Коробочка

Глава 1

Коробочка внутри комода задрожала. Сам комод, стоявший в прихожей начал слегка подпрыгивать и стучать ящиками, звеня при этом содержимым – в основном гнутыми гвоздями и перегоревшими лампочками. Павел Иванович сидел на кухне. Опасаясь выдать своего присутствия, он робко смахнул слезы и аккуратно опустил чашку с душистым чаем на блюдце. Комод начинал буйствовать всё сильнее, тогда Павел Иванович грозно уставился на него и хрипло крикнул:

– Хватит!

Тут же он выскочил из-за стола и в два прыжка, точно кузнечик, оказался перед комодом. Комод замер, лишь дребезжание внутри еще немного продолжалось. Павел Иванович стоял в раскорячку со сжатыми кулаками. Он тяжело сопел и водил безумными глазами, всем своим видом источая яростное возбуждение.

– А ну! – взмахнул он кулаком над комодом.

Комод съежился, хлопнул ящиками и затих. Еще некоторое время перекатывались внутри лампочки и прочий хлам. Павел Иванович постоял еще потрясывая кулаком, потом довольно крякнул и, согнувшись как лом, пошаркал в ванную, слегка улыбаясь – он был доволен, что смог пресечь это безобразие. Войдя в ванную, он случайно увидел себя в зеркале, и его улыбка медленно и трагично сползла с лица, тут же его подменяя. Грязному зеркалу с треснутым углом шла седая и клокастая брода Павла Ивановича. Его морщины вокруг тусклых, впалых глаз с воспаленными веками хорошо контрастировали с мыльными разводами на стекле. Крупные борозды на его лбу крепко держались друг за друга и едва виднелись под копной давно не мытых волос. Эта копна волос сидела на голове Павла Ивановича так же не к месту, как и вечно сырая мочалка висевшая над этим зеркалом. Наморщив изрытый кратерами картофельный нос, он брезгливо отвернулся и вышел из комнаты, так и не умывшись. В спальне Павел Иванович натянул поверх изношенных кальсон безразмерные черные брюки, блестящие на коленях, и подвязал их бечевкой. Надел серый, заплатанный на локтях пиджак, поверх израненной сигаретным пеплом майки и вышел из квартиры, по обыкновению, как можно громче хлопнув дверью, чтобы и комод, и это зеркало в ванной знали свое место!

Выскочив на улицу как обычно с видом разъяренным, Павел Иванович неприветливо покосился на пустую урну у подъезда, аккуратные цветочные клумбы вдоль дома и цветущую вишню рядом с ним.

– Бардак! – выплюнул он зло, – бардак!

Сунул руки в карманы пиджака и треугольными шагами бросился в мир как лисица в курятник – пугливо и кровожадно.

Некоторые люди, идущие ему навстречу, торопливо переходили улицу, словно боялись заразиться его непогодой. В основном так делали женщины или юные девушки. Некоторые мужчины напротив, иногда здоровались с ним, но не особо понимали для чего. Их уже не обижало, что он им не отвечает а только фыркает в ответ. Дети Павла Ивановича не боялись, и даже собаки на него не лаяли. Однако, не смотря на собак и детей, человеком Павел Иванович слыл скверным. Он не очень хамил, и даже почти не кидался, но в ответ не улыбался, и слов добрых не бросал. В общем, вид имел мрачный, будто висела над ним серая тучка с холодной моросью.

Каждое утро выходил он в магазин за буханкой серого хлеба и стекляшкой молока. Шел дворами, тропками и закутками, пропрыгивал дорогу не дожидаясь светофора, скалился на машины и исподтишка грозил им кулаком. Дергал дверь магазина, пугая посетителей. Дробил ногой пол отстаивая небольшую очередь. Бросал коротко: «Хлеб! Молоко!» – хлопал деньги о прилавок и был таков. Обратно шел не спеша и неохотно, будто закончил все дела за день. Зажав хлеб и молоко под мышкой: поминутно останавливаясь, Павел Иванович медленно чесал затылок, что-то бормотал и, не отрывая глаз от ботинок своих, шел дальше. Местные коты следовали за ним, вяло виляя хвостами, и уважительно мявкали. Павел Иванович, для виду недовольно, отщипывал мякиш от буханки, и угощал им котов, кормя их с рук. Они благодарно щурились и провожали его ноги до самого подъезда.

Войдя в квартиру, он тихонько ступал мимо комода с видом боязливым. Можно было подумать, что в комоде сладко спит младенец, которого он чается не разбудить. Прикрыв дверь на кухню, Павел Иванович убирал хлеб и молоко в холодильник, опускался в кресло напротив окна и закуривал сигаретку. Лицо его слегка разглаживалось, глаза вновь увлажнялись, он уходил мыслями куда-то далеко, глядя на синеву за окном и старую березку, которая стояла в платье свежих листьев – они окружали её зеленым ореолом, словно нежная стайка птиц решила отдохнуть на голом стволе. Так просиживал он до тех пор, пока комод вновь не начал прыгать и стучать ящиками, звеня при этом содержимым – в основном гнутыми гвоздями и перегоревшими лампочками.

Соседка Павла Ивановича, живущая аккурат под ним, известная в лицо как Галина Николаевна, и за глаза как «Пёрышко», методично долбила в дверь мясистыми кулаками.

– Пусти, негодяй! Пусти душегуб!

Как бывало не раз, подобрав полы халата и оголив полные ноги выше колен, отдуваясь и потея, взлетала она на этаж и замирала у двери Павла Ивановича. Опустив челюсть на подушку подбородка, Пёрышко прислушивалась, прижавшись пухлой щекой к двери, и резко дергала за ручку, трясясь при этом как холодец. Павел Иванович не открывал. Тогда она начинала снова верещать и барабанить в двери, совершенно не имея при этом музыкального слуха.

– Я тебя выселю! Я тебя в отрезвитель! – сокрушалась Пёрышко.

На высокий кашляющий писк Пёрышки, по обыкновению немного приоткрыв дверь, выглядывал нос соседа Павла Ивановича по тамбуру.

– Галина Николаевна, – шептал он, – не умно, не выйдет.

– Да сгинь ты! – отчаянно бросала она и продолжала отстукивать.

– Я вам говорю, иначе нужно к этому делу… тсс… подойдите.

Галина Николаевна насторожилась, но склонила ухо к торчащему из-за двери носу.

– Я подкоп делаю. Я стену ковыряю. Тихо-тихо, мы проникнем, вы главное с умом делайте, Галина Николаевна…

– Тьфу, да сгинь ты, землерой!

В этот момент Павел Иванович резко открыл дверь. Галина Николаевна больно отпрянула спиной к стене со счетчиками, схватившись руками за место, где она полагала было её сердце.

– Тебе чего опять надо? – холодно спросил он. – Ты зачем дверь ломаешь?

Галина Николаевна резко изменившись, закатила глаза и расплылась в слащавой улыбке:

– А чего у вас тут так прыгает, и стучит, а, Павел Иванович? А что это мы с вами так давно чайку не пили?

Пёрышко переливалась с ноги на ногу, жеманничала и, вытянув шею, заглядывала за левое плечо Павла Ивановича.

– Ох, кажется, я сильно ушибла ручку о вашу дверь, пустите, дайте я ее под холодную воду…

Павел Иванович выпятив грудь, шагнул ей навстречу и прошипел:

– Не пушу! Не получишь! Ведьма!

Утром следующего дня, Павел Иванович как обычно пил вкусный чай, вновь вспоминая свою жизнь, погасшие мечты, страсти, старых друзей, и минувшие радости. Он слушал гул своего прошлого; оправдания, чаяния и какофония орущих страхов, в большинстве своем выдуманных. Павел Иванович вновь почувствовал себя мушкой, вошкающейся в паутине уже давно иссохшего паука. Комод тяжело выдохнул и выплюнул верхний левый ящик на пол. Павел Иванович подошел, поднял ящик, и с нежностью посмотрел на деревянную коробочку внутри него, лежащую среди прочего хлама. Коробочка, размером чуть меньше его ладони, обитая синим бархатом, с крышечкой на медных петлях и затвором в форме полумесяца посередине – светила нежным, печально-голубым светом сквозь деревянное свое тельце. Он хотел было взять ее и открыть, он уже протянул к ней руку, но та застыла в воздухе, и через безвольное мгновение повисла вдоль тела. В груди захолодело. Вот же, вот могло случиться что-то хорошее, но он опять испугался и не позволил, как делал это всю свою жизнь. Тоска поднялась к горлу, и забурлила в нем гневом. Павел Иванович схватил ящик, пихнул его в комод, погрозил тому кулаком, рванул клок волос на голове, завыл от боли и заперся в ванной.

Вечером они с Федором сидели на кухне и выпивали. Федор был в гостях у Павла Ивановича впервые, отчего сидел поначалу с видом некоторого недоумения на лице. Он знал о Павле Ивановиче, хоть и жил в другом доме. Местные мужики судачили не хуже старух. Павла Ивановича он встретил утром у магазина, где и был несколько небрежно приглашен им к вечеру в гости. Федор был человеком семейным, и с виду хозяйственным, но слабость к выпивке имел общенародную.

Сидели на кухне у окна. Даль темнела, и солнце медленно скрывалось за домами, в окнах которых тут же загорался свет – глашатай вечернего досуга в маленьких оконцах маленьких людей. Сидели уже не первый час, и успели поговорить. Федора удивляло, что они ни о чем не спорили и ничего друг другу не доказывали. Федор не замечал, но позже вспоминая, осознает, что Павел Иванович не разговаривал о будущем. Не рассуждал о делах житейских, никого не обсуждал. Будто его вовсе не интересовал завтрашний день, словно жил он своими грезами, про которые он, Федор, так ничего и не понял. На столе лежал у них хороший черный хлеб, колбаса и отварная картошка с луком. Федор немного стеснялся Павла Ивановича. Тот говорил о вещах, о которых он никогда и не думал подумать. Лицо Павла Ивановича выражало чувства Федору не привычные. Он понимал, что он здесь, чтобы слушать, но все равно его немного колола зависть. Павел Иванович рассуждал о смыслах, о печали, о погасших стремлениях, разочаровании. О любви и о людях, о доверии и предательствах, как бытовых, так и личностных. О принятии решений, и последствиях. Об отказе от принятия решения, и их всегда печальных последствия.

Когда Павел Иванович замолчал после очередной речи, глаза его уже были размыты под зреющими слезами. Он говорил о том, что слабость душевная в итоге привела его на эту кухню, в пустую и не уютную квартиру. Что сомнения и страх – это самые изощренные палачи, которые пытают тебя до конца, и в конце, ты возможно даже не осознаешь, что твоя мучительная, неопределённая жизнь была такой только из-за них. Федор уже икал к этому времени: облокотившись локтем о стол: в тяжелых муках, он что-то сообразил и хотел это «что-то» сказать, но услышал дребезжание в прихожей. Кухня располагалась как раз напротив. Федор медленно повернул голову в сторону этого звука и замер с удивленным «о» на лице. Павел Иванович ничего не замечая сидел за столом, упершись подбородком в ладонь как мыслитель, глубоко погруженный в свою меланхолию. Комод тем временем дрожал все сильнее на глазах ошеломленного гостя. Федор взял одну из опустевших бутылок со стола, внимательно ее оглядел и поставил обратно, продолжая икать. Комод начал прыгать на месте тряся при этом ящиками, как молодой франт шевелюрой – часто не к месту. Федор облокотился на стол, поднялся и широко раскрыл глаза, вдавив подбородок в шею. В конце концов, не в силах больше сопротивляться, комод выплюнул ящик с коробочкой. Коробочка засияла ледяной синевой и задрожала, как дрожат воробьи на ветках в холодный, пасмурный день. Федор жадно облизнулся, в глазах заплясали пьяные, не хорошие огоньки. Он согнулся, вытянул вперед руки, и тихо подкрался к коробочке. Коробочка замерла точно перед смертью. Павел Иванович опомнился, когда она уже была в руках у Федора. Горечь охватила душу, стоило ему увидеть алчущее лицо Фёдора, и коробочку в лапах этого негодяя. Он почувствовал, как Федор запустил руки ему в грудь и рыщет в ней самое ценное. Павел Иванович захотел подняться, но ноги его были скованы. Руки затряслись, к горлу подошла отчаянная ярость, и тогда он закричал всем своим естеством, так страшно, что даже свет померк. Федор выронил коробочку, пугливо ощетинился, сунул ноги в ботинки и выбежал вон хлопнув дверью. Немного позже, придя в себя, Павел Иванович тяжело поднялся, медленно прошаркал к двери и закрыл ее на все замки. Коробочка лежала на полу рядом с ящиком и, казалось, дышала чистым светом – то ярко, то тускнея. Павел Иванович боялся прикасаться к ней своими грубыми, кривыми пальцами, с пожелтевшими от курева ногтями. Разве может он – ничто, грязь, слякоть человеческая посягать на это сокровище! Павел Иванович даже не думал допустить мысли, что она; чудесная, волшебная, обитая синим бархатом, источающая такой теплый и нежный свет, может сиять только для него, для него одного. Тогда он нарочито брезгливо поднял коробочку, держа ее двумя пальцами, аккуратно положил в ящик, и вставил ящик в комод. Выключив везде свет, и оставшись в полной темноте, он на шатающихся цыпочках прошел в спальню, лег на диван и немедленно провалился в тяжелый и беспокойный сон.

Павел Иванович очнулся на лавке от сильного паровозного гудка. С ужасом осознав, что опоздал, он прижал шляпу к голове, и, схватив чемодан другой рукой, бросился за ним вдоль перрона. Паровоз пыхтел и, набрав скорость, стремился убежать как можно дальше от назойливого пассажира. Павел Иванович бежал уже из последних сил, на спине пиджака расплылось темное пятно от пота, волосы под шляпой взмокли и лезли в глаза. Пот капал с его носа, и горячее дыхание сдувало эти капли в воздухе. Уже давно бежал он по открытому полю вслед за паровозом, до которого казалось, оставалось дотянуться рукой. Но этот последний рывок ему никак не удавался, не хватало сил, совсем капельки. Паровоз гудел. Время от времени из окон выглядывали какие-то люди и смотрели на Павла Ивановича. Лиц он разглядеть не мог, да и не хотел. Помогала шляпа, он натягивал ее на глаза, чтобы спрятаться от них, но тогда лишь чувствовал их раздражение и досаду. Изредка кто-то грозил ему кулаком. Тогда Павел Иванович спотыкался, катился кубарем со своим чемоданом и шляпой, вновь поднимался и снова догонял состав. Чемодан становился тяжелее. Он уже изрядно испачкался, лицо осунулось, руки и ноги исхудали. Павел Иванович заметил, что костюм вырос на нем за это время. На ходу он подобрал кусок веревки зацепившейся за кустик и как мог, одной рукой, подвязал брюки. Чемодан становился тяжелее. Люди, выглядывавшие из окон, перебрались в машинное отделение. Павел Иванович этого не видел, но знал. Опасение его оправдались когда раздался сильный гудок. Из трубы повалил черный дым и паровоз рванул вперед не оставляя Павлу Ивановичу никаких шансов. Он усердно бежал еще много времени. Он думал, что нагонит его на следующей остановке, ведь он же должен сделать остановку? Он бежал, оглядывая по сторонам скудную местность, с выжженной травой. Небо словно целлофан, и солнце за ним мутное пятно. Он вспомнил, что пробегал недавно деревню. Там он видел реку и стога сена. Видел дом, в котором когда-то мечтал жить. Во дворе дома была женщина без лица, вокруг нее бегали дети. Она махала Павлу Ивановичу и прикладывала руки к месту, где должны быть глаза, словно плакала. Чемодан становился тяжелее. Вспомнил, что пробегал через город, и видел там похожего на себя человека за витриной кафе. Этот человек и еще какие-то приятные люди сидели за столом и обсуждали что-то, то и дело, раздаваясь хохотом. Пробегал по парку мимо цветочной аллеи, засаженной фиалками и увядшими орхидеями. Навстречу ему шла пожилая пара. Они были умиротворены, наслаждались садом, держались за руки. Павел Иванович вгляделся в лицо старика и ахнул. Этим стариком был он сам, разве что ухоженный и будто счастливый. Ноги уже давно вязли в песке. Он упал на колени, бросив чемодан, который был уже не в силах держать. Сорвал с себя шляпу, вколотил ее в песок, поднял голову и увидел; прямо перед ним – безымянный крест из погнившего штакета, сбитый ржавыми гвоздями – подует ветер, пройдет еще несколько дождей, и никто и никогда не вспомнит, и не задумается о тебе, в этом пустынном и безлюдном месте, где казалось, никогда не было жизни, только сухой ветер, и злое солнце, и больше ничего.

Встав с кровати с больной головой, он вышел на улицу чтобы подышать. Утро было теплое. Павел Иванович стоял возле подъезда и благодарно вдыхал свежий воздух. На склонившейся ветви вишни копошился шмель в белом цветке. Щебетали воробьи. Пара голубей обошла его кругом, искоса заглядывая в лицо. Чей-то серый кот вяло потерся о его ногу и пошел дальше по тротуару. На заборчике у бордюра он увидел юную девушку. По ее осунувшейся фигуре он понял, что она в печали. Отчего-то ему захотелось утешить её. Павел Иванович опасливо подкрался к ней словно краб. Она вздрогнула, подняла на него голову и замерла. Лицо ее было опухшим, черные потеки от туши блестели на бледных щеках.

– Что с тобой случилось? – прокашлял Павел Иванович, пряча глаза под бровями.

– А вам то что, нечего не случилось. – Ответила она грубо.

– Но ведь ты плачешь.

– Уже не плачу.

Павел Иванович помялся, он не мог придумать, что делать дальше и решил уйти.

– А вы ведь тот чудак, из сто десятой? – остановила его девушка, хлюпнув носом.

– Ты откуда знаешь? – удивился он.

– Пёрышко болтала, она с моей мамой работает.

Павел Иванович насторожился.

–А что болтала?

– Говорит, что вы там что-то прячете.

– Может и прячу, уклончиво ответил он, – а ты чего плакала?

Девушка вздохнула, потёрла рукавом кофты глаза, еще больше размазав тушь, и опять вдохнув, вновь заплакала. Сквозь хлюпанье и всхлипы Павлу Ивановичу удалось понять, что она любит одноклассника Колю, и что он ей часто снится. Коля не замечает ее, потому что она не такая красивая и забавная как Надя, ее лучшая подруга. Что она не любит себя за это, и что жить ей невыносимо. Вот бы она была лучше Нади, красивее, умнее – тогда она бы точно была с Колей.

Девушка перестала всхлипывать и задумалась, насупилась и с мольбой взглянула на Павла Ивановича:

– Скажите, Пёрышко про вас не врет, про то, что вы прячете у себя?

Павел Иванович смутился. Он мельком посмотрел на девушку и кивнул. Её печаль показалась ему искренней, хоть и была наивной. Ему хотелось сделать что-то доброе после кошмаров, что он пережил за последние сутки. Увидеть малейший проблеск светлого. Почувствовать добрый отклик человека. Он подумал, что она обрадуется, узнав, что есть еще чудеса на свете, даже здесь, среди серости.

Но девушка вскочила и схватила его за плечи:

– Дайте мне ее, ну дайте дяденька! Вам-то она зачем, вы уже старый, а мне надо! Мне очень надо!

Слезы лились из ее глаз, рот судорожно кривился, подбородок дрожал. Павел Иванович испугался. Она больно сжимала его худые плечи и, раскачиваясь, кричала на всю улицу.

Он вырвался из ее рук, и побежал вдоль дома своими треугольными шагами. Коря себя за веру в чудеса. Девушка стояла на месте с повисшими руками и зло смотрела ему в след.

Весь день Павел Иванович бродил по окрестностям, голодный и сильно уставший под конец. В каком-то бреду он ходил дорогами неизвестными, глядя себе под ноги, и вся его жизнь вертелась перед глазами. Она вспыхивала яркими пятнами и порой обжигала веки. Лица давно минувших людей преследовали его, прилепляясь к прохожим. Порой он ускорял шаг, порой бежал с одышкой. Реже стоял и смотрел куда-то вдаль, в свое прошлое, которое не оставляло его, наваливалось. В голове гудели голоса его чувств. Они пытались перекричать друг друга, силясь достучаться до него. Зажав уши ладонями, Павел Иванович бежал от них. Бежал, как делал это всю жизнь. Коробочка, проклятая и прекрасная. Он даже не помнил, откуда она взялась. Кажется, она всегда лежала там, в чемодане, который был с ним на протяжении всей жизни, и который он откопал не так давно, в своём шкафу. В этом чемодане была только она. Каждый раз, когда он терялся в бессмыслии, когда серость затягивала его душу в бездонное – она напоминала о себе и ранила. Рана эта затягивалась, но покрывалась тонкой кровоточащей коркой сотканной из слабой борьбы за что-то, что еще может когда-то быть. Павел Иванович решил покончить с этим. Много раз он порывался избавиться от коробочки, но то была мимолетная решимость. В этот раз все было иначе, он знал, в этот раз у него достаточно отчаяния.

Федор сидел в глубокой задумчивости перед тарелкой с горячим супом. На разделочной доске брусочками лежало сало с нежно-розовыми прожилками. В блюдце, в лужице маринада покоился соленый огурчик. Федор налил стопку, и с удовольствием ее выпил не закусывая. В кухню вошла его супруга, держа в пухлых руках милого шпица.

На облаке ее светлых волос, как и у шпица, сидел розовый бантик. Маленькие, черные и добрые глазки спокойно сидели под тонкими дугами бровей. Нос, зажатый щеками, был слегка влажным из-за легкой простуды. Она села напротив мужа за стол и с кротким видом стала слушать:

– Мужик то он вроде нормальный, – сказал Федор, не глядя на жену, словно продолжая мыслить вслух.

– Павел Иванович? – спросила она.

– Вроде обычный, ничего особенного, – продолжал Федор, не глядя на жену, – не хотелось идти к нему.

– К Павлу Ивановичу?

– Да и поговорить с ним особо не о чем. Вот слушаешь его, а он тебе в глаза не смотрит, и говорит и говорит, и тут понимаешь – зазнается. Хотя чему там зазнаваться. Сидел, чуть не плакал, представляешь?

– Павел Иванович то?

– Я уже и так уйти хотел, и сяк, а он все болтает. Жалко мне его, да жалеть не хочется. Тесто какое-то, а с виду грозный!

Федор выпил, слегка поморщился, взглянул на жену и опять поморщился.

– Правильно про него мужики рассказывали.

– Про Павла Ивановича?

– Что выпить с ним полезно для здоровья. Вот выпил, посмотрел на него, послушал, и пошел домой, к жене, а утром на работу, живем ведь? А он там сидит, в окно смотрит. Пропащий он, в общем. Столько живет на свете, а так ничего и не понял.

Федор рассмеялся, покраснел, и полез к жене, согнувшись и вытянув губы. Он обнял ее и шпица, сильно прижав их к себе противно при этом сюсюкая.

– А ты чего тогда сам не свой до сих пор? Какой-то грустный, – спросила жена, поглаживая Федора по руке как собачку, – я думала, что-то случилось там.

Федор помрачнел. Он вспомнил коробочку, как хотел завладеть ею. Словно в ней лежало то, что он потерял, пока шел по своей жизни, и что там лежало гораздо больше, чем он смог бы забрать. В тот вечер, он ощупал пустоту в своей жизни, и доселе неизвестное чувство сжало его сердце.

– Не твое дело! Грустный… – воскликнул он неожиданно.

Федор сел на свое место и зло уставился на жену.

– Опять кремами своими лицо измазала, лучше бы на диету села!

Собачка возмутительно тявкнула.

– Молчать! – крикнул Федор и согнувшись спрятал лицо в ладони, и потрясываясь спрятал в этой темноте свои слезы, и спрятал… спрятался.

Павел Иванов пришел домой поздней ночью. Напился воды из-под крана и, давясь остывшей картошкой оставшейся на столе после застолья, искоса поглядывал на комод. Комод стоял как-то осунувшись. Собранный половик в прихожей подсказал Павлу Ивановичу о том, что тут происходило. Покончив с картошкой и запив ее молоком из бутылки, Павел Иванович постоял возле комода, грозно смотря на него и прислушиваясь. Удовлетворившись тишиной, он погасил свет на кухне и, пройдя в спальню, тихо лег на диван. Из прихожей виновато скрипнуло. Через короткое время, по квартире разносились мерное дыхание, и бормотание спящего, к которым прибавился скребущийся звук. Этот звук доносился из-за стены позади комода. С каждой ночью он был слышен все сильнее. Комод вздрагивал от этого звука, но старался не шуметь.

Человек с носом, сосед Павла Ивановича, чье имя нам неизвестно, сидит на корточках испачкавшийся в известке и пыли. Тихо орудуя стамеской и молотком, он ковыряет стену с безумным усердием. Лица его не разглядеть в полутьме. Да это и не нужно, чтобы вообразить его горящие глаза, искривленную улыбку, его жажду, которую он может утолить, только достигнув своей цели. Знает ли он, что там, за стеной? Знает ли, что с этим делать, если получит? Скорее всего, он не задается этими вопросами. Тихо, в полутьме, он тянется к чему-то прекрасному, пусть и чужому. Он чует это своим носом, чувствует, как это чужое трепещет за стеной, понимает, что это чужое знает о нем, и это еще более распаляет его прожорливую тягу к овладеванию, к присвоению. Наконец-то он сможет дышать, сможет жить и возможно, лишь бы не сглазить, у него появятся мечты. Возможно, он выйдет на улицу, прищурится от солнца, поправит шляпу, и пойдет свободным, и полным радости от того, что наконец-то, гнетущая пустота в его груди разомкнет свою пасть, и выпустит его на волю; к стремлениям, к радостям, к свету. Но вот же, светает за окном! Но как же жаль, ему нужно ложиться спать, ведь в следующую ночь, снова ковырять стену. Возможно завтра, это уже будет с ним, нужно еще немного времени, еще чуть-чуть, и завтра…

Павел Иванович вскрикнул и вырвался из сна благодаря звонку. Звонили в дверь. Он удивился, так как не знал, что звонок работает. Открывать ему стало боязно. Он сильнее вжался в диван, но звонок настойчиво сотрясал воздух в квартире, даже пыль слетела со шкафа. Звук был надрывным, хрипящим, казалось еще немного и он закашляет и выругается. Павел Иванович подкрался к двери и посмотрел в глазок, но тот был сильно замылен снаружи.

– Чего надо! – прокричал он в дверь.

Из-за двери раздался знакомый голос. Он проник Павлу Ивановичу прямо в грудь и сделался теплым как весенний луч солнца на снегу. Павел Иванович щелкнул замком, дрожь от его руки передалась дверной ручки. Он медленно открыл дверь и почувствовал, как подкашиваются ноги. Перед ним стоял его давний друг, Аркадий. Он широко улыбался. Так крепко они обнялись, что трудно было вдохнуть.

– Как это? Как это? – бормотал Павел Иванович, похлопывая друга по спине, – да ты проходи, да не разувайся! Давай на кухню. У меня тут не убрано, я сейчас!

Павел Иванович сгреб со стола посуду в таз и поставил в раковину, где она продолжила звенеть. Намочил тряпку и быстро протер стол, утирая плечом слезы.

Усадил Аркадия в свое кресло, а сам сел напротив него на стул и замер.

– Ну, ты чего как дикий, может, чаю гостя предложишь? Или хоть воды? – рассмеялся Аркадий.

Павел Иванович покраснел, подскочил к плите, хватаясь за чайник, и обжегся, зажигая газ. Аркадий вновь рассмеялся но, спохватившись, вскочил с кресла:

– Чемодан! Забыл в тамбуре.

Он вышел, и вернулся с дорожным чемоданом на колесиках, собрав им половик в прихожей.

– У меня тут гостинцы для тебя, Павлик!

Водрузив чемодан на кресло, и испачкав его землей с колесиков, он быстро начал доставать из него; конфеты, рубашки с бирками, бутылку коньяка со звездочками, домашнюю колбасу, сало, соленья, достал бритву в чехле и сигареты.

– Это все для тебя с женой собрали. – Сказал Аркадий и развел руками глядя на стол, куда сложил все добро. – Все твое! Сигареты импортные, бритва, посмотри, ручка из слоновой кости! А коньяк – это же просто волшебство. Конфеты эти дети мои выбрали, их любимые. Рубашки зарубеж, качество! Жена заграницей на отдыхе купила. Теща салаты для тебя сохранила, очень вкусные: мы их на новый год открываем, представляешь, как тебе повезло, Павлик? А колбаса, конина! Тесть сам сделал. Он как узнал, что я к тебе поеду, забил Лёвку на колбасу и своего лучшего борова – сало сделали. Все для тебя, Павлуша.

Павел Иванович ничего не понимал. Почему дети, супруга, и теща с тестем так постарались для него, он их даже никогда не видел. А Лёвка и боров, ему стало жаль их, жили бы, если бы не он.

– Зачем это, Аркадий? – удивлялся Павел Иванович.

Аркадий опустил глаза, но только было открыл рот, как засвистел чайник.

– Давай чайку попьем, там и поговорим! – оживился он.

Павел Иванович достал из верхнего шкафа свои лучшие чашки, блюдца к ним, и разлил чай, предложив его другу. Аркадий схватил бритву и в каком-то возбуждении стал нарезать колбасу прямо на столе, смеясь при этом как-то принужденно. Разорвал пакет с конфетами и тут же съел пару продолжая смеяться с полным ртом. Громко отхлебывая горячий чай, он ел колбасу, ел конфеты. Предложил Павлу Ивановичу открыть салаты, и пока тот открывал, нарезал и сало той же бритвой.

Павел Иванович смотрел на еще молодое, свежевыбритое лицо Аркадия. На густые ухоженные волосы, уложенные по-модному. На руки с розовыми, чистыми ногтями, впивающимися в кусочки сала. На толстое обручальное кольцо, вмятое в пухлый палец. На заботливо отутюженные брюки и рубашку. Обратил внимание на его туфли, наверное, из хорошей кожи, с прилипшим к подошве фантиком от недавно съеденной конфеты, и в целом на его подтянутую, слегка одутловатую фигуру, угадывающуюся под одеждой. Стало ему немного не по себе. Будто он мышка, в домик которой ворвалась ласка в яркой шубке. Аркадий отправлял в рот колбасу и сало, пережевывая их пухлыми щеками, он жевал слова лоснящимися от жира губами, хлюпал чай и ухмылялся, похлопывая Павла Ивановича по колену. Потом заставил примерить Павла Ивановича рубашки, будто нарочно перепачкав их жирными пальцами. Рубашка была велика на пару размеров. Она повисла на Павле Ивановиче как безысходность. Аркадий словно не замечая этого, лишь фальшиво изумился, хлопнув себя по щекам.

– Ты знаешь, Павлуша, мы с Галей часто о тебе разговариваем. Она вспоминает как ты ухаживал за ней. Помнишь времечко! Как гуляли мы от зари до зари. Ты писал ей стихи тогда, она мне прочитала парочку. Ну, ты, конечно, поэт! – вновь рассмеялся Аркадий, вновь хлопнув Павла Ивановича по колену, зачерпнул ложкой салат из банки и зажевал.

Павлу Ивановичу стало приятно, что Галя хранила его стихи, и досадно, что читала их Аркадию. Понятно, что он муж ее, но ведь то было их таинство. Его молодая страсть, разлитая в строках тех стихотворений, которые он посветил ей, ей одной.

– Жаль, что ты к нам не заезжаешь, Павлуша. У нас две прелестные девочки, и Галя все краше день ото дня. До сих пор не понимаю, как мне так повезло!

Павел Иванович помнил то время, в которое Аркадию так повезло. Он гулял с Галей, он парил над землей от прикосновений к ее рукам. Он помнил, как она смотрела на него – они были влюблены. Помнил, как не смог сказать о своих чувствах, и как она, так и не дождавшись он него тех слов стала гулять с Аркадием.

– Галя хочет тебя познакомить со своей подругой. Тоже одинокая. Тоже не удавшаяся. В целом, приличной наружности, но со странностями, – скривился Аркадий, заталкивая в рот колбасу. – Знаешь, она после одной рюмки начинает чихать! Это так смешно бывает порой. Мы с Галей специально иногда зовем ее на ужин в какой-нибудь праздник, и хохочем, ты бы видел!

Павел Иванович натянул улыбку.

– Ой, а девочки у нас! Одна краше другой. Старшая дочь скоро школу кончит, очевидно, с медалью. Нужно только с директором поговорить, он мой давний товарищ. А вторая, моя радость… в пятый пойдет. Только и лопочет про папу. Ну, я ее, конечно, балую! Мы с Галей с отдыха ей подарки привезли, все ее подруги от зависти полопались: видел бы ты их унылые лица, точно оценил бы!

Аркадий замолк и медленно покрутил головой, брезгливо осматривая кухню Павла Ивановича и украдкой его самого, сидящего напротив совершенно опустошенного, в рубашке, с жирными отпечатками пальцев на груди и воротнике. Аркадий почувствовал, что он словно лебедь, очутился вдруг в болотистой водице с лешими и прочей нечестью, в виде чистых, но застиранных полотенец, сколотых блюдец, и серых стен, и серых занавесок, и серого Павлуши, которого и не сразу тут заметишь. Хорошо хоть он привез что поесть, одна радость, не так постно!

– Ну а с работой у тебя как? – вдруг спросил он, вновь хлопнув Павла Ивановича по колену.

– Да я ведь на пенсии. – Промямлил Павел Иванович, нервно подпрыгнув от этого хлопка. – Как срок подошел, сразу вышел, не мог больше таскать себя туда.

– Мда, понимаю, – выдохнул Аркадий. – Ну а я свой магазинчик держу. Знаешь, не думал, что получится, но вот вышло. Заработок неплохой имею, могу позволить себе жить, и семью содержать, и любовь их заслуженно имею. Начнут чего-то грустить, я их всех в ресторан, и в кино, и мороженное, и вещички. Сам устаю, но эта приятная усталость. Когда тебя обнимают, благодарят – знаешь, жить хочется. А так-то оно, конечно, просто бродить по свету, да спиваться, или скатываться в поиски всех этих смыслов, тьфу! Ну, ты представь, зачем спрашивать себя кто я, или зачем я на этом свете? Я вот у доченьки своей спрашиваю, кто я? Она говорит ты мой папа. А зачем я? Она говорит, чтобы мороженное покупать. Вот и все, Павлуша, чего тут еще думать.

– Ты получается, не для себя живешь, Аркаша? – робко спросил Павел Иванович.

– Как же не для себя? – задумал Аркадий. – Я живу ради своей семьи, даю им радости, а они в ответ меня любят.

– Но разве любят в ответ? – вновь спросил Павел Иванович, смутившись.

– Вот чудак! – Аркадий агрессивно вгрызся в кусок колбасы, медленно пожевал, и вдруг, упал на колени, вцепившись в плечи Павла Ивановича. Он словно прорванная дамба, излил на него то, чем был, видимо, давно переполнен:

– Павлуша! Родной ты мой, прости меня! Такая я гадость! Я ведь всю жизнь считал себя выше тебя, и завидовал тебе страшно. Прости за Галю! Я знал, как ты ее любил, и она тебя еще долго тебя любила. Я стыдил ее за это, да кто он такой? Да что там любить! А сам понимал, и завидовал. Я перед друзьями нашими тебя унижал, и такое это мне доставляло отвращение, но остановиться я не мог! Было страшно, страшно! Душа моя тогда будто загнивала. А девочки мои, я ведь не чувствую от них любви как и от Гали. Я рядом с ними иногда тебя представляю, и думаю, что это на самом деле место твое. И от этого еще горше, еще больше злобы становится. Я тебя неудавшимся назвал, я ведь это по себе больше чувствую. Вот есть у меня Галя, есть девочки, и все остальное есть, но главного в себе я не ощущаю, главного у меня нет, что они могли бы полюбить. У тебя это всегда было, и я вижу что осталось.

Аркадий тяжело поднялся, схватился за лицо и рухнул в кресло совершенно разбитый, словно кто-то бросил осколки в ведро. Тишина заполнила пространство, и наполняемая рыданиями Аркадия, обрушилась на голову Павла Ивановича.

Комод задрожал.

Павел Иванович ошеломленный смотрел на своего давнего друга, который сидел теперь перед ним ничтожный, будто резкий порыв ветра смел свежий снег с обледенелой грязной лужи. Аркадий, в памяти Павла Ивановича всегда недостижимый, несгибаемый. Он был человеком, к которому хотелось стремиться. Живой, заражающий жизнью. Невыносимо больно стало Павлу Ивановичу, сжалось сердце. Он хотел обнять Аркадия, сказать что-то, ободрить, возразить – но что он скажет, если даже для себя у него слов не находится.

Аркадий перестал рыдать, и, подняв голову, засмотрелся на березку за окном, которая несмотря ни на что, безмятежно жила свою жизнь. Но так ли это на самом деле, что мы знаем о ее жизни. Как она переносит холода зимой, как она терпит мелких паразитов, копошащихся под ее корой? Может быть, она всегда спит и не знает, что не одна на этом свете.

– Павлуша, жаль, что ты меня не понимаешь. – Аркадий обратил взгляд, наполненный животной мольбой на Павла Ивановича. – Ты уже, кажется, смирился со своей жизнью. Посмотри, – он окинул взглядом кухню, словно всю жизнь Павла Ивановича, – ты ведь неплохо живешь, если подумать. Нет у тебя этих страстей. Заботиться тебе не о ком, на жизнь тебе хватает, тебе ведь много и не нужно, так? Ты можно сказать счастливый человек! Ничто не трогает твою душу, ведь так?

Павел Иванович не ответил. Он опустил голову, теребя рукава рубашки. Многое трогало его душу, много раз он просыпался среди ночи, и долго сидел с сигаретой у окна, глядя в черное небо и совершенно в нем растворяясь. Он хотел рассказать об этом, но проблемы Аркадия, показались ему важнее собственных.

– Я понимаю, – сокрушался Аркадий, – что мы сами плетем свою судьбу, но только у нас не заложено как у паучков природой, наши паутины не красивые. Что тебе до меня, мне уже не помочь!

– Но чем я могу помочь тебе, Аркадий? – искренне воскликнул Павел Иванович. Живу я, как ты заметил, да и только. А удалась моя жизнь или нет, я не скажу тебе. Я просыпаюсь, хожу тут и ложусь спать.

– Да ведь это и прекрасно! Ведь ты лишен этих бременей жизни, которые многих из нас коснулись; хлопоты, переживания, страсти, горести – все это тебе чуждо, ты счастливый человек! Ну, скажи ты, так ведь это?

– Наверное, Аркаша. Только я до сих пор не понял, что мне чуждо, а чего я просто боюсь. Я ведь так ничего и попробовал.

– Так ведь и жизнь закончится, Павлуша. А коли ты до сих пор не разобрался, то и не твоё это вовсе. Не такая ты натура! Я ведь тебя знаю, это в тебе и притягивало, эта твоя странность. – Он наклонился и ласково погладил Павла Ивановича по колену. – Все у тебя есть, что нужно для спокойной и достойной жизни, а прочее ты выбрось из головы. – Аркадий наклонился еще ниже, взял Павла Ивановича за руку, и, поглаживая ее, и краснея, робко произнес:

– Отдай мне коробочку, Павлуша.

Павел Иванович вздрогнул, вырвал руку из рук Аркадия и удивленно уставился на него. Откуда знает он про коробочку, и что это, все из-за неё! Павел Иванович вскочил, и беспокойно зашагал по кухне, что-то бормоча под нос. «Убирайся!» – хотел воскликнуть он, «Мерзавец!» – хотел воскликнуть он, «Убирайся!» – хотел воскликнуть он.

Аркадий сидел пришибленный, искоса следя за Павлом Ивановичем.

Павел Иванович вспомнил вчерашний вечер, как твёрдо он решил избавиться от коробочки. Он подумал, может, это действительно лучший способ. Может быть им она поможет? Может и Галя будет счастлива.

Аркадий еле дыша, наблюдал за тем как меняется Павел Иванович, его клокастые брови уже не выглядели такими радикальными, на его глаза понемногу наползало смирение.

Павел Иванович продолжая мерить кухню шагами, думал о том, что будет, когда он, наконец, избавится от нее: да и не все ли ему равно, какая от нее радость, только проблемы. За все эти годы он так и не решился ни на что, нет проку тянуть более, хватит, пора. Может к этому дню, к этому часу и было всё задумано?

Аркадий выпрямил спину, раскрыл рот и следил за Павлом Ивановичем круглыми глазами, как ребенок в ожидании подарка. Павел Иванович встал к нему спиной в дверном проеме кухни, и, склонив голову, посмотрел на комод. Он вновь подумал о Гале, о том, как любил ее, и что эта любовь иногда еще его согревала, пусть и печалью.

Аркадий заметил, что с комодом что-то не так. Комод дрожал, и слегка подпрыгивал. Аркадий встал позади Павла Ивановича, тоже слегка дрожа и подпрыгивая. Он убедился, то, что ему нужно, лежит в этом комоде.

Стало очень тихо, как в спектакле, перед интригующей развязкой. Казалось, сейчас упадут декорации, и зажгут свет. Все поймут, что эта сказка все лишь представление. Что в жизни так не бывает. Люди выдохнут, расслабятся, раздадутся благодарные аплодисменты, и актёры пойдут на поклон. Но декорации не упали, неслышно было и аплодисментов. Павел Иванович услышал только свое тихое: «забирай», сказанное им будто во сне, аккуратно, чтобы не проснуться.

Аркадий услышал, и не стал переспрашивать. Он тут же подбежал к комоду, толкнув Павла Ивановича плечом, и дернул нижний ящик – ничего, средний – ничего, верхний правый – ничего, левый не поддался. Напротив, комод резко втянул в себя ящики, и, набычившись, бросился на Аркадия, скрипнув ножками по полу. Аркадий плюхнулся на спину, и пополз к стене вопя и отмахиваясь. Комод еще поскакал по прихожей, стуча ножками будто копытцами, потом встал бочком к двери, стукнулся в нее дважды и, выбив на третий, бросился на улицу вниз по лестнице.

Из-под двери раздались крики. Пёрышко яростно вскочила вместе с нею, словно мячик отскочивший от пола. Она сбросила дверь на площадку, и, влетев в квартиру, коршуном напала на Аркадия. Он не сразу начал отбиваться, видимо еще не придя в себя от увиденного. Пёрышко махала пятернями, злобно рычала и грязно ругалась.

– Я тебя просила только взять с него согласие, ирод! А ты полез туда своими лапами! Что теперь делить?!

Плюнув, она погрозила Павлу Ивановичу кулаком и побежала на улицу надеясь нагнать беглеца.

Аркадий поднялся с пола. Щека его была поцарапана и кровоточила. Он прошел на кухню, непринужденно, но торопливо сложил в чемодан, конфеты, рубашку с биркой, бутылку коньяка со звездочками, домашнюю колбасу, сало, открытые соленья, бритву в чехле и дорогие сигареты. Проходя мимо Павла Ивановича, он остановился, посмотрел на рубашку, висевшую на нем как пакет на ветке дерева, великодушно махнул рукой и был таков.

Павел Иванович постоял еще немного, потом прошел на лестничную площадку, поднял дверь и как мог, притулил ее в проем. Помялся в пустой прихожей, беспомощно озираясь по сторонам. Прошел на кухню, неловко сел в свое кресло, и закрыл глаза.

Он чувствовал, как угасло то последнее, что он так долго прятал и оберегал. Словно сама его жизнь, весь ее свет вдруг погас. Лицо его сжалось как у ребенка, у которого забрали самое дорогое его сокровище. Павел Иванович затрясся беззвучным рыданием, изредка хватая ртом воздух.

Ночь легла на крыши домов, зацепилась за антенны и ветви деревьев. Она испугано жалась от фонарей и фар машин. Тянулась к людям и нехотя уступала слабому огоньку сигареты, зажатой меж губ какого-то человека. Блестела на пивных банках и плясала на цветных вывесках. Она замазала пустые окна, слив их в единый монолит. Она укрыла в себе дрожащий комод, который пугливо перебегал от дерева к дереву. Она спрятала его от чужих глаз и намерений, как и сам комод, прятался в ней от чужих рук.

Пёрышко, шмыгая носом и тяжело дыша, безжалостно резала ночь светом фонаря. Она шарила этим светом по кустам и углам, пугала им котов на заборах и собак под ними. Она искала комод и проклинала Аркадия, проклинала Павла Ивановича и даже ночь, за то, что прятала. В конце концов, она сдалась и, порычав и немного поскулив, угрюмо потащилась домой, продолжая сыпать слабые проклятия куда-то вниз. Дома она плюхнулась на диван перед телевизором, положив живот на колени и взяв маленькое блюдце с большим куском торта начала быстро его кушать, орудуя чайной ложечкой, которую было почти не видно в ее пухлой руке. Кончив есть, она густо рыгнула и покосилась в угол где стоял велотренажер подаренный ей когда-то забытыми друзьями. Она так и не сняла с него пленку. По телевизору показывали красивых людей. Они были в хорошем настроении и о чем-то веселились. Началась реклама, в которой замелькали белые зубы, пышные волосы, роскошные дома и в целом роскошь. Живот Пёрышко жадно заурчал. Яростно нажав на пульт, она выключила телевизор и осталась наедине со своим отражением в нем – угрюмое, злое лицо на холме в халате. Ненависть на саму себя, на свое бессилие переметнулась вновь на Павла Ивановича. Она резко запрокинула голову к потолку, пытаясь пронзить его взглядом. Но там больше не было того, что могло ей помочь. Это бесхозное было ее по праву, считала Пёрышко. Ведь кому как не ей эта штука должна была достаться. Ведь не зря она простаивала под его дверью, не зря прислушивалась ночами, как это что-то постукивает ей по потолку, тянется к ней как росток к солнцу. Она поежилась, обняла себя за плечи и вновь осталась наедине с отражением на экране телевизора – угрюмое и печальное лицо на съежившейся, дрожащей кучке человека. Она захотела поплакать, но это вызвало в ней отвращение. Довольно плакала она в своей жизни. После уроков в школе, в которой ее прозвали «Пёрышком», после смерти родителей, развода, и после того, как взрослая её дочь в обиде, обронила тяжеловесно и неотвратимо слова, что до сих пор лежат на пороге ее дома. Она сдувает с них пыль, и не может предать их забвению. Жизнь её прошла как-то боком, оставив только тень, холодную и не уютную.

Солнце поднялось, и лениво протянуло свои теплые руки. Оно коснулось влажных носов уличных котов, легло на серость многоэтажек и засверкало в их стеклах. Оно щурило глаза людям поднимающих на него свои лица с зажатыми улыбками в уголках губ. Прикоснулось к бутонам яблонь, вишен, и цветкам сиреней. Оно всюду пролилось и затопило. Только беспризорный комод оставался без его ласки, дрожа под тенью сухого тополя где-то за гаражами, стоя в луже талого снега.

Нюра, ворчливая, но добрая старуха смотрела на комод, опершись на метлу. Она выбрала этот участок, самый загаженный во дворе, когда распределяли работу. Субботник был для нее хорошим поводом отдохнуть от семьи. Работать она любила, работа разгоняла в ней кровь и настроение.

– Хороший какой, старинный.

Нюра подошла к комоду и потрогала его рукой.

– Доброе дерево, крепкое.

Она улыбнулась, и продолжила мести падалицу вокруг комода, хитро поглядывая на него.

Комод чуть приосанился от похвалы, он захотел помочь ей и поднял ножку, чтобы она смогла убрать и под ним, но скользнул по гладкому камешку и слегка бухнул.

Нюра захохотала и закружила вокруг него с восторгом бабочки порхающей возле цветка.

– Так и знала! Чувствовала! Вот чудила, что ты тут делаешь? Тебя обижает кто? Ты мне скажи, я его быстро метлой огрею!

Комод сжался и подался к ней.

– Ну что ты, что ты! Не бойся дурачок. – Сказал она, и погладила его по боку. – Ну вот, успокоился, а теперь давай, беги домой.

Комод отпрянул от неё, а потом медленно выдвинул верхний ящик, в котором сияла дрожащая коробочка.

– Дела… – выдохнула Нюра.

Коробочка дрожала и сияла все больше и больше. Комод медленно подошел к Нюре и слегка наклонился, предлагая ей коробочку: прекрасную, обитую синим бархатом, размером чуть меньше ладони. Она сияла так пленительно, так ласково… Нюра не смогла выдержать и отшатнулась, слегка прикрикнув от восторга. Губы ее пересохли, язык пытался их смочить. Мурашки бегали по всему телу, и сердце застучало, словно вновь повстречало первую любовь. Глаза слезились, и не отрывались от сияния коробочки. Грудь ее поднималась все чаще и чаще. Нюра тряхнула головой, и резко захлопнула ящик, облокотившись на комод и тяжело дыша, словно после пробежки, долгой и изнурительной.

– Прости, – прошептала она, – к себе принять не могу, незачем мне. У меня места нету, вон дочка с зятем приехали. Внуков навезли. Эти шалапаи всю душу мне истерзали, ей богу!

Нюра засмеялась, отошла и печально посмотрела на комод.

– Прости, пожалуйста! Все у меня было и многое осталось. Я жизнь прожила хорошую. Я помню радостное детство, помню родителей и свою молодость. Помню начало взрослой жизни со всеми ее тяготами и прелестями. Я любила мужа, и была любима – но теперь это любовь вечная. Детей родили и воспитали по совести. Зла за собой не припомню, да и не принимала ни от кого. Горе помню, конечно, и печали – но все прошло как дым. Не нужно мне чужого… понимаешь?!

Нюра еще раз погладила комод и медленно ушла прочь, под угасающий свет коробочки.

Вечером того же дня, местные мальчишки разобрали комод для своего балагана. Они одобрили хорошие доски и медные ручки. Жаль, что внутри не было ничего ценного, кроме гнутых гвоздей и перегоревших лампочек.

Павел Иванович мерз. Он проснулся от этого холода и лежал глядя на побеленный потолок церкви. Сознание медленно заполняло его голову. Он понял, что не может пошевелится, руки его лежали вдоль тела. Он был мертв, он умер. В открытых дверях стоял какой-то мужик и, обколовшись о дверной косяк смотрел на восходящее утро над крышами сереньких домишек. Павел Иванович вспомнил это место. В детстве его водили в эту церковь устроенную в доме местного священника. Его учили в ней верить в бога, но учился он плохо, и вскоре забросил занятия. Как он умер? Павел Иванович не мог вспомнить. Кажется, вчера он был жив, пил чай и ходил в магазин, и один из котов на улице был с белым пятном на лбу. Или это было позавчера… Или это было в прошлом году? Нет, точно же, вчера он лег спать и подумал о чем-то важном, и луна долго смотрела на его лицо. Или это было не вчера, а в какой-то из дней… Гроб был тесен. Павел Иванович не чувствовал но понимал это. Сколотили наспех и не очень старались. Странно, но паника как и ужас не посетили его. Единственное что ужаснуло Павла Ивановича – пустота и мерзкое малодушие никуда не исчезли, не умерли вмести с ним. Неужели ему не о чем вспомнить, перед тем как этот мужик не повернется и не возьмется за гвозди с молотком? Крышка гроба лежала где-то рядом. Павел Иванович не знал этого, но чувствовал. С улицы кто-то заговорил с мужиком, были женский голос и мужской. Голоса были старыми, и потом еще один детский. Первые удрученными, второй любопытным. Голос мужика же был насмешливым, даже злым. Голоса удалились и загуляли где-то там, где его, Павла Ивановича, уже никогда не будет. Это была деревня где вырос. Знакомый воздух стоял за дверями этой церкви, знакомое солнце поднималось сейчас на горизонте, и горизонт этот тоже был его знакомым. Но все это осталось далеко позади, и больше никогда не будет в его жизни. Ни птиц, ни запаха сирени, ни утренней свежести, и ни её россы. Всё что было в его жизни просто так, по праву рождения он не ценил, отвергал, боялся. Как бы хотелось ему сейчас вскочить, дать по морде эту нахалу в дверях, выбежать на свет и прорезать слегка морозный воздух своим горячим криком, обдать его паром из своего молчаливого рта. Как бы хотел он догнать тех людей, босиком, по земле, и побежать куда-то вдаль проселочной дороги вместе с этим мальчиком наперегонки. Но никуда он не побежит, никто не придет с ним попрощаться, и ничего уже не будет сделано, как и раньше ничего не было в его трусливой жизни где-то в пыли города,среди копошащихся страхов и сомнений. Мужик плюнул за порог церкви, презрительно растоптав плевок на молодой траве чистеньким, видно не ношенным сапогом, резко развернулся и вошел внутрь. Павел Иванович встретился с ним взглядом, когда тот, застыв на мгновение с крышкой в руках посмотрел на его лицо. В этом презрительном взгляде он лишь на миг увидел сожаление, лишь на миг. Ничего удивительного, с самого начала он знал кем был этот человек заколачивающий последний гвоздь в крышку его гроба – это был он сам, как и всегда.