Короткие истории, нашёптанные прохладным ветром Текстября

Предисловие и необходимые пояснения

Здравствуй, дорогой читатель!

Сам не люблю длинные вступления, поэтому надолго не отвлеку. Скажу только, что есть такое замечательное писательское сообщество под названием «Большой проигрыватель», и они, помимо всего прочего, раз в год проводят не менее замечательный писательский марафон «Большой Текстябрь». Суть его в том, что каждый день октября, кроме шестнадцатого, нужно писать художественное произведение любой формы на заданную тему. Ввязавшись в эту авантюру, я получил на выходе тридцать наспех сделанных рассказов и решил довести их до ума. Собственно, они все здесь, на следующих страницах. Для полноты картины у каждого рассказа указана тема, на которую он написан.

Что ж, дорогой читатель, давай, садись рядом со мной на эту удобную лавку, и будем вместе смотреть, как вокруг нас живёт и дышит, цветёт и пахнет прекрасный месяц Текстябрь, в котором писатели каждый день пишут и только в самой его середине отдыхают. Отдыхают, чтобы потом писать дальше.

Осенние особенно дороги

Первое текстября

Тема: Осенние дороги

Я закончил новый шар. Поднёс его к лицу, затаив дыханье, аккуратно потряс и вгляделся внутрь через стекло. Чуть тронутая желтизной листва на деревьях затрепетала, словно её потревожил прохладный сентябрьский ветер. Точно такой же ветер, какой сейчас поднялся на улице, посвистывая через щель в раме моего старого окна. Он тоже шелестел листвой, и листва, хоть уже и немного пожелтевшая, всё ещё крепко держалась на ветках. И была она точно такая же, как на деревьях внутри шара.

Я выдохнул, поставил этот новый идеальный шар к сотне остальных. Таких же идеальных. Говорю «сотне», ведь сам себе боюсь признаться, что знаю точное количество. Триста тридцать пять. Ровно столько дней назад я сделал первый и не могу остановиться.

Зимние шары — пошлая попса с летающими снежинками. Весенние — унылость с голыми деревьями и мокрой кашей на земле или набухшими почками и тошнотворной свежезелёной травой. Летние — просто не меняющаяся скука, залитая бесчувственным солнцем. А вот осенние… осенние мне особенно дороги.

Ведь осенью я встретил её.

***

У неё был тот самый попсовый зимний шар. Она могла долго трясти его, не отрываясь наблюдать, как медленно оседают снежинки, и ждать, пока не упадёт последняя. И всё только для того, чтобы потрясти шар снова. А я стоял в стороне, наблюдал за ней, стиснув зубы, и ждал, когда она наконец отвлечётся от шара на меня.

Как-то раз я не выдержал, подошёл к ней сзади, глянул с ненавистью на зимний шар в её руках и проворчал:

— Опять ты с ним возишься.

Она чуть вздрогнула, грустно опустила глаза, поставила шар на полку и обняла себя за плечи, будто ей вдруг стало холодно.

— Я просто… — тихо начала она и осеклась. — Просто он мне о маме напоминает. Я тебе не говорила, этот шар достался мне от мамы. После её смерти.

У меня в горле так резко пересохло и запершило, что я схватился за него, закашлялся.

— Прости… — сипло выдавил из себя. — Я не… Не запрещаю. Можешь смотреть на него сколько хочешь.

— Дело не в шаре. Просто, когда я смотрю на него и держу в руках, сразу кажется, что мама где-то рядом.

Я заметался взглядом по комнате, искал, на что сменить тему. Но так и не нашёл.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил неуверенно.

Она повернулась ко мне, её губы чуть тронула грустная улыбка.

— Я не люблю зиму. Мама умерла зимой. А своей болью я могу поделиться только с этим шаром, внутри которого зима и снежинки.

— Нет. — Я прижал её к себе. — Не только с ним.

***

Она дарила мне любовь, какой я никогда не знал. Я принимал её, изучал со рвением студента-отличника, которым никогда не был. И наслаждался.

Она часто улыбалась, смотрела на меня с нежностью. И надеждой, которую я поначалу даже не замечал. А потом она снова стала брать в руки зимний шар.

Помню, как я застал её с ним, стоял и смотрел в бессильной злобе, старался не дышать, чтобы не выдать себя. Но она почувствовала, что я рядом. Обернулась с виноватой улыбкой на лице и сказала:

— Почему нет таких с осенью? Чтобы облетала с деревьев листва и медленно стелилась на землю.

— Я сделаю тебе такой с осенью, если обещаешь оставить свой шар в покое, — горячо и громко сказал тогда я. — Невыносимо смотреть, как ты любуешься зимой, которую терпеть не можешь.

Она тут же поставила зимний шар на полку, подбежала ко мне и обожгла щёку поцелуем.

Вечерами она садилась рядом со мной, прижималась и рассказывала, каким прекрасным был бы осенний шар, как трепетала бы в нём листва, словно от ветра, как золотилась бы она в лучах солнца и плавно летела бы на землю, танцуя в воздухе. Я внимательно слушал и бледнел от мысли, что даже не представляю, как смогу исполнить своё обещание.

Шли дни. Она всё так же садилась рядом, всё так же прижималась. Но про осенний шар говорила всё реже.

Как-то вечером я снова застал её с зимним шаром. Снова молча смотрел. Снова злился на неё.

А сейчас, вспоминая, злюсь на себя.

***

Я встретил её в один из самых дорогих осенних дней. Тогда я шёл по парку, задрав ворот пальто, чтобы спастись от холодного ветра, ворчал на мокрые листья, летящие с деревьев, и лужи под ногами.

Я бы никогда не обратил на неё внимание, встреться мы где угодно ещё или в любое другое время. Но впервые я увидел её именно в парке, и именно такой — девушкой, влюблённой в осень.

Остальные, как и я, кутались в плащи и пальто, ёжились от холода, ускоряли шаг. И только она стояла меж двух пожелтевших берёз, высоко задрав голову, а ветер срывал с них листву и бросал на неё. Широко улыбаясь, она жмурилась и по-детски хихикала, когда очередной листок падал ей на нос, лоб, путался в рыжих волосах или пролетал мимо, мазнув по щеке.

Я замер, глядя на то, как летят мокрые листья и понял, что не могу оторвать глаз от плавного танца, в котором они кружились в воздухе. Мне вдруг стало жарко. Ветер усилился, я опустил воротник пальто и подставил ему разгорячённое лицо. А глянув на землю, увидел, как отражается в луже солнце, показавшееся из-за серой тучи.

Так я влюбился в осень.

***

Я встретил её осенью. И осенью я её потерял.

В тот день я долго бродил по тому самому парку, пытался выдавить из себя слезу, но нашёл лишь пустоту внутри. Я с надеждой вглядывался в осенний день, но видел лишь противные листья, вымокшие под дождём, лужи и серое небо в них. Ёжась от холода, я поднял воротник пальто и, низко опустив голову, пошёл домой.

Вечером я вспомнил своё обещание сделать осенний шар, вспомнил беспомощные мысли о том, что не представляю, как сдержать слово. А потом просто взял и сделал, будто занимался этим всю жизнь. Смотрел в окно и повторял всё, что вижу за ним.

Сделав первый осенний шар, я почувствовал такую лёгкость, что в ту ночь впервые за долгое время крепко спал до самого утра. А на следующий день я сделал новый осенний шар. После осенних пошли зимние, за ними — весенние, летние…

И вот снова осень. И снова осенние шары. Каждый из них идеален, но это не добавляет им смысла. Просто бесполезные игрушки.

День ото дня за окном всё ярче разгорается костёр, дрожат жёлтые, оранжевые, багровые языки пламени. И я надеюсь, что этот костёр сожжёт меня, и я навеки останусь в одном из таких дорогих мне осенних дней.

Долгий путь в рай

Второе текстября

Тема: А надо было верить

Чёрная дыра разверзлась у него за спиной. Она возникла посреди суетливого дня, внезапно, быстро, и теперь затягивала его в себя. Мир ускользал. Он увидел всё, что было над бесконечной суетой. А были там прекрасные леса и реки, раскинувшиеся под необъятным небом. Он видел мир огромным и безмятежным, каким, воспевая, описывали его поэты. Каким он не видел его никогда. И, в кровь раздирая руки и срывая ногти, он пытался удержаться, ведь понимал, что если чёрная пустота его затянет, то он больше никогда не увидит этот прекрасный мир. Но силы кончились. Он сорвался во тьму, провалилися в неё. Зачем-то закрыл глаза.

А когда открыл, то увидел, как клубилось под его ногами мягкое облако. Он стоял в огромной очереди, которая уходила вдаль, к золотым вратам. Врата то и дело открывались, впуская яркий свет, который не слепил и не резал глаза, а лишь обдавал нежным теплом. Как только врата закрывались, свет неведомым образом скрывали золотые прутья. Где-то далеко играла прекрасная музыка, заслышав которую хотелось закрыть глаза и медленно покачиваться в такт, сливаясь и растворяясь в ней.

Он долго ждал, по чуть-чуть приближаясь к заветным вратам, но совсем не устал. Время здесь не имело смысла и торопиться было некуда.

***

У ворот встречал седой старец с короткой бородой. Он, конечно же, слышал про него, знал, что зовут его то ли Павел, то ли как-то так. И очень удивился, что он действительно существует.

Когда он наконец подошёл к старцу, тот внимательно оглядел его и коротко сказал:

— Нельзя.

Музыка резко оборвалась.

— Как?.. — растерялся он. — К-как это нельзя?

Старец молчал, терпеливо дожидаясь, когда он уступит место следующему.

— Объясните же! Почему мне нельзя?

Старец снова был лаконичен:

— Не верил.

— Но… но я же…

Он замахал руками, будто пытался жестами объяснить то, чему не находил слов.

— Я же видел, как впустили моего соседа, Палыча! Он пил, не просыхал вообще! Матерился! Да что там матерился! У него из цензурных слов были только: «из», «в» и «на»! А я ни одного матерного слова за всю жизнь не сказал! И мне нельзя?!

— Не суди, — укорил старец. — Он верил. Читал молитвы. В храм ходил. А ты даже не знаешь, как меня зовут.

— Я… Ну я же… Я помню, что как-то на П! Паве… Нет, подождите… — он схватился за голову, потянул себя за жёсткие кудри, будто хотел вместе с ними выдернуть нужные знания.

Старец устало вздохнул.

— Пусть проходит следующий.

— Подождите! Вы же впустили Звягина, депутата нашего! Да его же в девяностые все знали как Ржавого! Он со своими громилами ходил по рынку и заставлял товар ему продавать за полцены. А если кто-то отказывался — они ему разносили всю лавку. Весь город про это знает! Он воровал и убивал! А я даже пачку бумаги из офиса ни разу не вынес. Всегда всё сам честно покупал! Но ему можно, а мне нельзя?

— Он построил три храма, — спокойно ответил старец.

Хотелось сказать ещё многое: про волонтёрство в благотворительных организациях, про регулярную сдачу крови, про безвозмездную помощь нуждающимся... Но вместо этого он опустил голову, посмотрел на стелющееся под ногами облако, напоминающее огромный кусок ваты. Чувствовал на себе безучастный взгляд старца, который всё это время только и ждал, когда он уступит место следующему, и нервно рассмеялся.

— И что? — сквозь смех проговорил он, подняв глаза на старца. — И что теперь? Мне — в ад?

— Ты и в него не верил.

Старец пожал плечами, пригладил бороду, хотя из неё ни одного волоска не выбилось, и медленно проговорил:

— Для тебя есть особое место.

***

Он уже и не помнил, сколько лет провёл, скитаясь по лесам. Изо дня в день он шёл вперёд, и это было единственное, что ему оставалось. Встречая рассветы и провожая закаты, промокая под дождями, подгоняемый ветрами, в сухой зной и непроглядный снегопад.

Он не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды. Останавливался он только тогда, когда ему просто этого хотелось. Садился на землю, гладил её, говорил с ней. Она отвечала ему шелестом травы, проросшей из неё, и журчанием ручьёв, бегущих по ней.

Но чаще он молчал, глядя на небо, которое каждый день было разным, но всегда в нём было что-то прекрасное: безмятежная синева или грозные тучи, яркие звёзды или прикрытое пеленой облаков солнце — на всё он смотрел не отрываясь, восторженно распахнув глаза.

Иногда он вспоминал всех, кто говорил ему, что надо верить, и снисходительно улыбался их неспокойным лицам, всплывавшим в памяти. Пусть верят, если хотят. Пусть нежатся в райских кущах и считают, что всё делали правильно.

А он обрёл покой здесь посреди дикой природы, подчас немилосердной, но чистой и настоящей — и это его рай, за который он был очень благодарен.

Мы плывём к свободе

Третье текстября

Тема: О людях и кораблях

День 1

Я больше не могу держать всё в себе, потому решил вести дневник. Сегодня капитан объявил, что мы поплывём к свободе! Он широко улыбался, оскалив жёлтые зубы, а у меня дыханье перехватило и колени задрожали. Но как же радостно кричала вся команда! И я закричал вместе с ними. Потом хохотал до слёз, обнимаясь со всеми подряд, и не переставал радоваться, даже когда мне сразу в оба уха громко засвистели и я оглох на пару минут.

До самой темноты мы праздновали: играла музыка, звенели бутылки. Пахло ромом, из камбуза ароматно тянуло похлёбкой, но скоро оттуда завоняло гарью. Я залпом выпил большой стакан рома и отплясывал так, что до крови натёр стопы. А потом долго кружилась голова.

Я уснул. Проснулся уже глубокой ночью. Веселье кончилось, и с палубы доносился только громкий храп тех, кто не добрался до своих кают. Я подошёл к самому борту и долго всматривался в темноту.

Вокруг, как и всегда, было мутно, и где‑то там, за пеленой, ждала свобода. Но почему‑то при одной только мысли о ней у меня снова задрожали колени.

День 2

Нас бросало из стороны в сторону. Я хотел выбежать на палубу, но меня загнали в каюту, оставив снаружи только самых крепких мужиков. Несколько раз, когда корабль резко наклонялся, я слетал со своей койки и больно бился то об пол, то об стену. Скрипело и трещало дерево, что‑то постоянно сыпалось на голову.

Сначала было ужасно обидно, что мне не позволили остаться снаружи. Я переживал, что пропущу что‑то важное. Но потом снова подумал о скрывающейся за постоянной мутной пеленой свободе, и меня опять затрясло. Я свернулся клубком, плотно прижав к себе колени, и молился, чтобы всё поскорее успокоилось.

Сегодня мы не добрались, но капитан сказал, что свобода стала ближе. Когда болтанка кончилась, я резко осмелел и, ругая самого себя за трусость, выбрался на палубу, цепляясь за поручни дрожащими пальцами. На палубе опять было весело: все пили, танцевали и кричали, что вот‑вот наступит долгожданная свобода. Я вышел к самому носу корабля. Далеко впереди в мутной пелене всегда была круглая прореха, и сегодня она выглядела совсем по‑другому. Я смотрел туда и улыбался, чувствуя обещанное капитаном приближение свободы.

День 3

Я ведь очень обрадовался, когда всё случилось. День опять начался болтанкой. Нас снова швыряло — сильнее, чем вчера. Всё ходило ходуном. Дерево стонало и визжало, словно от боли.

Потом вдруг всё замерло. Я даже подумал, что время остановилось. А через мгновенье койка, сундуки, стол со всеми вещами на нём полетели вверх. Я не сразу понял, что тоже оторвался от пола. За короткий миг и случилась та самая радость: вот она — свобода и лёгкость. Такая, что я взлетел. А через секунду больно приложился спиной и затылком. Меня прижало к потолку. Все вокруг кричали, срываясь на визг. У меня от удара весь воздух вышибло, поэтому кричать не мог. А потом мир заполнил пронзительный звон, а за ним — страшный грохот, после которого наступила тьма и стало тихо.

День ?

Когда я очнулся, то не был уверен, что жив. Несколько секунд лежал в тёмной тишине, пока она не начала наполняться звуками. А моё тело заполнила боль: трещала голова, ломило руки и ноги, гудела спина, даже дышать больно было. Увидев слабый свет, пробивавшийся сквозь небольшую щель где‑то вдалеке, я пополз к ней. Что‑то щекотало и ужасно мешалось за пазухой. Я не сразу вспомнил, что это дневник, который я прятал ото всех, чтобы не засмеяли.

Больно царапали и кололись щепки, впивавшиеся в ладони. Я дышал ртом, воздух выходил со свистом. Плакал, но продолжал ползти. Щель росла, пока я к ней полз, а вблизи и вовсе оказалась достаточно большой, чтобы в неё пролезть.

Я не сразу понял, что оказался на свободе. Помню, что чуть снова не отключился, когда увидел вокруг груду разломанного дерева и тела погибших товарищей. Первым я наткнулся на капитана. Он лежал боком ко мне с вывернутой рукой, рот был раскрыт, словно он пытался закричать. Я повернул его голову к себе, надеялся, что он ещё жив. Но вторую половину его лица размозжило так, что её просто не было, осталось лишь ужасающее месиво, от которого меня вырвало. Остальные выглядели не лучше. Пахло кровью и ромом из разломившихся бочек.

Тогда ноги сами побежали, понесли меня во тьму, сгустившуюся под чем‑то настолько огромным, что я даже не мог осознать. Я только умолял сам себя не смотреть вверх, чтобы не потерять сознание от того, насколько всё вокруг было гигантским.

Не знаю, какое чувство мне подсказало, что в этой тьме будет безопасно, но, похоже, что оно меня не обмануло. Я смог немного успокоиться и даже не заметил, как уснул. Проснувшись, я сразу стал записывать в дневник события третьего и сегодняшнего дней — просто чтобы было чем занять голову.

День последний

Я уже несколько дней на свободе — без еды, воды и смысла жить дальше. Издалека я видел, что груда щепок, которая когда‑то была нашим кораблём, лежит посреди огромных осколков. Они мне что-то напоминали, но сразу вспомнить не получилось. И я ещё долго смотрел на них, пока не узнал то мутное стекло, что окружало нас всю жизнь на корабле. Ту самую пелену, скрывавшую от нас свободу.

Защищающую нас от свободы.

Сегодня пришли гигантские люди. Я снова побоялся смотреть вверх, поэтому видел только ноги и спустившиеся с неба огромные прутья, что смели обломки корабля вместе с мутными осколками.

Свобода оказалась слишком огромной для нас.

Вечер пятницы и остальная жизнь

Четвёртое текстября

Тема: Вечер пятницы

Опять с петухами вставать на работу. В утренней пробке сигналят машины. Начальник мозг выносит с отчётом. По дороге забыл купить сигареты. Жена позвонила, сказала, что младший проснулся с температурой тридцать восемь и девять. Весь день волновался, не до работы. На нервах сорвался, поругался с коллегой. По дороге домой — вечерняя пробка. В магазине народу — не протолкнуться. Очередь в кассу — как к Мавзолею. Позже, в аптеке, бабка слепыми глазами зачем-то сама очень долго читала с листа, чего ей такого выписал доктор. Взял аспирин для себя и кучу таблеток для младшего. Заплатил за всё это половиной зарплаты. В почтовом ящике — счета за квартиру. Кто-то снова нажёг света и вылил воды в полтора раза больше, чем в прошлом месяце. «Папа, мне завтра в школу надо поделку из листьев», — заявила мне старшая уже почти в полночь. Не выспался, снова пошёл на работу. И так каждый день, пока не наступит…

Вечер пятницы.

А там мы Серёгой закупимся пенным, завалимся вместе в квартиру Валерыча. Закажем три пиццы, включим телевизор, посмотрим футбол. Наших поддержим, орать будем «Го-о-ол!» и потягивать вкусное пенное из запотевших стаканов.

Под капотом машины что-то стучит. Сроки горят, а отчёт не готов. Температура у младшего никак не сбивается. Начальник ругается, говорит, что уволит. Машину вечером отогнал в автосервис. Сказали, что надо смотреть, разбираться, так сразу ничего не понятно. Понятно только, что ремонт выйдет дорого. Поехал домой на автобусе, внутрь которого набилось полгорода. На новых ботинках мне так потоптались, что старые теперь выглядят лучше. Младший всё время ноет и хнычет, жена рядом с ним и тоже рыдает. Мне пришлось делать уроки со старшей — чуть не повесился. А ещё ей сказали переделать поделку, но вспомнила про это она только ночью, когда проснулась, чтоб сходить в туалет. А утром поехал на забитом автобусе, толкаясь локтями и получая в ответ. И так каждый день, пока не наступит…

Вечер пятницы.

А там уже ждут Серёга с Валерычем. Им хорошо, у них нет детей. А Валерыч — в разводе уже пятый год. Мне срочно нужен футбол. И вкусное пиво с куском «деревенской».

Ремонт оказался дороже машины. Начальник порвал мой отчёт и выбросил. Младшему хуже, забрали в больницу. В ванной сорвало кран, нужен новый. В полдень от банка пришло сообщение, что просрочена выплата по ипотеке. В автобусе вечером на спину плюнули. Жена рыдает из-за крана и младшего. В детской оторвался кусок обоев. Счета не оплачены. За поделку — двойка. И за контрольную. И за диктант. Сверлят соседи. Интернет не работает. Бессонница! Насморк! Тревога! Давление!

Когда там уже вечер пятницы?! Вечер пятницы! Вечер пятницы!!!