Кошка на ветке

Часть I. Кошка на ветке

САТОРИ-БЛЮЗ

Сумерки. Дождь в стиле Хиросигэ. Падающие на зонтик капли.

Дзен… Дзен… Дзен…

Отрешенные дома, медитативные крыши. Деревья на бульваре выстроились в очередь за просветлением. «Полкило, пожалуйста…» «Триста граммов…»

Бритые улыбчивые ангелы ловко разделывают просветление самурайскими мечами. Взвешивают и раздают, принимая в уплату опавшие листья.

Я тоже хочу просветления. Становлюсь в очередь. Но у меня нет листьев, и улыбчивые ангелы отрицательно качают головами. Приходится выйти из очереди.

Может ли кто-нибудь заплатить за меня?

Дождь продолжает свою медитацию.

Дзен…

Дзен…

Дзен…

ВЕСНА ПРИШЛА

Синий спортивный костюм, видавший всякие виды – вид на скамейке, на голой земле, из лужи. Серая от непосильного труда (мы столько не проживем, сколько она работает) вязаная шапочка. Под шапочкой – два портала в вечность. Круглые, как два нимба, и такие же блестящие глаза. Ясные до того, что уже и цвет их определить невозможно.

Идет, сияет. Размахивает руками. Громко, старательно, как со сцены, читает газель. Что-то о весне, любви, радости. Встречные прохожие огибают его строго по дуге, на расстоянии нескольких метров. Идущие следом замедляют шаг, потом вовсе останавливаются, проявляя внезапный интерес к недельной давности прогнозу погоды на рекламном стенде. Для них это просто бомж, к тому же умалишенный. С таким лучше не. Во избежание.

А вокруг лопаются почки и осыпаются цветы, оглушительно чирикают воробьи и галантно назначают свидание майны, молодая трава рвется из-под земли так, что вот-вот нарушит хрупкое тектоническое равновесие, и небо падает на землю, рассыпаясь крошечными осколками дождя. Весна пришла, и сердце рвется под ее напором, – слишком много жизни, чувств, надежд, желания любить, слишком много прошлого и будущего, слишком... слишком...

Круглые прозрачные глаза наполняются тоской. Руки машут все быстрее, распугивая стайку школьниц. Слова звенят все громче.

Человек силится выразить невместимую тайну.

Вот сейчас получится. Сейчас...

Неожиданно он весь разом обмякает, садится прямо посреди тротуара и безнадежно закрывает глаза.

Как рассказать, что значат два коротких слова – «весна пришла»...

ТАШКЕНТСКИЙ ХАН-АТЛАС

В небе весна. В небе феи в платьях-крыльях разворачивают синие шелка с белым стремительным рисунком. Ташкентский хан-атлас – белое на голубом.

На земле – лето. Еще несколько дней назад деревья невестились, стыдливо опускали ресницы-листочки, прятались от нахальных шуточек ветра под сквозной невесомой фатой. И вот уже вместо невест – молодухи, пышные, веселые, туготелые. Так и просится: «румяные». В еще свежей, блестящей, но уже чуть потемневшей зелени – шелест, шорохи. Птицы возятся в ветвях. Кажется, это переговариваются невестки в большой семье, тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить свёкра-грозу. А чтобы не рассердился слишком, если все же проснется от домашней суеты, – ткут-расстилают по земле сизые тени. Пусть увидит, что работой заняты, о семейном благе радеют. Феи неба сыплют сверху крошки солнечного золота, словно хлеб воробьям крошат. Золото росой сверкает на зеленых листьях, падает к изножию стволов. Ташкентский хан-атлас – золотое на зеленом.

КОШКА НА ВЕТКЕ

– Давай срубим эти ветки. Красиво будет.

Вера тянет «и» в слове «красиво», отчего в голосе появляются жалобные, слезливые нотки. Люди злые. И глупые. Не понимают, что на вверенном ей участке «ухоженность» должна быть видна. Чтобы, если комиссия из района приедет, сразу эту ухоженность предъявить, как квитанцию об уплате.

– Вейра! – раздается откуда-то оглушительный зов, и она, на минуту прервав наш разговор, запрокидывает голову, сканируя глазами верхние этажи. Ее часто зовут Вейра, может быть, потому что так легче докричаться, если кричишь через дом. Удивительно, но этот зов, перелетая через крышу четырехэтажки, действительно доходит до адресата.

Вера – председатель товарищества собственников жилья. Вслушайтесь. Товарищество собственников жилья. Будто каменные жернова мелют каменное же крошево. Зубодробительное сочетание. Непостижимая для меня попытка скрестить буржуйского ужа с ежом социализма.

Вере не до этих тонкостей. Ей надо, чтобы мой садик стал «ухоженным». Ей надо его уходить. Из лучших побуждений. Вера вообще добрейший человек. Ни с кем из приходящих к ней она не разговаривает через порог: зовет в комнату, усаживает на диван, поит чаем, рассказывает о житье-бытье и человеческой неблагодарности. Но сейчас я забываю обо всех наших милейших разговорах и ощетиниваюсь, как пыточный дроид из «Звездных войн».

Вид у меня, должно быть, такой, что Вера отступает. Она знает мои проблемы и не хочет добавлять новых. Однако совсем уж сдаваться она тоже не хочет.

– Вот зачем эти ветки? – задает она риторический вопрос.

– На них кошки спят! – выпаливаю я, устав от предыдущего разговора, где уже обсуждалось, что эти ветки дают тень, защищают наши окна от футбольного мяча в летние каникулы и благотворно влияют на такой неопределенный, но важный орган, как душа.

Вера смотрит на меня, как на умалишенную.

– Кошки не спят на деревьях!

Тут бы прозвучать музыке, тревожной такой и отрывочной, как в театре во время исполнения «Носорогов» Ионеско, например. Жаль, что музыка не может материализоваться из ниоткуда. Она бы очень пригодилась. Потому что в это самое время появляется она. Кошка. Гладкая. Серо-белая. С розовым носиком и длинным, помахивающим из стороны в сторону хвостом.

На глазах у Веры кошка потягивается и вспрыгивает на изогнутый ствол сирени. Добирается до верхних веток. Укладывается на них, поджав лапки. Закрывает глаза и погружается в дрему.

– Вейра! – кричат из соседнего дома.

Вера не слышит. Вера вся ушла во взгляд, а взгляд ее темных, томных медовых глаз ушел наверх, к той ветке, на которой сидит кошка.

Черт его знает, какое у меня сейчас выражение лица, но на душе весело.

– Ну, ладно, мне пора, – неуверенно говорит Вера, не отрываясь глазами от кошки.

И, помолчав, добавляет:

– Заходи, если что. Чай попьем.

РАССВЕТ

Рассвет начинается в два сорок пять. Ровно в два сорок пять, ни минутой позже, майны, угнездившиеся за соседним домом, разом просыпаются и командуют: «Подъем!».

Открываю глаза. В окно светит уличный фонарь. Его отражение, которое зовется луной и ошибочно почитается за небесное тело, гуляет высоко над нашим домом – освещает дорогу утонченно-изящным оборотням из старинного японского романа.

Смотрю на часы. Потом снова в окно, на бульвар оборотней.

Какой подъем? Ночь на дворе!

Майнам нет дела до моих сомнений. Они знают, что солнце уже здесь. Солнце – их птенец, высиженный из яйца ночи. Спрятался под крыльями, перекатывается горячим шариком, заставляет просыпаться, встряхиваться и весь мир оповещать о рассвете. От Китая до Канады живут легенды о солнечном вороне. Ташкентцы могли бы сложить легенду о солнечной майне.

Гвалт нарастает, как атака карнаистов на свадьбе. В самой высокой точке ухо отказывается воспринимать звуки по отдельности. Звуки переходят в чистейший, кристальный звон, первозвук, из которого возникла вселенная.

Тут переполох обрывается так же внезапно, как начался. Разбудив весь мир, майны замирают в благоговейном и торжественном ожидании того, как птенец-солнце выкатится из-под их крыл и взлетит в небо. Фонарь, луну и мой дом снова обнимает тишина. Лишь тонкий кристальный звон еще звучит в освещенной темноте.

ТУТОВАЯ ЯГОДА

У черного тутовника сладкий, тягучий, немного печальный вкус восточной ночи. Июльская ночь и внешне похожа на спелую тутовую ягоду. Словно соком, наполнена она голосами, запахами дынь, тушеного перца, шашлычного дыма и лунным сиянием. Жарко. Люди высыпали на улицу, разговаривают, катают детей, чинят машины, курят. Время от времени проносятся мальчишки и девчонки, которых родители отправили за лепешками и разной магазинной мелочью. Они бегут вперед, и неподвижный, почти черный воздух расступается и тут же смыкается за ними. Короткий шлейф прохлады, подобие ветра – словно взмахнули веером. Голоса громко и отчетливо звучат в жаркой темноте, в них вплетается далекий стрекот кузнечиков, монотонное "пик-пирик" перепелки – молоточек, скрепляющий смальту воспоминаний в мозаике памяти. Совсем близко грохочет казан и раздается разномастный мужской хохот – соседи решили готовить плов во дворе. Разом, вдруг, вспыхивают вытряхнутые из передника ночи звезды, их свет перетекает в фары автомобилей, освещение кафе и магазинов, экономичные лампочки в подъездах жилых домов. Свет, шум, люди, стремительно и бесшумно мелькающие кошки, засыпающие птицы и проснувшиеся кузнечики подобны "зернам" тутовой ягоды, плотно облепившим тонкую основу мира.

Где-то ночь сравнивают с завершением жизни. У нас летними ночами жизнь только начинается.

СВЕТО-ТЕНЬ

«День-тень, день-тень!» – тенькает птица за окном. Около пяти утра. По городским улицам раскиданы тени, словно приданое, вынутое из сундука на просушку. Прямоугольные сиреневые «ковры» возле домов, кисейные и кружевные аметистового цвета «платочки» вокруг деревьев, мелькнувшая вслед за котом дымчато-синяя атласная «лента». Тени колышутся, продуваемые утренним сквозняком. То ли кадр из Параджанова, то ли страница из Амаду.

Шесть утра. Солнце в пиратской оранжевой косынке выплескивает на город ведро расплавленного золота. Птицы и коты шарахаются врассыпную и замирают. Раздаются людские голоса, особенно громкие и недовольные в чиллю. Хлопают дверцы машин, неохотно – сейчас бы в отпуск и поспать! – заводятся моторы. Тени меняются, меняют природу. Ковры и шали растекаются темно-вишневой патокой, застывают янтарной смолой, твердеют и загустевают, настоянные на льющемся с неба золотом кипятке.

День – тень. Днем тень – такой же базовый элемент бытия, как вода. Пожалуй, даже базовитее. Есть тень – и без воды обойдешься. А без тени и вода не поможет. Образ тени как источника зла и подвоха в Средней Азии неуместен. Может быть, потому что сами тени здесь светлы и проницаемы. Свето-тени. Их переливы, их изменчивое, но всегда подчиненное какому-то внутреннему закону движение – единственный противовес неумолимой статике июльского солнца.

ВРЕМЯ ФИНИКОВ

Время похоже на тонкие пластинки. Пастилки в аккуратной коробочке. Сколько их? Не хочется считать, но и так понятно, что немного. Достаешь по одной, подносишь к глазам, как закопченное стеклышко, через которое смотрела в детстве на солнечное затмение. Сквозь пахнущую летом, детством и земляникой пастилку просвечивает закат.

Еще один день. Еще одна пастилка.

А когда-то время было похоже на огромный сладкий куб. Давным-давно такие кубы фиников стояли в магазинах города, где жила наша семья, города с долгим, как восточная мелодия, именем Наманган. Не названием – именем. Так вот, в каждом наманганском продовольственном магазинчике имелся здоровенный картонный ящик, а в нем огромный куб из спрессованных фиников. Финики были сухие, с жесткой кожицей, но очень сладкие. Любимое лакомство, наряду с палочкой, на которую торговки накручивали первую черешню. Продавец, здоровенный, черный, как ифрит, с длинными руками и круглым животом, отхватывал ножом шмат спрессованной сладости и бросал на весы, словно военную добычу к ногам Чингисхана. Грозно рыкал: «С походом!» Мне так и представлялось, что финики как-то таинственно связаны с походом, может быть, походами Александра в Среднюю Азию. Я уносила кулек так торжественно, будто на нем красовался автограф Александра. Продавец кричал вдогонку: «Приходи завтра, будут еще! Здесь всегда будут!»

Конечно, будут, не сомневалась я. Будут всегда, как мама, папа и счастье.

Если по дороге домой встречались друзья и знакомые, они тут же приобщались к заветному кульку. А поскольку жевать молча в Намангане никто не умеет, тут же начинались разговоры, на ходу выдумывались истории, затевались новые игры... В детстве времени не жалко, оно всегда под рукой. Как те финики из наманганской сказки.

П Р О Ш Л О

– Й-е! – удивилась старуха.

Чему удивляться-то? Шло, и все тут.

А мы знаем, как это п р о выглядело? Может, оно и не шло вовсе, а тяжело вдавливало лапы в землю и волочило блестевший чешуею хвост?

Легендарное п р о.

– Тьфу! – сплюнула старуха. – Бесстыжая тварь.

П р о повернулось к ней левым боком. Старуха увидела слюнявый клык, пустую черную глазницу, жирный шрам поперек неизвестно чего.

Уродливое п р о.

– Тьфу! – опять сплюнула старуха.

П р о посмотрело на нее, ударилось оземь, превратилось в лазоревый шар. Внутри сияла радуга. Шар подлетел к старухе и ласково ткнулся ей в плечо.

Старуха зажмурилась. Протянула руку. Шар был пушистый, теплый, но старуха недоверчиво отодвинулась.

Загадочное п р о.

П р о начало удаляться. Старуха увидела его сзади. Белые волосы разлетелись по ветру.

Седое п р о.

Старуха заплакала. Ей было жалко. Чего?

Просто п р о ш л о.

Часть II. Страна слов

ЯБЛОКО БОГОВ

Попробуй яблоко от пальцев пастуха звонящего в безмолвный колокольчик среди пустыни ярмарки шатра квартиры офиса рыбачьей лодки

прижмись к округлости что соблазнила Еву и ощути тончайший холод кожи

надетой на избыточную плоть как паволоки на живот боярский

не урони ни крошки от богатств надкушенных тобою

даже крошка имеет шанс развиться до чудовищ

желающих попробовать тебя

сними покровы отдаваясь силе

глумящейся над смехотворной сутью людей и делающей их

богами –

свободными

спокойными

слепыми

СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ

Тьма пришла легко.

Началось с того, что мир сделался серым. Хотя, если точнее, началось с целой серии событий, приведших к столь бесцветному результату. Не помню, что это были за события, наверно, их и не стоило запоминать, ведь они лишь декорация. Причина моего состояния в другом. Причина в том, что я – чужак в этом мире. Чужаками, одиночками, странниками любят называть себя шизофреники и неудачники. Хотел бы я числить в своем активе шизофрению. Всё лучше, чем числить за собой неудачу в столь крупном деле.

А дело-то поначалу выглядело красиво. Славно выглядело. Выглядело делом.

Нет, не думайте, я не шизофреник, я и выгляжу совсем по-другому. Больным я выгляжу, это правда. По утрам из зеркала на меня смотрит кто-то с больными блестящими глазами, которые он зачем-то обвел черным. Голубые глаза не надо обводить черной тушью, у них от этого появляется странное выражение. Ах нет, это не тушь, это черные круги, я слышал, такое бывает, когда долго не спишь. Еще этот кто-то очень бледен, наверное, он долго не выходил из дома, возможно, оттого и черные круги. А может быть, круги – поцелуи тьмы? Долгие, горячие поцелуи, страстные объятия, в которых он покоится, обладая тьмой, как женщиной, забыв о своей унизительной неудаче. Он может быть красивым, этот обладающий тьмой покойник. Может быть никаким. Он слишком долго был никаким, потому что его не замечали. Не замечали, не верили и даже, в сущности, не подозревали о его существовании.

Но сейчас заметили и подозревают в злом умысле. В умысле – точно. Он ведь все делал с умыслом, правда, был убежден, что благим. Благие намерения и привели его в этот мир, где он стал чужаком.

Подождите, кто он? Он – это я. А кто я? Кто я еще, кроме отражения, смотрящего на меня из зеркала?

Отворачиваюсь от отражения, в нем все равно не найдешь ответа. В бледно-голубых глазах уместился целый космос, но ответа на простейший вопрос там нет. Я не предполагал простейшие вопросы, соответственно, не предусмотрел на них ответы. Совет тому, кто захочет повторить мою ошибку: предполагать и предусматривать надо все. Все, а простое и примитивное в первую очередь.

Я должен был догадаться, что со временем они захотят простого и подменят душу набором животных рефлексов. Душа – слишком элитарно. Слишком расточительно. Слишком сложно. Теперь я знаю: мир, в котором очутился, боится сложности, как раньше боялись норманнов и чумы. «Боже, храни нас от диких норманнов!» – молились в давние времена. «Боже, избавь нас от сложности!» – молились бы сейчас, если бы верили в силу молитвы. Но вера для них – это тоже сложно. Кажется, они не верят ни во что такое, что нельзя потрогать и на чем нельзя заработать.

Впрочем, на Боге можно заработать, в этом я убедился, побывав в кинотеатре напротив дома, в котором сейчас обитаю. Из окон дома хорошо видны афиши. На них одинаково накачанные парни с одинаково пустыми глазами размахивают, в общем-то, одинаковым оружием. По крайней мере, я не нашел разницы между копьями, пистолетами и «оружием будущего», из которого вот-вот вылетят шарики для пейнтбола.

Взгляд зацепил одну такую афишу, где было особенно много мышц, брони, пустых глаз и размашистых жестов. Мне приглянулась броня одного из героев, я решил посмотреть фильм. Создатели фильма на протяжении двух часов с лишком доказывали зрителям, что Бог – жалкое, слабоумное и беспринципное создание, которое необходимо если не уничтожить, то, по крайней мере, изолировать от всех живых существ на всю оставшуюся ему вечность. Зрители похохатывали, а финальную сцену, где Богу довольно удачно пытаются сломать ребра, встретили ревом восторга и украсили пол оброненными от избытка чувств завитками попкорна. Я смотрел на одутловатые, болезненного цвета завитки и пытался понять, когда это началось. Когда душа человеческая приобрела желтушную одутловатость попкорна.

Я творил душу не такой. В те времена я был молод, мои глаза еще не выцвели, как воздух над пустыней, я смеялся, когда создавал душу, счастливым смехом. Так счастливо смеются лишь влюбленные, а я любил ее. Смеясь, я вложил в нее свое дыхание, а потом из собственной крови и грез соткал ей одежду. И была к лицу душе человеческой та одежда, и я решил: пусть будут они нераздельны…

Оторвавшись от пола, я увидел, как нераздельные тела и души выходили из зала, громко комментируя финальную сцену и стараясь незаметно уронить себе под ноги смятые картонные стаканчики. Один из стаканчиков издал неприятный чавкающий звук, когда на него наступила пухлогубая, похожая на подростка девушка. О таких говорят «метр с кепкой». Девушка подскочила и посмотрела испуганными темными глазами, которые стали еще больше и испуганнее, обнаружив меня. Она долго смотрела, не в силах принять то, что поняла. А я смотрел на нее и с неумолимой ясностью осознавал: моей первой ошибкой были нераздельные душа и тело.

Нераздельные душа и тело стали иным существом, чем задумывал я изначально. Оно все еще было прекрасно, это существо, но не знало свободы, которую знала нагая душа. Оно все время спрашивало меня, как ему поступать и дозволено ли то или это, а получив ответ, старалось сделать наоборот. Это существо было похоже на ребенка, который изо всех сил старается доказать родителям, что он им не родной. И тогда я создал мир, в котором мой ребенок мог бы жить по своему усмотрению, и сказал: у тебя есть душа, сердце и разум, они помогут найти верный путь. Я не знал тогда, что человек – ребенок, который никогда не вырастет, и что красивая одежда, подаренная мною, со временем превратится в саван и задушит самое прекрасное мое творение.

Вот вторая моя ошибка, думал я, возвращаясь домой. Самое прекрасное надо беречь. Впрочем, поздно сожалеть об ошибках, и нет времени их исправлять. Странно, раньше у меня была вечность, а теперь нет времени. Впрочем, на то, чтобы приготовить ужин, времени хватит.

Я иду на кухню и приступаю к приготовлениям. Мне многое потребуется приготовить. Потребуется хрусталь, в гранях которого притаились звезды первых ночей творения, и металл, поющий победную песнь, и да, свет, это главное, без света я ничего не смогу приготовить. Включаю свет на кухне, но все равно обнаруживаю себя в темноте. Ладно, попробую в темноте, ведь мне обязательно надо приготовить трапезу.

Трапезу я разделю с моей возлюбленной. Я попрошу у возлюбленной души прощения за то, что отяготил ее грузом одежд, показавшихся мне дивным украшением, а оказавшихся на поверку банальными тряпками. Этот грех тяготит меня, но я спокоен: люди помогут его сбросить. Поможет, для начала, та «метр-в-кепке» с перепуганными глазами, которая уже наверняка сообщила всем и каждому, что видела меня в кинотеатре.

С того момента, как «все-и-каждый» услышали ее, они перестали быть непохожими друг на друга. Они перестали быть людьми. Или, может быть, именно сейчас они стали людьми? Сплоченной человеческой массой, движимой тем, что, как они думают, помогает им выжить. Страхом и ненавистью. Они сплотились, слились в одно существо, громадное, могучее и слепое. Могучее тело, лишенное души. Тело, которое жаждет расправиться со своим создателем, ибо не знает и никогда не знало, как употребить дарованную ему свободу. А когда чего-то не знаешь, очень хочется найти виноватого.

Виноват, конечно же, я. И, конечно же, мне не стоило совершать третью ошибку и приходить в этот мир, чтобы посмотреть, как живут нераздельные тела и души. Я уже знал, что в мире что-то не так, и мог предполагать, что тела управляют душами. Я лишь не мог предположить, что встречу только тела. В глазах каждого встречного я искал душу – и не находил. Я встречал злые, хмурые, недоверчивые – и встречал добрые, приветливые, улыбчивые глаза, но это были глаза неразумных существ, а ведь я когда-то вложил в них разум. Я не мог понять, куда они дели разум? Куда подевали душу?

Под стук ножа о деревянную доску я задавал себе все те же вопросы о душе и разуме, все еще пытаясь понять, почему их не задают люди. Для людей мир без разума и души оказался вполне, как они говорят, комфортным. Они очень любят слово «комфорт». Очень дорожат комфортом, панически боятся его потерять и люто ненавидят все, что посягает на их комфорт. Разум – это некомфортно. Душа – некомфортно. Любовь – некомфортно. Разум лучше заменить бизнесом, любовь – сексом, душу – психологией. Все при деле, все зарабатывают, всем хорошо. А если нехорошо, что же, есть оружие, из которого можно уложить пару десятков или пару сотен человек и так выпустить пары. В ответ могут уложить тебя самого, но могут и не уложить, и сделать почти героем. То есть называть будут негодяем, но относиться как к киногерою. В этом мире кино переживается сильнее, чем реальность. И всегда найдется уйма желающих заработать на страхе, смерти, стыде и позоре. Из стыда и позора возведен этот комфортный мир.

Я горел в стыде и позоре. Позор – первое, что пришло в голову, когда я здесь очутился. А потом я очутился во тьме… Она пришла легко, я уже говорил. Пришла и обняла меня, обвила горячими непроницаемыми руками и шептала неслышные, непроницаемые слова. В ее руках мне было хорошо и покойно, и я удивлялся: мне казалось, я уже никогда не буду ведать покоя. Не знаю, сколько прошло таких покойных темных дней, баюкавших разум. Наверно, я и в самом деле слаб, если мой разум не выдержал увиденного и помрачился. Но даже в помрачении я слышал зов моей возлюбленной. Я слышал зов души. Они куда-то заточили душу, замкнули в неведомую мне тайную темницу, но не убили. Я должен отомкнуть темницу и вывести пленницу на свободу. Вывести ее на свет. В мире, который я создавал, был свет, там не было тьмы.

Хотя, если я скажу им о тьме, они не поймут. Для них тьма и есть свет. Свет во тьме светит. Им не жутко, что это свет рекламы новой разновидности фастфуда. Они и сами уже похожи на разновидность наскоро приготовленной еды, брошенные на конвейер дней и неуклонно движущиеся к главному своему потребителю – смерти. Почти забавно, что в этом мире еда и секс считаются главными признаками человеческого. Никто не замечал, что в кино «хорошие парни» всегда что-нибудь едят или пьют и обязательно занимаются сексом? У «плохих парней» с аппетитом в любом смысле большие проблемы. Кажется, это и моя проблема, и ее тоже пытаются решить. Решают по-разному, цинично и сентиментально, слезливо и насмешливо, с брезгливостью и обожанием, но с неизменным упорством, решив за меня, что я имею подругу или друга (подруг, друзей), либо подруга (друг, подруги, друзья) имеют меня, и от этого именья получаются дети самых разных форм и видов. Особенно им нравится какая-то женщина, видимо очень красивая, но слегка помешанная, она непременно хотела растереть мне ноги своими волосами, и, может быть, именно от этого у нас появились дети, вплетенные в историю какого-то знаменитого нынешнего писателя. Литературный фастфуд, в котором женщина играет роль кетчупа. Нет кетчупа – нет еды.

За что они любят кетчуп и подобные истории? Историй, к слову, много, но я их не запомнил, хотя попадаются довольно смешные. Узнавая их, я понял: Бог в этом мире должен быть смешным. Жалким и смешным или сексуальным и смешным, но обязательно забавным. Они любят, когда забавно. Забавляются всем. Едой, любовью, смертью. Впрочем, про любовь это слишком. Любви я не нашел. Нашел секс, благотворительность, рекламные акции. Здесь даже дети – часть рекламы, верное средство создать имидж «хорошего парня». «Я так люблю своих детей, что не остановлюсь ни перед чем ради их блага». Интересно, может ли любовь не остановиться ни перед чем, даже перед гибелью других детей?

Гибель Бога для них тоже станет забавой. Или нет, они найдут другую забаву, получше. Закроют Бога в тюрьме и время от времени будут сообщать новости: идет судебный процесс, нашлись новые улики, по делу Бога вызвали свидетелей, к Богу допустили адвокатов, Бог подал на апелляцию… А вот этого не дождетесь, это вы можете подавать на апелляцию после любого преступления, я не стану мараться.

Я свое преступление знаю: беспечность. Доверчивость и беспечность влюбленного.

Я последний раз окидываю взглядом трапезу, приготовленную с беспечным тщанием, отличающим влюбленность.

Что-то еще осталось во мне от былой влюбленности, и я беспечно выйду навстречу тем, кого уже ведет обладательница чуточку капризных припухлых губ. Я надеваю костюм, в котором выходил однажды: похожие капризные губки присвистнули тогда и сказали вслед: «Сексуален как бог!» Бог должен выглядеть сексуально, если хочет, чтобы о нем вспомнили. Не знаю, есть ли что-то сексуальное в жертве, но моя жертвенная трапеза – хлеб и вино – готова. Говорят, меня много раз приносили в жертву, а еще говорят, что я приду судить человечество. Что ж, поглядим, каково это на самом деле.

Я смотрю на часы, аккуратно закрываю за собой дверь и сбегаю по винтовой лестнице,так, будто тороплюсь на свидание.

Еще можно что-то исправить. Я чувствую это. Тьма отступает. Нехотя, медленно, тяжело, но она сдается. Я смотрю сквозь тех, кто, ощетинившись, наступает на меня.

Я вижу первый луч света.

АНГЕЛЫ АДА

Всем нам, грешникам, посвящается

На небе их называют «ангелы ада». Нет, это не байкеры, случайно попавшие в рай. В высшем суде они отстаивают души осужденных грешников, и суду приходится уступать перед соединенным натиском богословских аргументов и простого женского вопроса: «А вам их не жалко?». Добившись от судей признания: «Жалко!», оба с торжествующим видом направляются в ад выводить отвоеванные души. Люцифер не любит о них вспоминать, но при встречах неизменно раскланивается и любезничает, что не избавляет их от необходимости разыскивать души, перепрятанные в другие круги ада, и вступать в стычки с наиболее строптивыми демонами.

Когда эта несколько экзотическая пара идет по раю: он – в черной сутане, с ослепительно сияющим крестом на груди, она в золотистом корсаже и пестрой широкой юбке, не доходящей до щиколоток, – новички, только что попавшие на небо, открывают рты от изумления и допытываются у ветеранов, что связывает два столь непохожих существа. «Работа», – скупо отвечают ветераны, уклоняясь от дальнейших расспросов, ибо рай – единственное место в мироздании, где действительно не поминают прошлое.

А прошлое этих двоих было бурным, и, пожалуй, кое-что об этом стоит рассказать. Тем более, земную их судьбу многие и так знают. А вот что произошло с ними за гранью, отделяющей души от тел, придется прояснить.

КРЕСТ

Он мог поклясться, что ощущает его. Кожей? Телом? Бог его знает чем, ибо тела уже не было. Но крест был, и он ощущал его колючее прикосновение.

Клод Фролло, бывший архидиакон Жозасский, летел по темному тоннелю. Горячий смерч закручивал его в спираль. Так щепка, попавшая в водоворот, стремится к центру воронки. Фролло знал, куда несет его этот смерч. А разве он ждал чего-то иного? «Оставь надежду…» Он давно ее оставил. Все правильно. Логично. Справедливо. Вот только крест… Как он оказался здесь? Как попал из той его жизни?

Хотя крест-то непростой. Два шипа, ощетинившиеся мелкими колючками, соединенные грубой и тоже колючей нитью, взяты из тернового венца Спасителя.

Фролло помнил тот день, когда его наставник, старый и кроткий отец Бернар, торжественно надел на своего ученика реликвию, доставшуюся от высокородного предка, соратника Людовика Святого. Суровые добродетели молодого священника заслуживали такой награды. Позднее, когда кровь в нем закипала при виде хорошенькой женщины, он просто прижимал крест к груди, и боль возвращала разуму ясность. Но однажды не помогло и это… С того дня Фролло забыл о кресте. А зря. Крест стал причиной его гибели. Не тяжести архидиакона не выдержал водосточный желоб собора Парижской Богоматери. К тому времени Фролло так высох, что почти уже ничего не весил. Погубила архидиакона тяжесть его грехов, которые крест овеществил, утяжелил и сбросил на камни мостовой вместе с их жалким пристанищем.

Однако, уничтожив греховное тело, крест не пожелал расстаться с еще более падшей душой. Почему? Может быть, отец Бернар не забыл лучшего ученика и продолжал молиться за него на небе? А может быть…

Фролло даже засмеялся такой нелепой мысли. Она за него точно молиться не станет. Хотя бы потому, что не знает, как это делается… Она, должно быть, уже в раю. Как и его верный слуга, его горбатый убийца. Оба слишком много перенесли на земле, судить их просто не за что. С младшим братом, слава богу, он тоже не встретится. Жеан, конечно, грешил, от души грешил, но это были грехи заурядные, вполне человеческие. Начни взыскивать за такие, и все, кому еще не стукнуло тридцать, посыплются в ад, как перезревшие груши.

Фролло поймал себя на том, что всех их жалеет. Поздно, конечно, но он чувствовал раскаяние. Ожесточение уходило. Его место заполняла печаль. Сколько же всего наросло на его душе за короткую, в общем-то, жизнь. Теперь эта шелуха слетала под порывами страшного смерча, затягивающего в воронку. Ведь был архидиакон не только неудачливым алхимиком и еще более неудачливым влюбленным. Он был врачом и экзорцистом, исцелял тела и души, и демоны бежали из бесноватых, порой едва заслышав его голос.

«Брат Клод», старший брат, заботящийся о слабых и нуждающихся в поддержке. Вот его суть, его великий магистерий. Но в материальном мире всякая суть искажается, а он поверил искаженному изображению. Вместо того, чтобы отойти от зеркала, уподобился тому, что увидел в нем. Как же посмеялся над ним Сатана. Как смеется теперь, когда все кончено.

Все? Но зачем же тогда с ним этот крест?

ГРЕХИ НАШИ ТЯЖКИЕ

Идущий из темноты багровый свет падал на серые волны реки, мчавшейся среди серых, грязных берегов. Фролло стоял у переправы через Ахеронт. В грязи у его ног прыгали какие-то существа, напоминавшие блох, но размером с жабу. Одно из них подскакало к архидиакону и попыталось впиться в ногу. Фролло бесцеремонно отбросил мерзкую тварь в сторону.

– Вам положено их бояться! – пробурчал Харон, причаливая лодку к берегу.

– Чушь! – возразил архидиакон. – Это даже не бесы. Это зримое воплощение моих грехов. Признаю, они омерзительны, но бояться их… Увольте!

– Не бояться греха. Как это на вас похоже! – Харон положил весло в лодку. – А вот девица совсем оцепенела от страха.

Фролло оглянулся и замер от неожиданности. Рядом стояла Эсмеральда. Она выглядела совсем как при жизни. Белая одежда, в которой ее вели на казнь, исчезла, и на ней была все та же пестрая юбка, в которой девушка танцевала на площади перед собором. Эсмеральда растерянно, с ужасом смотрела то на архидиакона, то на Харона, то на отвратительных жабоблох.

– Зачем опять она? – тоже растерянно спросил Фролло.

Ее он совсем не готов был встретить в преисподней.

– Почем я знаю? – пожал плечами Харон. – Мое дело перевозить грешников на тот берег, а не спрашивать, откуда они берутся на мою голову. Раздевайтесь! Тряпки оставите на берегу. Туда – только в первозданном виде.

– Будем считать, мэтр Харон, что Господь нас так и создал: меня – в сутане, ее в чем видите, – Клод Фролло уже пришел в себя и заговорил с демоном тем любезно-снисходительным тоном, который так бесил его старого знакомца, королевского медика Жака Куактье.

Не любитель пререкаться, Харон отвязал спавшего в лодке Цербера.

– Порви обоих и принеси сюда! – приказал адский старикан.

Цербер бросился на архидиакона – и неожиданно плавно приземлился у его ног, повизгивая и помахивая хвостом, как дамский шпиц.

Харон не верил глазам.

– Вы часом не… – начал он.

– Нет, – перебил его архидиакон, – единственное, чего я не делал в жизни, так это не продавал душу дьяволу за власть над мелкими бесами. Просто, в отличие от других ваших посетителей, я еще не забыл, что был экзорцистом. А теперь завершим нашу затянувшуюся дискуссию. Либо вы перевозите нас на наших условиях, либо вызывайте Люцифера.

Перевезти на тот берег одетых грешников было вопиющим нарушением инструкции. Но вызывать самого владыку преисподней…

– Мэтр Харон, ваш сюзерен одобрит ваш поступок, вот увидите. Он же умный, – Клод чуть не сказал «человек». – Сутана – знак благодати, носителем которой должен быть священник. Значит, мне она будет вечно напоминать о том, чего я лишился. Это умножит мои страдания в аду, что, собственно, вам, бесам, и нужно.

Фролло удивлялся сам себе. Он только что погиб лютой смертью от руки приемного сына, которого если не любил, то, по крайней мере, иногда жалел, погиб, потеряв перед этим все, что было ему хоть сколько-нибудь дорого. Позади у него безнадежная жизнь. Впереди – безнадежная вечность. И вот он стоит тут и препирается с Хароном, словно на богословском диспуте.

Перевозчик грешных душ решил, что в архидиаконе говорит дьявольская гордыня. Эсмеральда подумала, что ее преследователь не хочет оказаться перед ней голым. «Видно, и в самом деле показывать нечего», – мелькнула в голове мстительная мысль. Оба очень удивились бы, узнав истинную причину упрямства архидиакона. Клод Фролло не хотел обнаружить крест, хотя тот жег его под сутаной. Если крест не оставил его, то и он не выдаст святыню демонам.

– Черт вас, людей, разберет. При жизни вы сами как бесы, а когда уже поздно, становитесь ангелами. Ну да ладно.

Харон решился. Если на том берегу заметят проволочку с доставкой грешников, по головке не погладят.

– Давайте как есть, только быстрее.

Фролло решительно направился к лодке, распугивая копошившихся на берегу уродцев.

– Идем! – он протянул руку Эсмеральде.

Та отвернулась.

– Пошевеливайся, дура! Мы и так опаздываем! – рявкнул Харон.

Девушка попыталась сойти в лодку сама, но поскользнулась и чуть не угодила в реку. Клод подхватил ее.

– Уйди! – она рванулась из его рук.

– Куда же я уйду? – чуть насмешливо спросил Клод. – Вот вы еще, пожалуй, сможете уйти. Будем надеяться, что тут просто ошибка.

ПРОВАЛИТЬСЯ ЕМУ НА МЕСТЕ

– Здравствуйте, мэтр Фролло!

Голос звучал мягко и вкрадчиво. Как у королевского прокурора, подумалось архидиакону. В мерцающем багровыми отблесками полумраке угадывался огромный трон, а на нем сухонькая невысокая фигурка. Голову закрывала маска из чистого золота, только борода отливала лазуритовой синевой.

– Здравствуйте, мессир Минос, – ответствовал Фролло, не кланяясь. – Надеюсь, вы не сердитесь на нас. Мы заставили себя ждать.

– Полноте, мэтр, мы ждем вас пятнадцать лет и, признаться, до последнего не были уверены, что дождемся.

– Не были уверены? – удивился Фролло. – Неужели дело о моей душе не закрыли сразу после того, как ее, – он показал на безучастно стоявшую рядом Эсмеральду, – арестовали у старухи Фалурдель?

– Ваше дело, дорогой мэтр, не закрывали вплоть до того момента, когда вы столь неудачно заулыбались при виде повешенной девушки. Тут уж, понятно, наверху от вас вынуждены были отказаться.

– Знаете, – помедлив, продолжила маска, – меня эта ваша страсть несколько разочаровала. Я бы еще понял честолюбие, жажду власти. Атеизм, наконец. Но поддаться такому ординарному пороку, вожделеть к молоденькой красотке… Вот уж поистине, связался черт с младенцем.

– Моя вина, – согласился Фролло. – Но объясните, мессир, что младенец здесь делает? Если только это не призрак, специально созданный, чтобы вновь распалить мою похоть.

– А где же ей еще находиться? – усмехнулся Минос. – В раю? Ее рай – Двор чудес и любовь красавца-офицера.

– Помилуйте, мессир Минос, – возразил Фролло, – жить среди бродяг и любить офицера еще не смертный грех. Для таких душ существует чистилище.

– Помилуйте, мэтр Клод, в чистилище исправляют совершенные грехи, а она не грешила. В то же время она не праведница. Никто даже не знает толком, к какой вере она принадлежит. Похоже, до сегодняшнего дня она твердо верила только в то, что очень мила и все ее любят.

– Я свидетельствую, – Фролло слегка загородил собой Эсмеральду, – что она хотела принять христианскую веру и даже просила об этом пресловутого красавца-офицера.

– Мэтр Клод, – сухо отчеканил Минос, – будь ее офицер финикийцем, она пришла бы поклониться Молоху. Такие намерения не засчитываются. Словом, наверх ей ходу нет. Но, поскольку в вечности торжествует справедливость, девушка будет избавлена от вечных мук. Она отправится в хорошо известное вам отделение, именуемое Лимбом, и будет обитать среди праведных душ, не удосужившихся принять крещение. По моему разумению, ей там будет даже лучше, чем в раю, потому что любезное ей имя Феб, – эти слова Минос произнес, глядя на архидиакона с нескрываемой насмешкой, – она будет слышать по сто раз на дню, внимая стихам языческих поэтов.

Вы, мэтр, – темные прорези маски смотрели прямо на Фролло, – другое дело. Вы отправитесь в хорошо известное вам отделение гордецов. Ибо не похоть, как вы изволили выразиться, а гордыня ваш преимущественный грех.

Минос хлопнул жезлом об пол, блестящие каменные плиты раздвинулись, из отверстия в полу вырвался длинный язык пламени, охватил архидиакона и увлек в зияющую расселину, как хищный цветок в южных лесах увлекает неосторожного путника в пасть гибели.

Эсмеральда отскочила от отверстия и с ужасом посмотрела на Миноса.

– Вы удовлетворены этим зрелищем, девушка? – спокойно спросил судья.

– Боже! – Эсмеральда прикусила губу, чтобы не заплакать.

Она вдруг почувствовала себя совсем одинокой.

– Забавно, с какой настойчивостью здесь вспоминают о Боге, – отозвался Минос. – Чудаки! О чем вы раньше думали?

ТАК ПОЛОЖЕНО!

Люцифер мял в руках Брута, словно пластилиновый шарик. В исключительных ситуациях это помогало ему думать. К счастью для Брута, такое случалось редко. Рутина – первый признак ада, на вратах коего выбита надпись: «Так положено!», а совет оставить надежду следует уже после. Но на сей раз было от чего стать в тупик.

– Так, значит, он молчит. Почему?

Люцифер попытался придать Бруту вид картофелины. С этим экзотическим плодом его познакомили начавшие поступать в ад конкистадоры. Картофелина получилась какая-то дистрофичная.

– Не знаю, экселенца! – стражник вытянулся и замер.

– Может быть, в ваш круг не завезли серу? – предположил Люцифер.

– Серы вдоволь, экселенца! – отрапортовал стражник. – Думаю, он молчит из гордости.

– У тебя весь круг набит гордецами, умник, – недовольно поморщился князь тьмы. – Все кричат, как положено, а этот молчит. Он хотя бы корчится? Скрежещет зубами? Рвет на себе сутану? Кстати, почему он не голый?

– Никто не знает, экселенца, – преданно глядя в глаза господину, доложил стражник. – Он не снимает сутану и никому не позволяет к себе приблизиться. Патологическая стыдливость.

– Что значит – не позволяет? – холодно спросил Люцифер. – Мы в аду или где?

– В аду, экселенца! – браво согласился стражник. – Но он так и не утратил силу экзорциста. К нему невозможно подойти.

– Сила экзорциста? – Люцифер прожег стражника взглядом. – С его грехами?

– Это непостижимо, экселенца, но это так, – преданно светясь прожженными потрохами, уверил стражник.

Люцифер вытянул Брута в морковку. Получилось намного живописнее.

– Приведите его сюда!

Стражник исчез и через мгновение появился с бывшим архидиаконом Жозасским.

– Мэтр Фролло, – Люцифер укоризненно покачал головой. – Мне доносят, что вы нарушаете распорядок нашего заведения.

Архидиакон молчал.

– Мэтр, вы в аду, – Люцифер говорил с ним, как врач с капризным пациентом. – У нас положено обозначать свое присутствие. Воплями, проклятиями, божбой, скрежетом зубовным. Порвите хотя бы свою сутану, исцарапайте себя. Вы же делали это при жизни! Хотите побиться головой о стену? Вам ее соорудят. Мы идем навстречу желаниям своих постояльцев.

Архидиакон молчал.

Люцифер распушил Брута, как корейские женщины пушат минтай.

– Как поживает Эсмеральда? – внезапно повернулся он к стражу Лимба.

– Недурно, – ответил тот. – Она, похоже, забыла свои страдания на Земле. Снова танцует. У нее, – страж покосился на бывшего архидиакона, – много поклонников.

Клод Фролло напрягся.

– Ей живется недурно, – Люцифер многозначительно взглянул на него. – Понимаете, мэтр?

– Вы не можете обречь на мучения обитателя Лимба, – ответил Клод.

– Ошибаетесь! – мягко возразил Люцифер. – Здесь на учете состоит определенное количество душ, осужденных на вечные муки, и также определенное количество душ невинных, но некрещеных, которым уготована вечность без мук. Сейчас мы имеем на одну не страдающую душу больше, чем положено. Вы ведь не из гордости молчите.

Люцифер устремил на Клода прокурорский взгляд.

– Вы просто не испытываете боли.

Лицо архидиакона дрогнуло.

– Налицо дисбаланс, – продолжал Люцифер. – Его надо исправить. Мэтр, выхода нет. Либо вы, либо она.

– Но почему она?

– Как единственная связанная с вами душа в пределах нашей досягаемости, – улыбнулся Люцифер. – Не братца же вашего мне требовать из чистилища. И уж тем более не Квазимодо из рая.

Клод Фролло опустил голову. Дьявол с удовольствием отметил про себя, что архидиакону сейчас по-настоящему страшно.

Князь тьмы не ошибся. Липкий холодный страх окатил Фролло, хлынул по спине, набил ноги ватой и разогнал сердце, словно звонарь разгоняет колокол.

Вот ты и попался, жалкий человек. Они правы: «Оставь надежду…» Господи, как хочется спрятаться, схитрить! Снова промолчать. Ведь и делать ничего не надо! Только промолчать. В конце концов, не из-за нее ли он здесь.

Но он устал изменять самому себе. Рука помимо мыслей тянулась к шее.

Фролло поднял голову и снял с себя крест:

– Теперь я беззащитен перед вами, как школяр перед ректором.

Люцифер вскочил, поперхнувшись от неожиданности.

– Откуда оно здесь?! – в голосе дьявола появились визгливые нотки. – Немедленно киньте его, плюньте на него. Иначе…

– Нет! – Клод Фролло возвысил голос.

Он выглядел так сурово, что даже черти притихли, вспомнив, как он вытряхивал их из одержимых, словно хозяйки пыль из половиков.

– Приведите Эсмеральду! – приказал архидиакон. – Я отдам ей крест, и вы сможете делать со мной все, что захотите. Решайте. Ни плевать, ни топтать крест я не буду. Аминь!

– Хорошо! Приведите ее! Быстрее! – крикнул Люцифер.

Если бы мог, он добавил бы: «Ради Бога!».

Однако же Люциферу пришлось довольно долго ждать в неприятной компании с крестом. Он весь вспотел, ощущая его колючки и мысленно подгоняя стражников. Увы. Как ни торопились посланцы князя тьмы, быстро обернуться им не удалось. Эсмеральда отчаянно сопротивлялась. Время, проведенное в Лимбе, среди героев древних времен и их отважных подруг, не прошло даром.

– Пустите! Вы не имеете права! – она брыкалась, кусалась и извивалась так, что бедные стражники взмокли.

– Успокойтесь, сударыня! – нервно обратился к ней Сатана, когда ее наконец доставили. – Вы нужны для одной пустяковой формальности. Выполните ее и возвращайтесь обратно в Лимб. Прошу вас, мэтр, побыстрее!

Клод Фролло подошел к Эсмеральде.

– Если дотронешься до меня, я тебе горло перегрызу! – Эсмеральда смотрела на него с ненавистью.

– Возьми! – тихо сказал Клод, вкладывая в ее руку крест.

Жаль, нет времени объясниться. Да, собственно, он и не знал толком, что сейчас мог бы ей объяснить.

– Осторожнее, тут шипы. Храни его, слышишь! Он тебе поможет.

– Зачем? – не поняла Эсмеральда. – От чего поможет?

Клод уже не слышал ее. Ему снова стало страшно. Судорожно вздохнув, он повернулся к Люциферу:

– Я готов.

– Вот и ладушки!

Сатана отбросил в сторону скомканного Брута, хлопнул в ладоши, и архидиакон провалился в круг гордецов, на сей раз с душераздирающим воплем.

«ПРИЯТНО БЫЛО УВИДЕТЬСЯ!»

Эсмеральда почувствовала себя как когда-то на эшафоте. Ноги подкашивались, сознание потеряло четкость, стало мутным.

Вопль архидиакона все еще звучал в ушах.

– Зачем вы его так мучаете? – она вдруг впервые испытала острую жалость к своему врагу.

– Мы? Мучаем? – Сатана любезно улыбнулся. – Ну что вы, сударыня, он сам выбрал свою участь. Пока при нем была эта маленькая безделушка, которая так немилосердно колет сейчас ваши пальчики, он не чувствовал боли. Это чудотворный… талисман. Но мы вынуждены были объяснить, что если он не хочет страдать, как того заслужил, то его муки примете вы, совершенно незаслуженно. Мэтр Клод оказался выше всяких похвал. В аду он вновь обрел чувство справедливости, которого ему так не хватало в обычной жизни. С людьми это случается. Всего хорошего, мадемуазель! Приятно было увидеться.

ДУМАЙ!

Есть же выход!

Думай!

Легко сказать…

Эсмеральда вдруг ясно поняла, что думает впервые за все время своего существования, земного и посмертного. Она умела любить, радоваться, обороняться. Бояться, на худой конец. В той, земной жизни этот странный священник научил ее ненавидеть. Лучше бы научил думать, сейчас это очень пригодилось бы.

Девушка провела рукой по голове. Вот уж ад так ад. Теперь она жалела архидиакона еще больше. Бедняга, тот всю жизнь думал. Каково-то ему было! Всех, кто хоть раз в жизни думал, надо бы без рассуждений отправлять в рай.

«Да, Клод, мне бы сейчас твою голову…»

Девушка спохватилась. Кажется, она назвала его по имени?! Не может быть. До сих пор она помнила и повторяла только одно имя – Феб. Нет, ты посмотри, этот священник, положительно, ее проклятие!

Что же все-таки делать?

Эсмеральда посмотрела по сторонам, дергая зубами травинку. С поросшего маками холма, на котором она сидела, открывался прекрасный вид на Елисейские поля.

Невдалеке мелькнула знакомая фигура. Вергилий!

Может быть, он подскажет? В Лимбе о Вергилии говорили, что живи он после рождества Христова, из него вышел бы хороший христианин. Значит, он может дать подходящий совет. Другие герои наверняка скажут, что все совершившееся справедливо и не стоит вмешиваться в высшее правосудие.

Римлянин, ко всем относившийся доброжелательно, сердечно приветствовал подошедшую Эсмеральду и участливо спросил о причине ее грусти. Вид девушки без всяких слов выдавал ее состояние.

Эсмеральда рассказала о новой встрече с архидиаконом у Люцифера.

– Можно вывести его душу в Лимб? – без обиняков спросила она.

Вергилий покачал головой.

– Нет, ведь он христианин. Лимб для него закрыт.

– Но ведь что-то можно сделать? – Эсмеральда с надеждой смотрела на поэта. – Там, на небе, что, ничего не видят? Он же за меня заступился! Доброе дело сделал! В аду! Должен же кто-то это заметить, ангел какой-нибудь, святой…

Вергилий задумался.

– Некогда в преисподней случилась история, – наконец, сказал он, – которая подтверждает, что можно вывести осужденную душу из ада на небо.

Это было давно. В бездну с небес спустилась душа Феодоры, супруги византийского императора Юстиниана. Оба, и Феодора, и Юстиниан, были христианами. Оба порядочно нагрешили в жизни, но жена императора успела искупить свои грехи, а он сам, куда более нуждавшийся в покаянии, откладывал его на потом. И, как всегда бывает в таких случаях, «потом» не наступило. Ее дорога после смерти вела в рай, его – в ад. Феодора заявила, что, как верная жена, последует за своим супругом. Ее поступок был настолько великодушен, что небесный суд позволил ей вывести мужа из ада. Я помню, как она шла по равнинам преисподней, величественная, спокойная, царственная, как она заключила в объятия своего супруга, и оба вознеслись на небеса.

– Значит ли это, почтенный Вергилий, что и в аду можно что-то изменить?

– Только тебе сделать это будет намного труднее. Ведь Феодора – святая, ее жертву сначала приняли на небе, в аду только подчинились приказу. А ты безоружна.

– Как знать, – Эсмеральда ощутила прохладное прикосновение ладанки, в которой лежал крест, отданный ей Клодом Фролло. – Мне бы только пройти в круг гордецов!

– Это опасно. Если ты выйдешь из Лимба без разрешения, то можешь остаться в аду навсегда.

– Да я и так в аду! – Эсмеральда провела рукой по горячему лбу. – Я все время думаю о нем, и это невыносимая мука. Лучше погибнуть, но избавиться от нее.

– Сейчас ты похожа на Феодору, – Вергилий ласково посмотрел на девушку. – Я свободно странствую в пределах ада и чистилища и проведу тебя в круг гордецов. Но у ворот круга мы расстанемся, и только от тебя будет зависеть, что случится дальше.

«НАЧИНАЕТСЯ НОВАЯ ЖИЗНЬ»

Железные стены терялись в необозримой мгле, нависшей над равниной. Эсмеральда казалась себе совсем крошечной перед чудовищной массой раскаленного металла. Комар рядом с Левиафаном.

Круг гордецов! Она у цели. И что же она может, одинокая душа, из милосердия взятая в Лимб? Повернуть бы назад…

Нет, нельзя! Девушка ощутила прохладное прикосновение. Крест! Кто сказал, что она одинока?

Эсмеральда смело подошла к воротам.

– Эй! – крикнула она.

Из-за стен доносились странные звуки, похожие на плач младенца, спрятанного в погреб.

– Откройте! – девушка чуть не сорвала голос.

Никакого ответа.

Тогда Эсмеральда зажмурилась и с криком заколотила кулаками по раскаленному железу.

Вдруг она перестала кричать. Железо ее не жгло. Все выглядело так, будто стучат в обыкновенную дверь.

Раздумывать над чудом было некогда. Эсмеральда еще ожесточеннее заработала маленькими кулачками, выбивая на воротах гулкую дробь.

– Что там такое? – раздался из-за стены голос, напоминавший гудение большого колокола.

Ворота приотворились, и показался косматый, исполинского вида демон.

– Ты кто? – уставился он на девушку.

– Ангел ада! – неожиданно для себя сказала Эсмеральда.– И я требую, чтобы ты открыл ворота!

Демон даже рот разинул от изумления. Откуда здесь взялась эта букашка?

Сейчас он ее усмирит.

Демон дохнул на Эсмеральду огнем – и взвыл, подпрыгнув чуть не на высоту стены. Огонь вернулся к нему и обжег чудовище по самые уши. Эсмеральда стояла неподвижно. В ее вытянутой вперед руке демон увидел маленький колючий крест. Это было хуже всякого огня.

Бес ничком упал на землю.

– Убери это! – простонал он. – Чего ты хочешь?

Эсмеральда проворно взобралась на загривок распростертого демона и уцепилась за его шерсть, напоминавшую горелую паклю.

– Отведи меня к священнику по имени Клод из собора Богоматери в Париже, – потребовала Эсмеральда, поднося крест к самой морде демона.

Бес покорно понес ее в недра страшного круга.

Вокруг них среди серого пепла были разбросаны могилы. Множество могил, прикрытых одинаковыми прямоугольными плитами. На каждой значилось имя ее обитателя. Это из могил несся плач, так напоминавший плач ребенка. Эсмеральда вспомнила пыточную камеру парижского суда. На глазах выступили слезы. Ей стало жалко и себя, и всех, кто здесь находился.

Бес остановился у одной из плит. Эсмеральда не могла прочесть надпись на плите, но поняла, что архидиакон здесь.

– Открывай! – приказала она демону.

Плита с грохотом отодвинулась и открыла взгляду страшную, изувеченную фигуру, лишь отдаленно напоминавшую человеческую.

– Верни ему прежний вид! – сказала Эсмеральда.

– Не могу! – ответил бес. – Это не в моей власти.

– Тогда бери его и неси обратно к выходу.

Демон снова подчинился.

На равнине пред вратами круга гордецов он положил архидиакона на устилавший землю горячий пепел.

– Что теперь? – спросил демон.

Эсмеральда спрыгнула с чудовища и снова вытянула руку с крестом.

– Стой, не шевелись! – приказала она.

Секунду девушка что-то соображала, потом нагнулась и положила крест архидиакону на грудь.

Да, так она и думала. К Фролло вернулся прежний облик. Даже сутана, и та вновь была на нем. Клод поднялся. Эсмеральда захлопала в ладоши от радости.

Но в эту минуту демон, освободившийся из своего плена, издал пронзительный свист – сигнал тревоги. В мгновение ока со всех сторон к вратам круга гордецов устремился отряд демонов-стражей. Эсмеральда не успела опомниться, как оказалась в лапах чудовища, которого еще недавно держала в плену.

– Брось крест! – проревел демон Клоду Фролло. – Иначе от нее останутся только угли, и те будут плакать и просить о пощаде!

– Не бросай! – крикнула Эсмеральда. – Что бы ни случилось, не бросай! Иначе они все равно нас замучают, но мы уже перестанем быть людьми!

– Ты права, – ровным голосом сказал архидиакон. – Мы забудем, что были людьми.

Он опустил голову и медленно наклонился, сжимая крест дрожащими пальцами. Похоже, пытки в могиле совсем сломили его.

Кто-то из демонов хмыкнул.

– Трус! – рассвирепела Эсмеральда.

И вдруг Фролло кубарем покатился под ноги бесу. Демоны не были к этому готовы. Тот, что держал Эсмеральду, не успел увернуться, как Клод, лежа на земле, наставил на него крест, словно шпагу.

– Отпусти ее, – тихо приказал архидиакон.

Демон ругнулся, но выпустил девушку.

– А теперь отойди.

Бес попятился на несколько шагов. Клод вскочил и крепко сжал руку Эсмеральды. Они стояли, окруженные кольцом разъяренных демонов, а сигнал тревоги снова и снова звучал над равниной.

– Прости за «труса», – Эсмеральда слегка пожала пальцы Фролло. – Не ожидала такой кульбит. Это было красиво.

– Спасибо, – отозвался Клод, внимательно осматриваясь вокруг. – Я тоже не ожидал, что зайдешь. Кажется, начинается новая жизнь. Интересно только, как долго мы сумеем продержаться.

– Не знаю, – улыбнулась Эсмеральда. – Но мне начинает нравиться. Мы весь ад переполошили. Смотри, сам Люцифер сюда пожаловал.

Действительно, скопище демонов заколыхалось, словно тина в болоте во время лягушачьих свадеб, боязливо и угодливо расступаясь перед князем тьмы.

Люцифер любезно улыбнулся и сделал знак демонам отойти. Те мгновенно схлынули с поля боя.

– Спрячьте ваш… ммм... талисман, отец Клод, – попросил Люцифер. – Мне нужно сказать вам несколько слов.

– Нет, – решительно возразила Эсмеральда. – Говорите так. Мы ведь в аду, – ехидно добавила она. – Почувствуйте хоть раз то, что испытывают здесь люди.

– Боюсь, сударыня, вы составили неверное о нас представление, – Люцифер обратился к Эсмеральде тоном светского кавалера. – А вот мне бесконечно жаль расставаться с вами. На мой взгляд, все эти припадки милосердия, раскаяния и прочие извращения человеческой природы – величайшая глупость. Но наверху редко считаются с нашим мнением. На небесах решили, что вы заслуживаете награды большей, чем Лимб. Поэтому вы, как спасенная душа, направляетесь в рай. Надеюсь, теперь общество отца Клода не покажется вам столь тягостным, как прежде, ибо, – Люцифер помедлил, – в рай вам придется путешествовать вместе.

– Вот это да! – Эсмеральда снова захлопала в ладоши и от восторга поцеловала Клода в щеку.

«Вот это да!» – подумал архидиакон, чувствуя, как запылали его уши.

– Да, сударыня, да! – кивнул Люцифер. – Счастливого пути! Боюсь, ваше преподобие, вы еще отобьете у меня некоторое количество грешников. Но ничего не поделаешь, ваша обоюдная самоотверженность совершила… как это… ах, да, чудо.

ОДИН КРЕСТ НА ДВОИХ

Они летели навстречу небу и солнцу. Обоих распирало от радости, они смеялись и, взявшись за руки, кружились, словно в майском хороводе.

– Ой, что это? – Эсмеральда удивленно посмотрела на Клода Фролло.

– А что?

– Если бы ты себя видел! Ты выглядишь на…

– Девятнадцать, – догадался Клод. – Столько мне было, когда я усыновил Квазимодо. Последний стоящий поступок.

Клод дипломатично промолчал, что Эсмеральда стала взрослее. Ей это шло, но женщины нелегко свыкаются с подобным даже в раю.

– Бог ты мой! Ты же симпатичный! А я-то думала…

– А ты-то думала, что я так и родился полысевшим и седым.

– Если честно, да.

– Я и сам давно в это поверил, – признал Клод. – И страшно злился на всех молодых.

– А теперь….

– А теперь, красавица цыганка, я снова священник, и на этот раз окончательно.

– Это чудесно, святой отец, – Эсмеральда подставила лицо льющемуся сверху свету, – потому что теперь я могу петь в вашем присутствии о Фебе и ничего не бояться!

Они снова засмеялись.

Внезапно внимание Эсмеральды привлекло какое-то движение далеко внизу.

– Что это? – полюбопытствовала она.

– Черти! – помрачнел Клод. – Черти тащат в ад чью-то несчастную душу.

– И зачем он только нужен, этот ад! – в сердцах промолвила Эсмеральда. – Стой! Это же… Это же… Феб!

Действительно, у них на глазах подводили итог земной жизни Феба де Шатопера. Черти веселились вовсю – вид у бедняги был совсем жалкий. Он никак не рассчитывал, что все эти поповские байки про загробную жизнь окажутся правдой.

Забыв обо всем, Эсмеральда ринулась вниз.

– Подожди! – догнал ее Клод Фролло. – Просто так его не освободить.

– Святой отец, это мое дело, – Эсмеральда серьезно взглянула на Клода. – Я люблю Феба, и только его одного.

– Знаю, – ответил Клод. – Но я не отпущу тебя обратно одну.

– Тем более, – прибавил архидиакон, улыбаясь и показывая Эсмеральде крест, – он теперь вряд ли захочет принадлежать только одному из нас.

Эсмеральда улыбнулась в ответ.

– Спасибо! Одной мне было бы все-таки страшновато.

ЭПИЛОГ

– Они развернулись и летят в направлении преисподней, – доложил страж Эдема архангелу Михаилу. – Нам вмешаться?

– Нет, – ответил архистратиг. – Феб де Шатопер – душа ничтожная, но все-таки душа. Для чистилища, может быть, и сойдет. Следите за ними и, если будет нужно, придите на помощь. Хотя… вряд ли этим двоим она понадобится.

СОСУД МУДРОСТИ

Глаза у Яросусла необыкные. Когда София строилась, он у мастеров под ногами толокся.

– Уйди, язычник, – отгонял его Герма-византиец. – Оставь суетиться под крилами Премудрости.

Он, Герма, Яросусла жалел. «Хоть и язычник, – говорил, – а все же юродивый, сиречь Богом привеченный, Богу угодный. А жабам и кочкам не от убогости кланяется, а от широты души. Он скудоумием своим весь мир объемлет».

Яросусл всхлипывал. Родичи ево думают, что он на едино годен – в нужном месте тужиться, а он, вишь, мир объемлет!

И от мыслей тех Яросуслу казалось, что крила у него вырастают. Он уж лететь готов, да одно неудобно, крила, как и руки, не из тово места росли и при трепыхании токмо нижнюю часть Яросуслову подымали. Запрокидывался дажьбожий внук и носился по храму ровно мяч тряпичный. Вверх-вниз, вверх-вниз. То гузном о свод хлопнет, то носом фигули по песку очерчивает.

Герма рядом был, за волосы хватал и к земле притягивал.

– Не мельтеши, юродец, – приговаривал, стегая кожаным ремешком.– Не то бесам отдам!

Яросусл подхихикивал. От ремешка крила внутрь уползали, щекотно делалось.

А однажды Гермы в Софии не случилось, юродец и налети с размаху на столб. Изо лба искры брызнули, и в глазах темно стало. Утерял Яросусл глаза.

Герма узнал – осердился. Перво-наперво крила у Яросусла выдрал.

– Крила, – говорит, – в душе должны расти, а у тебя – срам молвить, потому от них одна безлепица.

Яросусл всхлипнул было, да Жива ему яблоко дала и сот медовый. Жива кушанье мастерам носила. Яросусловы летанья крепко ее смешили, она за то пирогами ево потчевала и гладила иногда, отчего у Яросусла загадочный жар в животе делался.

Вот и сейчас Жива ево погладила, и жар учинился. Яросусл надкусил яблоко, медом по бороде истек, и о крилах забыл беспамятно.

Герма тем временем Яросуслу глаза умысливал. Голова трещала так, что обруч на нее надевал, все ж умыслил. Смальту взял от софийских мозаик золотистую, белую и алую и выложил в глазницах полянина никем дотоле не виданный предмет.

– Это, – рек, – сосуд мудрости. Ежели где ево во яви углядишь, преобразуешься, и крила откуда надобно вырастут. А до тех пор скакать не вздумай! Сутолоки не потерплю.

Яросуслом маета овладела. Что есть сосуд мудрости, где обретается? Пошел наперво к волхву. В глаза себе тычет, подскакивает. Мыканье ево ведун еле уразумел. А как уразумел, достал из короба семь клубков, все клубки узлами вязаны. Раскинул ведун узлы и Яросуслу молвит:

– Сосуд мудрости Пращуром-Родом предречен, Мокошью на узлах судьбинных вязан, Сварог ево ковал, Перун угли возжигал. Ярило силой напоил, Яриле он и посвящен. Стоит сосуд на золотой ветви Вырия, а Вырий на белом камне растет, середи Белого острова, остров середи моря плавает. Ни к какому месту не приторочен, а из середи моря не выходит. Раз в тысячу лет прилетает на остров птица Гамаюн, пьет из сосуда мудрости, а после мудрость по миру разносит. Только давно не прилетала, прогневили ее люди, вот мир и оглупел.

– Найти как? – потянул волхва за порты Яросусл.

– Никак, – отмахнулся волхв. – Многие искали, все заблудили. Без Перуновой помощи Вырий не найти, мы ж Перуна в воду кинули. Кто теперь поможет? Больны поляне, больны немочью.

«Врет, верно, волхв, – подумал Ярорусл. – Не знает ничего о сосуде мудрости. Дойду к прозвутеру».

Прозвутер ево тоже сперва не понял, а как понял, озарел весь от радости.

– Господь, – хлопочет, – Господь привел тебя ко мне. Правду Писание речет: в скудости духовной мудрость обретается! Сосуд мудрости – душа человеческая, Богу открытая, Его волю принять готовая. Прими и ты. И сосуд мудрости в тебе откроется.

– Делать что? – спросил Яросусл.

– От Перуна, Ярилы и всей языческой гадости отречься тебе надобно, в строгости душевной себя содержать, постом и молитвой страсти укрощать.

– Я блины страсть люблю, – сказал Яросусл. – И меду бы попить.

– Нельзя тебе хмельного, и скоромное есть нельзя, и с жонками сообщаться. Плоть твоя истончиться должна, тогда и соделаешься сосудом мудрости.

– А как же, – спросил Яросусл, – Жива меня к себе зовет? Она мягкая, Жива-то, и когда гладит, во мне жарко делается.

– Не туда твои мысли направлены, – вздохнул прозвутер. – Похоть языческая в тебе буйствует, вот мудрость всеблагую и упускаешь, на жонок меняешь. Зря тебе Герма глаза новые сделал, лучше б ты на жонок и вовсе не глядел.

Яросусл головой затряс.

– Без жонок, – говорит, – можно. Без блинов нельзя.

И ушел опечаленный. Никто ему не подскажет, где найти сосуд мудрости.

Бредет невесть куда, опустил голову, чуть на Живу не налетел.

– Куда бредешь, соседушко? – Жива спрашивает. – Зашел бы, блинов поел.

Яросусл на нее глянул – Жива вся ладная такая. Круглая, и лицо круглое, и нос круглый, и щеки, и все женское, – и теплая, от теплоты той жар во внутрях опять разгорается…

– А ничего, – мотнул головой Яросусл. – Не хочу блинов. Хочу сосуда вот… мудрости.

И в глаз себе тыкнул.

Жива в кулак прыснула:

– Чего ж ево хотеть?

– Найти хочу!

– Да чего ж ево искать? Он ближе ближнего!

– Где?! – подпрыгнул Яросусл.

– Да ты бы зашел ко мне, я б и указала. Не век же тебе без жонки кряхтеть!

– Не, мне с жонками нельзя, прозвутер не приказывает.

– Да как же? Сосуд мудрости, он ведь Ярилиной силой вспоен и с жонками вязан накрепко, не тебе развязывать.

– Вот мне к Яриле и нужно, – заупрямился Яросусл. – У меня от сосуда мудрости крила вырастут!

– Не ходи, Яросуслушко, крила у Ярилы вырастут, а тебе беда будет, не ходи!

– Ты, тово, не мешайся, – застрожал Яросусл. – Ты – жонка, что в том понимаешь? С Ярилой у нас свой разговор, мужеский.

И ну в лес!

* * *

По лесу долго шел, уж в животе бурчать начало. Видит вдруг – Скипер-зверь ему навстречу выбежал. Огнем вокруг палит, шипит, ядом брызгает. Яросусл обомлел весь. Наутек хотел, да ноги не слушают. Только смотрит – присмирел Скипер, ластиться начал, и урчит виновато, ровно просит: ошибся, мол, не тово пужать начал. Оглянулся Яросусл – за ним старик белый стоит.

– Кто будешь? – Яросусл спрашивает.

– Я Велесов внук, Боян,– старик отвечает. – Заря меня навещала, просила тебя к святой березе проводить.

– Мне не к Заре, мне к Яриле надо, – всполошился Яросусл. – Ярило, он про мудрость знает, он ведь муж, воин!

– Муж и воин, – согласился старик. – И потехи любит воинские. А Заря-красавица по жениху печалится, ждет его, ждет, головам счет ведет. Последняя нужна. Голова. Ну, так ты идешь?

– А повернуть? – понадеялся Яросусл.

– Нет тебе поворота. Скипер сожрет.

И провел Боян Яросусла по темным тропкам, через ехиднины норы, да змеиные укрытища, да грифоньи гнезда к святой березе. Тут и сгинул, будто не было.

Под святой березой Яросусл блины нашел, неприкосновенное предкам подношение. Недолго думая, блины все те поел. Под ними малый шарик янтарный оказался. Шарик скок из руки и по тропке покатился. Яросусл за ним. Так оба до избушки и допрыгали. Шарик в избушку вкатился легонечко, а Яросусл лаптем за порог зацепился, да и шмякнулся. Токмо видит, перед носом ево встали две белые ноженьки. Голову поднял – красавица, косами золотая, лицом белая, телом стройная.

– Василиса! – ахнул Яросусл.

Красавица как зальется смехом.

– Да ты, – говорит, – мужик ли? Бабу-Ягу в первый раз видишь! Али я тебя на лопату не клала, в печь не сажала, когда мальчонкой был?

– Не-а, – замотал головой Яросусл. – Я в печь не хочу. Поесть бы.

– Ох, горюшко! – вздохнула Василиса-Яга. – Раньше всех дажьбожьих внуков в печи закаляла, мудростью огненной напояла, а ноне растопырились, юродцы, на лопате, говорят, сидеть не приучены, мудрости не хотят, токмо воздух собою трясут безмысленно.

– Я хочу!– встрепенулся Яросусл. – Вот найти где?

И опять давай себе в глаза тыкать.

Василиса всмотрелась да как хлопнет себя по бокам:

– Ой, диво! Ой, дождались! Ой, пришел!

– Кто пришел? – не понял Яросусл.

– Избранник пришел, избранничек, Заре-Заренице светлый жених, сын Сварога! Идем!

И потянула Яросусла в обход избы.

***

За избою полянка была. Все вкруг свет заливал, золотой, жарый, радостный. От краев полянки лучи к середине собирались, в куколь свивались, и тем золотым куколем столб каменный скрывали. Столб из цветка белого рос, а тот белый цветок – из алого, алый из черного, а черный серебряным стеблем в землю уходил.

Яросусл изнапрягся весь, шею вытянул и столб тот каменный глазами жрал.

Василиса подтолкнула Яросусла тихонечко:

– Вот он, сосуд мудрости. Иди к нему.

Яросусл облизнулся и к столбу пополз. Ветер над ним восшумел, и послышалось со всех сторон: «Избранник идет!».

Клики громче становились, и уже видит Яросусл, в столбе лик, звездами сияет.

– Заря, – прошептал Яросусл. – Невестушка!

И уже чуял, как крила у него вновь растут, да не как-нибудь, а с толком. От радости чуть слюни по бороде не пустил. К столбу подскочил, объял лик звездный, захихикал:

– Невестушка!

И умыслить тово не успел, как вспыхнул лик светом солнечным, открылись очи огненные бездонные, блеснул серп золотой, и упал Яросусл к столба изножию.

А вкруг пуще зашумело:

– Избранник идет! Привечайте жениха!

Раскрылся столб каменный, словно орех, являя из нутра свово Ярилу – мужа, воина. Идет Ярило в белой одежде, за плечами крила трепещут, в руке держит Яросуслову голову. Пошел Ярило поверх земли, поверх небес, поверх всего мира тварного, а вкруг него все громче:

– Избранник идет!

Суматоху ту Герма-византиец услышал. Вышел из Софии, углядел Яросуслову погибель и головой покачал:

– Ох, дурень! Домельтешил-таки. Голову потерял, а крила так и не выросли.

Поглядел Ярило вниз, на Герму, усмехнулся да забросил Яросуслову голову далеко вперед себя. Покатилась она по небу синему и стала луной. Выходит Жива по ночам из избы, смотрит на луну и вздыхает, утирает глаза. А Яросусл от нее отворачивается – стыдно ему, что жонку не послушал, она умнее была. И все больше отворачивается. От тово луна делается совсем узенькой и превращается в месяц. Отвернувшись же, закрывает Яросусл глаза и все думает, думает – о крилах да о сосуде мудрости. Что то есть? Договорить бы с Ярилой – да не догонишь…

САГА О ГРИМЕ, СЫНЕ ТОРГРИМА,

КОТОРЫЙ НЕ ЗАХОТЕЛ СЧИТАТЬСЯ С АВТОРСКИМ ЗАМЫСЛОМ

Ну здравствуй, автор!

(Слегка переиначенная фраза

Ганнибала Лектера, с которой

девяносто процентов персонажей

желало бы обратиться к своим создателям)

Задумано было, что Магни падет от руки безбородого. Если бы автор знал, что из этого выйдет, вряд ли связался бы он со своими героями.

Автор создавал нечто эпическое, для чего ему, конечно же, нужны были антагонисты. Положительный герой удался на славу. Он родился, как и положено, в стране рослых, светловолосых и рыжебородых людей, не слишком скорых на ум, но быстрых на расправу – у них это называлось чувством справедливости. Его нарекли Магни[1], и до поры до времени он не доставлял автору никаких беспокойств.

Зато с отрицательным героем беспокойства начались еще до его рождения. По законам жанра свой не мог быть злодеем, но и совсем чужой тоже не подходил, ему не дали бы развернуться. Поэтому пришлось срочно отправлять рослого бородача Торгрима в Лундунаборг, ко двору тамошнего короля, где он и женился на черноволосой Сванхвит[2]. Первенец их уродился брюнетистым и смуглым, что многое обещало, и автор, потирая руки от удовольствия, вытащил давно заготовленное имя – Грима[3].

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил младенец.

Автор объяснил новорожденному персонажу, что тому уготована определенная роль, а имя помогает читателю ее уяснить.

– Дай словарь, – потребовал сын Торгрима.

Пять минут он листал словарь, потом взглянул на автора ледяными прозрачными глазами и сделал вывод:

– Если каждый, кто чуть темнее рыжего, для тебя Грима, то ты сам знаешь кто.

Автору стало стыдно, но от имени он не отказался, ибо жанр того требовал. И на некоторое время вообще забыл об отрицательном герое, занятый огорчением, которое неожиданно доставил ему герой положительный. Магни оказался изрядным хиляком. Нрав имел уж очень смирный, за что сверстники прозвали его «монашком». Сначала над ним посмеивались, а потом начали поколачивать. И совсем бы пропасть положительному герою, если бы – ну кто мог подумать! – если бы не Грима. Автор так и не понял, когда они подружились, а главное, почему сын Торгрима вдруг взял Магни под свою защиту. Отрицательный герой не отличался ни ростом, ни силой, ни внушительным видом, так как предполагалось, что во время всяких поединков и драк он будет отсиживаться в укромном углу, а потом выползать из него и вершить свои темные дела.

– Это в твоих же интересах! – автор впервые унизился до лжи, стремясь сделать своего героя отрицательным.

Грима посмотрел на него прозрачными глазами и ушел туда, где уже слышались голоса: «Монашек идет!», а это значило, что пора выручать Магни из беды.

Очень скоро соседские ребята поняли, что драка с Гримой не предвещает ничего хорошего. Из десяти задир восемь лишь на словах задиристы, а сын Торгрима времени на перебранку не тратил, нападал внезапно, в бою был хитроумно-опасен и к противнику жесток, себя, впрочем, тоже не щадил. И автор возрадовался, решив, что его злодей не просто коварный, а еще и лихой, и это придаст образу новые, романтические черты. Он задумал, что в двенадцать лет Грима убежит из дома и подастся на корабль викингов. Вместо этого Грима уговорил отца отправить его на обучение в монастырь в Ирландии, где он овладел книжной премудростью и отточил свой дар искусной речи. После он отправился в странствия, побывал в Миклагарде, видел Гардарики и многие прочие земли, а в Венеции взял привычку брить бороду и не оставил привычку эту на родной земле, отчего злые языки утверждали, что он никогда и не имел бороды.

Когда Грима вернулся из долгого путешествия, со многой прибылью и редкими товарами, первым, кто встречал его в гавани, был Магни. Грима удивился. Расстались они почти детьми, и с тех пор прошло немало лет, в течение которых сам он, честно признаться, редко вспоминал своего тихого друга, так что никак не рассчитывал на подобную привязанность.

Магни был простужен и держался за щеку. У него болел зуб. Из смирного ребенка вырос покладистый мужчина с небогатой рыжей бородой, которая не делала его солиднее. Впрочем, на фоне совсем уж голобородого, благоухавшего какими-то заморскими ароматами Гримы Магни выглядел почти викингом.

После пышных приветствий с многократным упоминанием неотразимого меча, несокрушимого щита и прочего железа Магни объяснил, что послан встречать Гриму от имени кёнига, и Грима удивился еще раз, не зная, чего может хотеть кёниг от совершенно незнакомого человека.

Кёниг хотел рассказов о неведомых землях. По авторскому замыслу, именно здесь, в высокой зале, сияющей всяческим великолепием, в сердце Гримы впервые должно было закрасться вожделение к власти. Поэтому автор так бесцеремонно выставил напоказ почтенный возраст кёнига и его слабеющие умственные способности. Старый вояка то засыпал среди разговора, то хихикал невпопад и прямо-таки напрашивался на то, чтобы его прибрали к рукам, если не вообще зарезали. В принципе, автора устраивало и то, и другое, и он отдал решение на волю злодея.

* * *

По прошествии нескольких дней автор, заглянув во дворец, к изумлению своему увидел, что незарезанный кёниг, склонившись над картой, обсуждает с Гримой торговый путь в Катай. Глаза у кёнига блестят, щеки розовые, голос бодрый и речь связная. Он уже не хихикает, а громко хохочет, ударяя себя по бокам, отчего в зале все дрожит и подпрыгивает.

Ошеломленный автор отозвал Гриму в сторону – поговорить.

– Что здесь происходит?

– Ничего, – ответил Грима. – Просто рассказал кёнигу, чем дело кончится, если он не перестанет валять дурака. Я ведь здесь один злодей, все остальные славные ребята, по человеколюбию своему долго тянуть не станут. Винца там отравленного поднести, белену в ухо… мало ли что можно придумать. И разве тебе самому не хочется вытащить его из этой… передряги?

– Но это нарушение замысла! – вскричал автор. – Во-первых, я еще не решил, что ты сделаешь с кёнигом, а во-вторых, даже если я вырву его из твоих коварных сетей, это должно произойти позже!

– Ну да, после того, как варвары нападут на побережье и попалят пару-другую селений, – усмехнулся Грима. – Одного не пойму, зачем тебе две сотни трупов?

– Не мне, а тебе! – нервно взмахнул руками автор. – Это ты призовешь варваров, потому что стремишься к власти!

– Ой, правда?! – почти пропел Грима. – Автору захотелось острых ощущений, а покладистый Грима должен их ему доставить? До какого же уникального вида преступления додумались люди. Можно быть зачинщиком и участником любых извращений, пыток, убийств, смаковать их подробности, возбуждаться от их вида… И остаться чистеньким. Виноваты злые герои, добрый автор не хотел? Если бы с утра здесь не мыли полы, я бы плюнул.

Автор почувствовал, что сражен. Грима был задуман интриганом, но никак не философом.

– Слушай, а может быть, ты хочешь стать положительным героем? – быстро спросил автор. – Еще не поздно, можно все переиграть. Будешь мчаться впереди дружины на боевом коне и сражаться с варварами.

– Нет, милый, – ласково возразил Грима. – Я стану плавать на купеческих кораблях в Катаю, а потом женюсь и буду жить долго и счастливо, и умру, окруженный многочисленным потомством. И если ты думаешь, что я пекусь о кёниге по доброте душевной, то глубоко ошибаешься. Просто я хочу, чтобы дело мое процветало, наследные земли остались неразоренными, а мне самому не пришлось получить стрелу в спину от тех, с кем можно выгодно дружить. А ты можешь скакать на боевых конях, с кем хочешь и где вздумается, только не на нашем острове!

* * *

И Грима зовет стражу и приказывает ей близко не подпускать автора ни к дворцу, ни, тем более, к кёнигу. Ворота наглухо закрываются перед автором, а из окошечек по обеим сторонам высовываются нарядно блестящие наконечники стрел. «Вот интриган!» – в сердцах думает автор. Но тут на верхнем этаже мелькает девичий силуэт, и он вспоминает, что у Магни есть красавица-сестра Хильда[4]. И автор устраивает так, что Грима смотрит на Хильду, но та не смотрит на него.

– Ты должен ее похитить! – внушает сквозь стены автор, представляя, как эффектно будет выглядеть описание погони и первый бой Магни с безбородым. Разгоряченный этой картиной, он среди ночи срывает Магни с постели и гонит его разбираться с недругом. Магни пытается прокрасться во дворец бесшумно, но громкий чих выдает его присутствие.

* * *

– Тебе чего надо? – Грима спросонья не понял, какая нелегкая принесла к нему ночного гостя.

В ответ Магни сорвался в чих и кашель.

– Чаю хочешь? – задал новый вопрос Грима, поднявшись с постели и разводя огонь. – Ты бы поберегся. Чахлую болезнь наживешь, если будешь в такой холод невесть зачем по чужим дворам шататься.

– Спасибо, – ответил Магни, принимая кружку с чаем. – Варенья не найдется? Малинового? Ой, спасибо! Я уж тоже думал, что до утра не доживу. Умучил меня наш автор. Все хочет, чтобы я с тобой бился. Теперь вот из-за сестры. Говорит, жаждешь ты ее и украдешь непременно. Только у меня концы не сходятся. Зачем тебе красть девушку, которая еще не отказала? Ты же ей вроде ничего не предлагал?

– А чего ей предлагать, если она на меня не смотрит, – еле заметно вздохнул Грима. – И да ну, ей-богу, что у нас на острове больше женщин нет? Да и не только на острове. Мой отец в Лундунаборге женился. Что мне мешает в других странах свое счастье поискать? Мне, право слово, жаль этих страдальцев, выдуманных другими авторами. Извелись ведь на нет, каждый вцепился в свою девушку мертвой хваткой. Она его не любит, а он и жизни не рад. Да оглядись ты по сторонам, найди другую. Может, она лучше будет в восемь раз!

– Нет, ты так не говори! – остановил Гриму Магни. – Мы с тобой все же друзья, сестра моя все же первая красавица на острове, приданое я за ней дам как положено. Она же тебе нравится?

– Да, – ответил Грима. – А ее мы спросили?

– А ее бесполезно спрашивать, – махнул рукой Магни. – Ей автор велел Лофти[5] любить. Потому что – вникни! – у Лофти самая красивая на острове борода. То есть, у него ничего нет, кроме бороды. Но автор ей внушил, что она девушка бескорыстная, она пойдет за бродягу. Пропадет, но пойдет.

– Если нравится, пусть идет, ее воля.

– Так не нравится же! – Магни с досадой стукнул кружкой по столу. – Ты вот говоришь, мы ее не спросили. А автор спросил, где ей рожать удобнее – у тебя в доме или у Лофти в землянке? Он и не спросит, для него это низкая материя. С милым, – говорит, – рай и в шалаше! Правильно, не ему же рожать! Я вообще думаю, он нас с сестрой хочет чахоткой извести.

– Не пойму я его, – Грима задумчиво смотрел в огонь, – может, он сумасшедший? Хотя, с другой стороны, какой автор не сумасшедший. Они на нас отыгрываются, Магни. Они хотят в нас прожить то, что сами или боятся, или не умеют делать. Вот если кто-то автора обидел, и он мечтает съесть соперника, обглодать косточки и сплясать на них веселый танец, он ведь сам этого не сделает. Он выдумает отрицательного героя и заставит его мстить, а потом уберет своего злодея каким-нибудь садистским способом. Спалит, например, или в кипятке сварит. Чтобы те, кто прочитал эту историю, стали добрее и лучше.

– Я когда сюда уходил, сестра сказала: «Осточертел мне этот автор!» – пробурчал Магни. – Но я не знаю, как быть. Я ведь положительный герой, мне с тобой даже разговаривать теперь положено отрывисто и с презрением. Только не могу я, хоть ты режь.

Он неуверенно вздохнул.

– Побил бы ты автора, что ли… Помнишь, как в детстве дрался?

Грима невесело засмеялся.

– Думаешь, я такой любитель драк? Просто другого выхода не было. Я, по совести говоря, не столько тебя защищал, сколько сам от автора защищался. И всю жизнь от него защищаюсь. А сейчас думаю, может, пора перестать и, вправду, как в детстве, напасть первым?

В это время за дверью раздался новый шум. Дверь распахнулась настежь, и в комнате появились Хильда и Лофти. Они тащили упирающегося автора.

– Сколько можно повторять, – кричала Хильда, – ну не любим мы друг друга! Зачем мне этот сердцеед безденежный, когда я замуж хочу!

– Во! – вторил ей Лофти. – А я не хочу! У меня самая красивая борода. Стану я ее на жену разменивать!

– Грима, сын Торгрима, помоги! – переведя дух, торжественно вогласила Хильда. – Нам с автором не справиться, а ты у нас герой отрицательный, тебе и злодейство в руки!

Грима отодвинул ошеломленного Магни, снял висевший за его спиной моток веревки и без дальних слов связал автора морскими узлами, тут же, над сопящим и поверженным телом сделав официальное предложение сестре своего друга Магни. И он был любезен и весел, и преподнес Хильде шелка из Катая и жемчуга, и резаную кость из южных стран, и велел позвать нотариуса, дабы заключить брачный договор, где указаны все украшения и гривны серебра, кои будущий муж обязуется подарить своей жене за каждого рожденного ею потомка рода Верлингов[6]. И пока автор пытался разгрызть веревки, договор был заключен, и священник позван, и девушка сказала «да».

Автор лежал связанный и ничего не мог поделать.

А утром собрались гости, и, пока они пили пиво, Грима все-таки освободил автора и взял его на свадебный пир, где, кстати, уже сидел Лофти и кричал здравицы, довольный, что все обошлось.

И автор тоже пил и тихо плакал, потому что не получилось у него героической саги, а то, что получилось... кому оно интересно? Разве только его героям.

1. Магни (др.-исл.) – сильный.

2. Сванхвит – Лебяжьебелая.

3. А вот тут я не знаю, что имел в виду автор. Grim с древнеисландского переводится "враг", а hrim – "сажа". Выбирайте сами.

4. Хильд (др-исл.) – "битва".

5. Lofti – "изящеый".

6. От ver (др-исл.) – "люди".

ПРИТЧИ О СИНГЭНЕ

Сингэн – японский дайме (князь), военачальник, воин, монах, живший в XVI веке. Он – историческое лицо, но он же, одновременно, плод воображения.

Реальный Сингэн не делал и не говорил того, что я ему приписала, но он мог бы это сделать или сказать. Буду рада, если среди моих читателей найдутся люди, которым близок дух Сингэна.

Посвящаю этот маленький цикл Акутагаве Рюноскэ, чья «Паутинка» вдохновила на создание первой притчи.

КАК СИНГЭНУ УДАЛОСЬ ТО, ЧТО ДРУГИМ НЕ УДАВАЛОСЬ

Сингэн умер и попал в ад.

Много прошло времени или нет, но однажды он увидел сквозь пламя, как множество обитателей ада толпится вокруг ослепительного луча, идущего, казалось, от стоп самого Будды Амиды.

Сингэн пошел туда. Луч света был тоньше паутины, но множество грешников повисло на нем, пытаясь взобраться вверх. Иным удавалось проделать путь в несколько сяку, иные одолевали несколько ри, прежде чем что-нибудь заставляло их оглянуться и посмотреть вниз. Одних мучил страх, что тонкий луч не выдержит тяжести стольких тел. Других гордость искушала похвалиться перед менее удачливыми. Третьих разбирало любопытство посмотреть на ад сверху. Оглянувшись и увидев все ужасы преисподней, охваченные смятением, валились они вниз, вновь попадали в адское пламя.

«Что они делают?» – спросил Сингэн у стража ада. Страж ответил: «Однажды пресветлый Амида взглянул на грешников сострадательным взором. От его взора возник луч тоньше волоса и паутины, крепче железа и сердца воина. По этому лучу пытаются обитатели ада уйти от назначенной им злосчастной судьбы, но никому еще это не удавалось».

Услышав ответ, Сингэн подошел к лучу и, будучи огромного роста, ухватился за него на такой высоте, где для иных грешников обрывался их путь.

Ухватился и полез вверх. Мимо него с громкими воплями летели в полыхавшую бездну мужчины и женщины, воины и крестьяне, люди и асуры. Кто-то пытался ухватиться за него, кто-то – спихнуть вниз, а иные – выбраться вверх на его спине. Все они срывались и исчезали в пламени.

Сингэн продолжал лезть вверх. Вот миновал он границу преисподней, выбрался на землю, поднялся выше и достиг Лотосового рая Будды Амиды.

Был Сингэн темным обитателем ада, стал светлым жителем рая.

Обрел ли Сингэн добродетель, прежде чем увидел луч? Нет. Раскаялся ли Сингэн в грехах? Нет.

По какой же причине удалось ему не удававшееся другим?

Причина в том, что Сингэн никогда не оглядывался назад.

НЕ ДУМАЮЩИЙ СИНГЭН

Много опасностей подстерегало Сингэна. Сильнейшие воины вызывали его на поединок. Против него составляли заговоры. К нему подсылали наемных убийц. В сражениях встречи с ним искали опытные воины и неоперившиеся юнцы.

Но Сингэн оставался неуязвим. Почему? Потому что никогда не думал о смерти.

МИШЕНЬ

На панцире Сингэна красовался яркий алый значок – настоящая мишень в сражении.

Многие недоумевали, зачем Сингэн так безрассудно рискует.

«Стоит ли привлекать внимание врагов?» – спросил однажды слуга Сингэна.

«Привлекая внимание, отвлекаю внимание», – ответил Сингэн.

Значок на панцире отводил взгляд противника от более уязвимых мест.

Панцирь же, выкованный лучшим из мастеров Ямато, ни меч, ни копье не брали.

КАПЛЯ РОСЫ

Сингэн отправился на опасные переговоры. Узнав об этом, настоятель некоего монастыря отслужил торжественный молебен за благополучное возвращение Сингэна.

– Почтенный, не говорите ли вы, что человек подобен капле росы на кончике травинки? – спросил настоятеля ученик.

– Истинно так, – согласился настоятель.

– Зачем же тогда вы служили этот молебен?

– Затем, что иная капля, падая, может увлечь за собой тысячи других, – ответил настоятель.

ОТВЕТ

Сингэна спросили, что делать с прошлым.

Сингэн вынул из ножен меч и положил перед собой.

Сингэна спросили, что делать с будущим.

Сингэн взял зеркало, повернул тыльной стороной вверх и положил рядом с мечом.

Сингэна спросили, что делать с настоящим.

Сингэн снял редкой красоты яшмовую подвеску с алтаря Будды Амиды и положил рядом с мечом и зеркалом.

Отсечь прошлое, не заглядывать в будущее, ценить настоящее – таков ответ Сингэна.

ПУТЬ

Однажды Сингэну случилось ехать верхом по ночной дороге. Сопровождавший его слуга читал наизусть Сутру о достижении неисчислимой жизни.

– Зачем ты ее читаешь? – спросил Сингэн. – Думаешь уберечься от опасности в пути?

– Хочу найти самое Путь, – отвечал слуга.

В это время из придорожных зарослей выскочили два грабителя. Устрашающе крича, они набросились на путников – и тут же свалились замертво. Одним ударом меча Сингэн зарубил обоих.

– Мастера учат, что поединок – всего лишь три движения,– сказал Сингэн оторопевшему слуге. – Вынул меч из ножен, стряхнул кровь, вложил меч в ножны.

Дух человека подобен клинку. Вынь его из ножен, стряхни иллюзию, вложи его обратно в ножны.

Три движения. Тысячи тренировок. Это и есть Путь.

СЛУГА

Был у Сингэна слуга. Никто не знал, откуда он родом, есть ли у него семья, как он попал к князю. Знали только: вот слуга Сингэна.

Не таков ли истинный Путь? Внешнее теряет значение. Суть остается.