи в ладони. Ладонь вспотела, ключи пахли металлом, впивались в руку неровными бородками. Я держала их словно талисман, словно ниточку в реальность. Никогда мне не было так горько от поражения, как сейчас, когда я поднималась в пустую квартиру подзащитной. Я не знала, кого именно мне жалко: Милану Анатольевну, которую вопреки приговору все еще считала невиновной, себя, проигравшую дело, сына Миланы или ждущих за дверью котов. Котов, ждущих не меня.

У обитой кожзамом двери я останавливаюсь. Смотрю на выложенный гвоздиками номер — привет из советского прошлого. Потом медленно вставляю ключ в скважину и поворачиваю его в подъездной тишине. Замок не щелкает, поворачивается медленно и охотно, словно приглашая. Я открываю дверь чужой квартиры. Неосознанно и глубоко вдыхаю, словно перед погружением в воду. Переступаю порог. Туфли стучат по плитке глухо и осуждающе. Дорогущие красные туфли, в которых я считала себя неотразимой, кажутся мне жутко неуместными. Я наклоняюсь, чтобы разуться, и в мою руку тычется влажный холодный нос. Замерев в одной туфле, я встречаюсь взглядом с рыжим котом. Второй, похожий на первого как две капли воды, стоит чуть поодаль, в проеме кухонной двери. Он такой же рыжий, только глаза отличаются. Пронзительно желтые, они смотрят прямо в душу. Они — нет, не спрашивают, они вопрошают, беззвучно, но пронзительно кричат: «Где она? Где хозяйка?!» Туфля падает на пол. Первый кот отшатывается назад, прижимая уши, но не уходит, тоже смотрит на меня выжидающе и пристально. Я закрываю за собой дверь и прохожу в квартиру.

Когда я была маленькой, смотрела какой-то фильм. Помню из него единственную сцену: песочница, в которой оставлены игрушки, словно дети отошли на минуточку и их игра вот-вот продолжится. Но проходит время, становится ясно — с детьми что-то случилось. Все эти вещи, такие любимые и важные прежде, лежат, никому не нужные, на песке, родители с милицией ищут пропавших, собаки пытаются считать след с кукольной посуды и пластиковых пупсов. Тогда эта сцена впечатлила меня. Не помню, нашли ли в том фильме детей, но помню странное чувство какой-то внезапной пустоты, которое осталось после сцены с игрушками. Это чувство вернулось ко мне многим позже, в доме умершей бабушки. Я понимала, что ее больше нет, что не будет уже никогда. А весь ее дом все еще наполнен ее вещами, ее запахами. Вот кружки стоят на столе вокруг вазочки с конфетами, вот висит на стуле ее пуховый платок, а цветы на подоконнике все так же тянутся к солнцу. Есть бабушкины вещи, но больше нет бабушки. И стоя здесь, в прихожей Миланы Анатольевны, я остро чувствую то же самое.

Стряхнув с ноги вторую туфлю, я неуклюже ступаю в сторону кухни. Коты, Песочек и Цицерон (не знаю, кто из них кто), идут впереди, оглядываясь на меня, проверяя, следует ли человек к их мискам. Я следую. Принимаю, что теперь коты — хозяева этого места. Пакетики с кормом нахожу не сразу — они сложены в пакет и убраны в стеклянный шкаф над кухонной мойкой. Коты трутся о мои ноги, оставляя свои запахи, я где-то слышала, что они так метят то, что считают своим. Я держу в руках пакеты и смотрю на ряды осиротевших чашек. Слышу, как в тишине квартиры раздается кошачье урчание в два голоса. Слезы катятся по щекам под этот умиротворяющий звук.

Я понимаю, что уже не смогу оставить котов одних. Я наклоняюсь к ним, подставляя руки под их мордочки, рукава черного пиджака седеют от рыжей шерсти.

Из опустевшей квартиры я уношу котов на руках. Семь лет — слишком долгий срок, но я буду заботиться о них, пока они живы. Ведь я, без сомнения, перед ними виновата.