Кошачий разум

Глава 1

Василия обнимало что-то душное, колючее и непроглядное. Шершавый сон крепко сжимал туловище, голова болталась в разреженном воздухе. Перед глазами была только глухая темнота.

Вдруг он наконец проснулся — как бы резко приземлился после того, как долго падал. Наяву было не лучше.

Было ощущение, будто то самое серое нечто из сновидений ворочалось в желудке. Он пытался вспомнить, что ел за последнее время: недоваренную гречневую кашу, холодную тушёнку… Василий путался во всём. В одно месиво смешалось всё когда-либо поглощённое. В один ком слепилось всё, что происходило последние недели, месяцы, года. Вася когда-то мог считаться умным, но в последнее время для него иногда с трудом вспоминались текущие месяц и день. Всё застряло в мутном тупике, где-то под листами календаря за 2001 год, или где-то за ржавой плитой в кухне, где гнездились крысы.

На самом деле он давно не ел. Голод издевался над телом, тыкаясь ощерившейся мордой изнутри.

Внезапно Василий понял, что разбудило его именно сейчас. Из соседней комнаты доносилась неразборчивая ругань. Он поднялся, подобрал лежащие на полу штаны и свитер, оделся и прислушался.

«…Животное!..»

Мать часто говорила с кем-то по телефону на повышенных тонах. Было непонятно, кто все эти «твари», «сволочи» и «суки», да и не особо интересно: в двадцать лет мамин ненаглядный Вася в целом мало чем интересовался. Но нелицеприятное «животное» вызывало странное волнение. Представились настоящие животные: их густая колючая шерсть, острые изжелта-белые зубы, бешеный инстинкт к пожиранию. Картинки из воображения разрастались и чуть ли не прыгали вокруг по комнате. Захотелось укусить свою тёплую и сочную руку, чтобы успокоиться.

Василий вышел в непросторную прихожую, почему-то зацепившись взглядом за гору тряпья у кладовки. Мать тоже вышла, как ни в чём не бывало. Её голова с убранными в неопрятный хвост поредевшими волосами и туловище, облачённое в свитер покойного деда, были как безлистное и сучковатое дерево.

— Господи, да нам жрать нечего, а они над нами насмехаются. Ты, Вася, представляешь?..

Вася не ответил. Он не представлял.

— Вот как хочется же жить нормально… но никак. Никак. Вася, ну вот ты меня, хотя бы, понимаешь?.. Да не понимаешь ничего.

Последний раз он по-настоящему понимал что-либо лет пять назад. Потом делать это постепенно расхотелось.

— Сходи, купи еды. Наверное, чёрного хлеба, колбасы и молока. — Мать почему-то резко перешла на другую тему. — На, возьми деньги. Только пожалуйста, не потеряй их, ладно?

— Ладно.

— …И не шастай по помойкам, как ты это любишь. Будь нормальным. В магазин сходи, ты понял?..

«Понял. Хлеб и молоко. Серая пустота внутри кишок. Нормально жить. Животное».

На улице стояла осенняя прохлада. Небо было пасмурным и равнодушным.

После посещения магазина, который находился на углу ближе к соседнему кварталу, Василий сошёл с обратного пути и свернул в проём между пятиэтажками. Кирпичи, припаркованные чужие машины, душная и дурно пахнущая будка, в которой, как правило, курили или распивали алкоголь, покинутая недостроенная стена — всё приветствовало, словно родное. Людей здесь почти не было, лишь на лавочке вдали сидела одинокая старушка в красном плаще, — она бывала здесь довольно часто: иногда с ровесницами, но чаще одна. Василий не стал здороваться. Цель его похода находилась возле подъезда, обозначенного цифрой четыре. Это была наружная дверь в подвал. Слой шифера прикрывал маленькую дыру на пересечении пристройки и фундаментального выступа в стене. Подвальная дверь всегда была заперта, но дыры было достаточно.

Василий осторожно положил мешок с продуктами на землю, несколько раз оглянулся, наклонился и издал пронзительный скрежещущий шёпот. Сразу же откуда-то прибежала его последняя подруга — серая кошка.

Они познакомились примерно два месяца назад. Уже тогда кошка доверчиво ходила вокруг ног и, почти не моргая, смотрела в глаза. Взгляд у неё был осмысленным: каждый раз, глядя в ярко-зелёную бездну её радужки, Василий чувствовал перед ней вину. Она мяукала тихо, но всегда пронзительно, как будто что-то говорила. Ей явно не хватало еды. Рядом стояла пустая миска, облепленная мухами, и в миске покоилось несколько обветренных хлопьев корма.

В голове у Василия бушевали противоречия. Он не должен был слишком много говорить с животными. Его и так многие считали достаточно неадекватным.

— Прости. Я не могу тебе ничего дать. Я сам голодный…

— Я её уже сегодня покормила, – прозвучал внезапно высокий старческий голос.

Василий вздрогнул и обернулся. Почти рядом стояла та самая старушка со скамейки. Она слишком незаметно подошла, будто подкралась.

— З… з-здрасьте…

— Добрый день. Опять пришёл? Я тебя помню, приходил уже.

Кошка подошла ближе и, подкосив лапы, улеглась на землю. У неё был необычный мех: под тусклыми пятнами проглядывал белый подшёрсток, как у европейской норки. Её живот округлился за последние несколько недель, под шерстью набухли тёмные соски.

— Ты смотри, какая ласковая. Она же явно домашней была. Не знаю, кто выкинул и зачем.

— Ну да.

— Ещё же окотится скоро. Я бы её взяла, но только у меня уже свои есть, и к тому же внуки…

— Ясно...

В памяти почему-то дохлой рыбой всплыл покойный дед. Он носил серые пиджаки, читал научные книги и любил говорить умные вещи на непонятных языках, а ещё, может быть, кормил бездомных и убогих. И у него тоже были внуки: целых четверо. Самый некрасивый и нелюдимый из них любил деда и одновременно ненавидел.

Когда Василий шёл домой, в расходящемся по швам мешке болтались самые дешёвые хлеб, колбаса и молоко. Панельные дома напоминали стройные ряды книг по немецкой философии на полке в прихожей. Засыхающий под гнётом сентября газон был похож на оплодотворённое кошачье брюхо.

Глава 2

— Вася.

Василий лежал в кровати под колючим шерстяным одеялом, пребывая в пограничном состоянии между сном и явью. В другом конце маленькой комнаты из-за двери шкафа, наполовину сорванной с петель, зияла пустота. На угловом стыке стены и потолка висела паутина.

Этим вечером мать напилась. Она пила довольно часто, и никто в мире не знал зачем. Василий не хотел об этом думать, хоть ему и приходилось. Мать кричала на него, разбила несколько предметов посуды и несколько раз ударила его по лицу. Она ругалась, называла сына бесполезным ублюдком, идиотом и уродом и распалялась на длинные пассажи о том, как он испортил ей жизнь, как она тащила его на себе, словно гнилой овощ. А потом она закрылась в своей комнате и не выходила до глубокой ночи. Сейчас, когда Василий в одиночестве почти спокойно засыпал, она пришла, приоткрыла дверь в его спальню и полушёпотом позвала.

— Слышишь, Вась… Ты спишь?

— А?

— Понятно, не спишь.

Мать полностью открыла дверь и зашла в комнату. В окно едва проникал свет фонарей, и вырисовывающийся в полумраке силуэт выглядел жутко. Мать явно ещё не протрезвела.

— Слушай, я зачем к тебе пришла: я не хочу, чтобы ты на меня обижался. Ты как думаешь, я почему на тебя разозлилась, а? Как думаешь?

Василий нехотя ответил:

— Потому что я ублюдок и урод.

— Ну это слишком уж поверхностно. Ты думал, почему конкретно я тебя так называю?

— Почему?

— Подумай. Ты хоть думать-то умеешь?.. Просто у меня такое впечатление, что нет. Или что ты когда-то это умел — но разучился.

Голос матери был низкий и строгий.

— Мам, а ты сама-то можешь объяснить? — Вася чувствовал себя совсем малость обиженным.

— Ты знаешь, что такое разум, Вася? Вернее, нет, не так… Ты знаешь про сознание? Оно у каждого человека есть, даже у такого ограниченного, как ты. Оно для человека с ничего почти что возникает, у него ещё ни начала, ни конца нет. Ну а разум — это типа как одна из его форм. Он, конечно, не у всех людей есть, да и что скрывать, есть люди, что вообще всю жизнь одним лишь бессознательным живут, как черви дождевые, то есть сознания у них есть минимум, еле заметное. Они только в земле умеют ковыряться, даже мыслить не хотят. Но вот, по сути, знаешь, я считаю… Может быть, даже у червяка свой разум есть, только животный, не людской, хоть и сознания, скорее всего, нету. Знаешь, Вася, вот такой вот парадокс… Может, у тебя и есть животный разум, Вася? Ну, подумай. Может, я тебя рожала не как человек, не как конечная форма божества, а как… Допустим, курица? Вот только почему мои другие дети — как орлы, а ты — как хилый захиревший обгаженный петушок, которого на суп пустить лучше всего, чтобы потомства даже не оставил.

Мать замолчала, и Вася понял, что сейчас будто тонул в рыхлой земле, как червь. Вдалеке тихо скрипнула дверь спальни. Потолок и пол закружились в карусели.

Вдруг мать подошла ближе к кровати и склонилась над лежащим. Василий заглянул ей в лицо, которое неожиданно выделялось среди мрака, будто на него был обращён фонарь. В месиве лица виднелись искажённые зрачки в зелёных радужках, морщины вокруг рта и еле заметные чёрные усы под носом. В лицо Василию пахнуло спиртом, табаком и безнадёгой.

— Вообще, хочешь, я тебе сказку расскажу, как в детстве? Так вот. Родила червяшка червяшку. Червяшка поползала, потом умерла. Вот наша жизнь…

Лицо ещё сильнее приблизилось. Затем оно исчезло, и Василий почувствовал, как в рот просочился вкус кислого молока, а на макушку опустился влажный шершавый язык, покрывая слюной грязные волосы. Язык вылизывал лицо и остальные части головы Василия, пока не наступило утро.

…

Весна в этом году выдалась непривычная и одновременно с этим самая обыденная, какую только можно было представить, с её неповторимой слякотью, криком птиц и прозябанием пустых подворотен. Василий для себя придумал свой образ весны, похожий на юркую помойную крысу. Эта ассоциация пришла из-за того, что еды всё ещё не хватало, и однажды Василий всерьёз задумался о том, чтобы зажарить и съесть добычу из мышеловки на кухне, что так глупо повелась на плесневелый хлеб. Раньше он даже об этом не подумал бы — хотя бы потому, что не с кем было поделиться идеей. Теперь же появились существа, которые точно оценили бы эту мысль.

Сегодня Василий, перевернув календарь, вдруг вспомнил, что тем самым котятам, детям его ближайшей подруги, которых он всё это время в обязательном порядке навещал хотя бы раз в три дня, стукнуло ровно полгода. Он не знал, празднуют ли кошки что-то вроде дня рождения, но на этот раз шёл к ним с полной готовностью поздравить.

Он дошёл до привычного места. Здесь почти что ничего не изменилось, разве что дверь в подвал была открыта. Видимо, сейчас в подвале кто-то был, однако Василия это не сильно волновало.

— Здорова всем! Норка, привет, и всем твоим детям тоже. Георгий, здравствуй. Пётр, тоже здравствуй. Вениамин, тебе тоже привет. Маша, привет тебе тоже. Ну чо, я поздравляю вас, полгода уже, всё-таки… Совсем большие стали, скоро уже будете как мамка ваша…

Казалось, он не говорил столько приветствий людям за всю жизнь. Он даже дал котятам имена, как будто был их крёстным отцом.

Кошки окружили его и, обратив морды вверх, начали тереться об него и лезть на руки. Иногда он приносил им что-нибудь поесть, но они явно были привязаны к нему не только из-за этого и встречали его таким образом, даже когда он приходил с пустыми руками. Василий сел на корточки и начал без разбору гладить их, задумчиво смотря в глаза поочерёдно каждому.

За полгода Василий привязался к ним, словно к родственникам. Они напоминали кошек, которые были у него, когда он был ребёнком. Те жили вместе с ним в удушливой квартире, тыкались тёплыми мордами в его тощие ноги, оставляли везде мягкую шерсть, ловили и жрали крыс, иногда выползавших на белый свет из-за плинтуса. Правда, они все остались лишь в воспоминаниях, как маленькие четвероногие тени, теряющиеся в фантомном свете из разбитых окон. Они умерли не все сразу, а по очереди, но юному Васе казалось, что для той высшей силы, которая управляет жизнями всех одушевлённых существ в мире, эти смерти произошли в один момент, как бы по щелчку пальцев: то ли как наказание их жалкой семьи за неведомые грехи, то ли ради вселенского метафизического развлечения. Одного из питомцев переехала машина, и, прежде чем Вася нашёл на одной из соседних улиц маленький кошачий труп, размазанный колесом по щербатому асфальту, он несколько дней бесполезно ждал, когда кот наконец вернётся. Другого кота загрызла стая бродячих собак, и он, в отличие от первого, перед смертью всё-таки вернулся домой — приполз к хозяину израненный и издыхающий. Третья кошка умерла после неудачной беременности: зародыши котят перед предполагаемым рождением околели прямо у неё в утробе, и вместо очевидного выкидыша остались внутри, заражая материнский организм. Её принесли к ветеринару, когда было уже слишком поздно. Когда Василий вспоминал бывших друзей, на него бетонной плитой опускалась бесконечная вина. А рядом с нынешними друзьями Василий чувствовал себя так, как будто время каким-то нереальным образом искривилось, и ему снова стало семь лет. Хотя его детство было далеко не самым беспечным из тех, что можно было представить.

Вдруг он снова заговорил, глядя в жёлтые глаза одного из котят, которого назвал Георгием:

— Знаете, вообще я вам завидую. Даже несмотря на то, что вы на улице живёте. У вас мать хотя бы есть… нормальная. Да и думать вам не надо. Хотя вы и не умеете. Ну или всё-таки умеете… Не знаю.

Василию внезапно захотелось поделиться всеми мыслями, которые всё это время жили и копились у него в сознании. Захотелось рассказать про каждый значимый момент собственной скучной жизни.

И он начал рассказывать, смотря поочерёдно на каждого из котов, которые внимательно его слушали. Он рассказал про своё детство. Про своего старшего брата и двух старших сестёр: они во всём были лучше его и по очереди предательски сбежали из семьи по наступлению совершеннолетия. Про деда, который передал своей дочери все свои худшие качества, но всё-таки наградил её достойным образованием и приличными деньгами; дед был очень строг по отношению к своим детям и внукам, и Вася запомнил его как вечно недовольного и ругающегося. Потом речь зашла про мать, ещё в хорошем состоянии, ещё когда она ходила на работу, не пропивала последние деньги и не несла бред по ночам. В конце концов, Василий рассказал всё также про себя: про те времена, когда он, несмотря на жизненные трудности и вечные несчастья, имел хоть какую-то надежду и желание «жить как нормальные люди». Преподнося животным собственные размышления, похожие на одностороннюю исповедь, Василий постепенно чувствовал себя всё легче, и ему даже казалось, что вместе с тенью от стены дома на него ложится что-то эфемерное и еле ощутимое, похожее на радость…

— Смотрите, этот шизофреник с кошкой разговаривает!

Василий обернулся, и тут же в его сторону прилетел камень, угодив прямо в лицо. Коты испуганно встрепенулись и разбежались, оставив Василия наедине с надвинувшейся угрозой. Это были трое хулиганов лет шестнадцати, каждый из которых был выше Василия минимум на голову.

— Ты совсем кукухой тронулся? Или с тобой больше никто не хочет говорить, что ты на зверей переключился?

— А хотя, не удивительно, что с ним никто больше не говорит, с таким-то рылом!

И все трое залились безобразным лающим смехом.

В ответ Василий промолчал, испуганно пытаясь подняться с земли, чтобы хотя бы оказаться с обидчиками хоть на каком-то равном уровне. Конечности от страха перестали его слушаться.

— Чо молчишь?! Ты понимаешь, что, когда с тобой беседу начинают, надо, блять, хоть как-то поддержать её? Или ты совсем тупой?

— Да он в натуре отсталый! Смотрите, как он пялится, вот точно даун!

Объект насмешек не успел опомниться, как хулиганы подошли к нему, и самый крупный и активный из них сделал размашистый пинок, угодив жертве прямо в челюсть. От удара Василий окончательно потерял равновесие и упал на спину. В глазах помутнело, и пасмурное весеннее небо разлетелось на осколки. Обидчики пинали в грудь и в голову, а Василий мог только кряхтеть и сдавленно вскрикивать от особенно сильных ударов.

— Слушай, может его заставить карманы вывернуть? Ну, если, может, он нам деньги даст…

— Да что у него есть? Он бомж наверняка.

— Да, точно.

— А его котов можно зарезать. Голову отрезать им.

— Нет, это перебор. Убивать, даже животных всяких — это не по мне. Хотя, посмотрим, может, в другой раз…

— Пошли отсюда.

Василий не сразу заметил, как обидчики ушли. Он еле сел, ощупал рукой лицо. Нос был разбит, и на руку попала кровь. Василий попытался встать. Спина болела, и он смог лишь снова лечь, как будто в ожидании магической регенерации. Он закрыл глаза и вдруг почувствовал, как вместе с кровью по лицу течёт что-то горячее и солоновато-горькое. Он плакал, как ребёнок, только что вывалившийся из удушливой утробы.

Коты подкрались к нему тоже незаметно. Василий ощутил, как тёплые шершавые языки вылизывали его лицо, поглощая слёзы вперемешку с кровью, и медленно перешёл из панического отчаяния в бесконечную текучую прострацию. Он не считал то время, которое пролежал так на асфальте, согреваемый пушистыми боками со всех сторон, но казалось, за эти минуты или даже часы небо успело снова собрать воедино свои больно режущие осколки.

Когда он приковылял домой, его будто не ждали. Мать стояла у открытого окна в подъезде и курила.

— Ну, Вася, что с тобой было, говори. Ты почему такой помятый? Тебя били, что ли?

— Да.

— Ну, зато честно. Признавайся, заслужил?

Василий снова промолчал вместо ответа и безучастно вошёл в квартиру, хлопнув не запертой дверью. Мать за ним не последовала.

Опять хотелось есть. Пройдя на кухню, Василий проверил мышеловку и с удовлетворением обнаружил в ней крысу, передавленную пополам. Крыса была ещё живой, она дёргала конечностями и пищала. Василий достал нож из ветхого буфета, освободил крысу, всё ещё крепко сжимая её в руке, неаккуратно вскрыл ей брюхо, облизал окровавленные пальцы и с аппетитом вгрызся заживо в сырые потроха.

Глава 3

Василий ходил туда-сюда по кухне, как по выжженному полю. Вдруг он остановился и задумался.

Кухня была такой же, как и все дни ранее, но в представлении Василия она исказилась чуть ли не до неузнаваемости, как и вся квартира. На замызганной плите стали реже включаться газовые конфорки, стал меньше стоять удушливый дым.

Мать давно стала реже выходить на кухню — последние пару месяцев она в основном лежала в своей спальне, прокуренной и заветренной, куда Василий почти не заходил. Мать курила на постели, копила бутылки спиртного, молчала и плакала. Она попадалась на глаза Василию намного реже, чем раньше, и ему было от этого как-то легче и приятнее. Будто родившее Василия тело было не особо нужно для того, чтоб его субъективный мир функционировал.

Пыль мешалась с кровью, по полу бегали тараканы, а по углам были раскиданы тлеющие крысиные останки. Василий начал поедать сырое мясо вот уже полгода назад, и за эти полгода он почти избавился от мучавшего голода. Сейчас он в очередной раз захотел есть, но не было ни слипшихся разваренных пельменей, ни сухого хлеба, ни склизкой колбасы. Василий открыл ящик со столовыми приборами, достал нож, покрытый бурыми остатками прошлой трапезы, снял с гвоздя полиэтиленовый пакет, где раньше лежал хлеб и булки, и достал очередную крысу, крупную и жирную. Он зарезал её пару дней назад. Тогда Василий привычно вскрыл ей брюхо, поддел ножом рёбра и выгрыз червеобразные кишки, желудок, печень, лёгкие и ещё бившееся сердце; все органы смешались в его ротовой полости в неоднородную ливерную массу с солоноватой сырой кровью и гадостью экскрементов. Сейчас он хотел доесть крысу, содрать с неё шкуру и обглодать мелкие кости. Несмотря на то, что она была лежалой, она казалась относительно свежей. Василий грыз свою добычу, и ему хотелось визгливо смеяться. Вдруг он уронил её на пол, не совладав с руками. Он опустился на четвереньки и уткнулся рожей в пол.

На кухню зашла мать. Она двигалась медленно, прихрамывая, и держала в правой руке крупную мотню верёвки.

— Вася, ты что делаешь?..

Василий оторвался от «обеда», поднял голову и ответил:

— Ну я ем.

— А что ты ешь?..

— Ем крысу. — И как ни в чём не бывало прибавил: —Ты разве не знала, что я этим занимаюсь?

Он и правда думал, что всё было очевидно. Что любой, кому об этом можно сообщить, может отреагировать нормально, будто сырые туши, пойманные в собственной квартире — самое нормальное и адекватное из действий.

— Я… Вась, ты нормальный вообще?! Сырую крысу жрёшь? Ну почему ты как урод себя ведёшь? Ты вообще человек или кто? Я тебя растила, чтобы ты таким дикарём и психом стал?..

— Я не знаю. — Василий ответил честно.

Было видно, что мать в ужасе. Она шаталась, словно была готова упасть в обморок. В один момент она разжала руку, выронив верёвку, и её лицо пропиталось отчаянным гневом. Она произнесла, едва ли не крича:

— Значит так. Раз ты такое у меня отродье — можешь проваливать отсюда. Я не для того тебя в своём доме держала, чтоб ты так меня позорил. Уходи, можешь даже вещи не собирать.

— Хорошо…

Василий, не вставая с четверенек, прополз сначала из кухни, а затем ко входной двери. Мать прошла за ним, открыла дверь ключом в прихожей, подождала, пока Василий выползет, а потом сказала:

— И лучше встань на ноги. Как инвалид ползаешь. — Она выдержала паузу. — Короче возвращайся, когда человеком станешь. А в том случае, если не станешь — навсегда на улице оставайся. Будешь одновременно сумасшедшим и бомжом.

И мать, не закрыв дверь, исчезла вглубь квартиры.

Василий попытался идти по лестнице на четырёх ногах, но потом решил всё-таки встать на две. Он встал, спустился на первый этаж, встал около почтовых ящиков и мусоропровода и задумался. Он думал понемногу обо всём: что-то о своей жизни, что-то о семье, что-то о мире в целом. Мир казался страшным, сложным и опасным. Василий даже сомневался, нужно ли ему идти на улицу: возможно, лучше было бы остаться здесь, в подъезде, пахнущем зелёной краской и мочой. Но потом он всё-таки решился: толкнул массивную незакрывающуюся дверь и вышел на сырую улицу.

На улице гнила, цвела и пахла осень. Вроде был конец октября, но Василий перестал различать месяцы, как и пользоваться календарём. Шатаясь, он нырнул во двор, усыпанный цветными листьями, и побрёл ближе к соседним домам. Он ходил, иногда прерываясь на сидение на лавках или вовсе на мокрой земле. Листья мешались, шуршали и хрустели под ногами, а иногда и под всем телом; Василий всё никак не мог окончательно решить, что ему удобнее было ползать на четырёх ногах, а не ходить «как нормальные люди». Он также пару раз смотрел в окно своей квартиры, что располагалось на уровне третьего этажа, ибо хотел увидеть мрачный портрет матери в окне, однако он его ни разу не увидел, что даже расстроило. Мимо также ходили люди, абсолютно незнакомые и пугающие, они недоверчиво косились и выражали отвращение своими ровными нетронутыми звероподобностью лицами. Прогулка продлилась до темноты, когда на улице померкло, и по воздуху разлился рыбий жир фонарей.

В темноте, в мистическую пору ночи, тело осени, развороченное ржавыми граблями и исколотое до вытекания жёлтого жира битыми бутылками, мутировало на глазах и перестраивалось изнутри. И с организмом Василия тоже было что-то не так, тоже происходило в нём что-то до абсурдного похожее. Внутри него тёрлись друг о друга органы и кости, ломился и кривился позвоночник, расходилась тазовая кость, и на двух ногах становилось всё труднее ходить. Хотелось кричать — но крик не шёл, как и любая речь; получалось издавать только короткий полу-визг и хрип. Так он и провёл ночь, в серо-зелёных оттенках мистической масштабной перестройки.

Под утро Василий был ни в отчаянии, ни в радости. Внутри бушевало чувство чего-то недоделанного, недосказанного. Откуда-то пришла тоска по дому. Он уже почти сутки туда не возвращался.

Василий сидел на бордюре газона в раздумьях. Он думал: наверное, мать, несмотря на свой гнев, его уже простила. Она пару раз выгоняла своего сына из дома, когда тот был подростком, и он всегда возвращался раньше наступления ночи. Наверно, он может вернуться и сейчас; наверно, она сможет принять его, как в библейском сюжете о возвращении блудного сына. Но во всём этом Василий сомневался.

Из размышлений его внезапно вырвало огромное страшное существо со смердящей слюнявой пастью. Зверь бежал по газону и издавал звуки воя и лая. Василий вскочил на четыре ноги и дал дёру в неизвестном направлении. Когда он отбежал на безопасное расстояние, то в голову пришла мысль: надо всё-таки вернуться в дом. Он боялся, что однажды кто-нибудь из этих отвратительных существ его сожрёт, как он сжирал домашних крыс.

Василий не без усилий вспомнил, где находится его квартира. Дверь в подъезд была распахнута и сдерживалась крупным серым кирпичом. На лестничной клетке Василий поднялся наверх, чуть не забыв номер нужного этажа, и добрался до родной квартиры. Дверь была так же открыта, как тогда, когда Василия отсюда прогнали, и притом дверь стала больше, будто Вася ссохся или же вернулся в детство. Он, как и каждый раз до этого, прошёл в квартиру, посетил гостиную и маленькую затхлую комнату, где когда-то спал и проводил досуг, прошёл в кухню, ванную и туалет. Матери не было ни в одной из этих комнат, и он решил, что она снова в своей спальне: может, спит, а может, просто курит на кровати. Василий подошёл к еле отворённой двери материнской спальни, откуда раздавался неприятный запах — видимо, комната была настолько прокурена; протиснулся лицом и зашёл в комнату…

Тело его матери было повешено на двери шкафа с разбитым зеркалом. Тело покоилось в полу-сидячем положении, с раскинутыми руками и ногами, зад был едва поднят над полом, а под ним натекла лужа застоялой мочи. Выражение лица покойницы было почти таким же, как при жизни, только с обескровленной головой, пятнами и следами на передавленной шее.

Василий был в пространном ужасе и шоке. Он хотел кричать и закричал, так сильно, как могли искажённые голосовые связки в мелкой волосатой шее.

Он покинул старую квартиру, исходящую трупным смрадом и безысходностью, так же, как и вошёл в неё. Он для себя решил, что больше никогда сюда не вернётся: будет ночевать в подъездах и помойках, будет бегать от собак, ловить мышей, крыс и голубей, будет питаться подачками от сердобольных старушек. Будет жить, пусть и не как нормальный человек, но всё же жить…

В подъезде он наткнулся на соседку, грузную и спесивую женщину. Соседка шла куда-то с девочкой лет десяти. При виде Василия соседка скривила рот в отвращении, а девочка потянула к нему маленькую руку.

— Бабушка, смотри! Это котик! Можно я поглажу?

— И что с того, что котик? Блохастый он, заразный!.. Ты не трожь его, а то подцепишь хрень какую-то.

И она обратилась к Василию, размахнувшись рукой и громко топнув:

— А ну кышь отсюда! Кышь!

Василий убежал и снова оказался на недружелюбной улице. Он переваривал в своих маленьких, но хорошо функционирующих мозгах тот факт, что он теперь действительно не человек.

Он кот. И разум у него под стать — кошачий.

Этот факт казался и абсурдным, и одновременно самым что ни на есть логичным и объективным. И стало как будто спокойнее.

Василий вспомнил о котах — таких же, как он сам. О кошке Норке, о её потомстве. И отправился в тот самый двор, как и тогда, больше года назад. Он прибыл туда спустя какое-то время, когда разобрался с путём и погрубевшим городским ландшафтам. Подъезд с цифрой четыре никуда не исчезал, и дверь в подвал была открыта.

— Норка… Ты тут? — позвал Василий кошку. — Кто-нибудь здесь есть? Я Вася, выходите!

Вышли все, кто находился близко. Вышла Норка и её повзрослевшие котята: здесь и Гоша, Петя, Маша, Веня — все выросли в статных кошек и котов; и новые дворняги, выброшенные на произвол судьбы и приблудившиеся к стае.

— Это я, Василий, Вася. Помните меня? Я к вам кормить вас выходил, ещё когда… ну… человеком был…

— Конечно, помним, Вася, — отвечала Норка. Голос у неё был нежным и приятным. — Мы тебя здесь ждали.

— Правда?..

— Правда. Ты теперь один из нас, а значит, можешь навсегда остаться. Хочешь?

Вася думал ровно несколько секунд и наконец сказал:

— Останусь. Матери живой у меня всё равно больше нет…

И снова рассказал, как будто исповедался: о смерти матери, о собственных сомнениях и замешательствах, о трудной жизни, о кухонных крысах и сопливой осени. Рассказ теперь действительно напоминал беседу: коты и кошки отвечали, делились и своим переживаниями, посвящали Васю в свои откровения и размышления…

Когда они закончили беседовать, то Вася в сопровождении новой обретённой семьи проскользнул в подвал и скрылся в терпкой и уютной темноте.