Конец недели. Трудная пятница

Часть 1. История

Пятница – конец суматошной недели и сам по себе сложный день. Сегодня у Сони две пары: история и введение в специальность. Социальный колледж Ульяновска, первый курс – на учителя младших классов. Поехали!

Глава 1. История

Историк опоздал на полчаса. Он зашёл в аудиторию в спешке. Все встали, приветствуя учителя. Аудитория была большая, 709, рассчитанная на две группы. Но человек было не так уж и много, хотя собрались все "учителя" потока.

– Вы провинились. Как вы написали контрольную? Отбились от рук!

В руке у него была тонкая, жёсткая палка, дубинка. Он постукивал ею по своей руке.

– Будем писать новую контрольную? Или будем стрелять? – шлепок, шлепок, шлепок…

Соня тревожно наблюдала за каждым движением его руки. Историк постукивал дубинкой горделиво и показушно, но с каждым новым ударом Соня невольно замирала и сжималась.

Она к своим семнадцати годам уже сильно насмотрелась на драки, побои и прочее. Слава Богу, не в своей собственной жизни, но через триллеры, боевики и криминал. В сериалах и кино токсичное поведение наравне с насилием давно стали привычным делом.

Всего этого было даже более, чем достаточно, чтобы в реальной жизни её попеременно тошнило и раздражало подобное. Или, как сейчас, – заставляло вздрагивать. В голове тут же всплывали все подходящие по сценам сюжеты фильмов, и Соне становилось до трясучки жутко. Насмотрелась, на свою беду!

А угрожающие шлепки тем временем раздавались прямо перед носом. Они звучали пронзительно и настойчиво ранили Сонины перепонки в скребущей сердце до самого его донышка тишине. Что-то из рода гипноза происходило с её слухом, менталкой и телом – глухие звуки палки прегнусно искажались.

Прямо сейчас все злодеи-агрессоры воплощались в одном историке, и все жертвы – в самой Соне. Тем более что стояла она точно перед историком напротив.

– Садитесь, – наконец сказал Сергеев, прекратив "пытку", и все сели.

Он бросил опасную палку на свой стол. Соня испуганным взглядом проследила её недолгий полёт и жёсткое падение. И вздрогнула, словно дубинка таки пришлась прямо ей по хребту.

А историк был доволен своими действиями и произведённым на учеников эффектом. Он тут же продолжил тираду:

– Слушайте сюда и отвечайте: на следующей неделе будут спортивные состязания, зарница. Будете участвовать?

– А что там будет? – донеслось с дальних концов несмелое.

– Испытания на выносливость.

Историк принялся расхаживать туда-сюда вдоль электронной и обычной доски, как по подиуму:

– Бег три километра в защитном костюме с противогазом, ходьба на лыжах, плавание, подвижные и спортивные игры… упражнения, гимнастика. И прочие физические прелести. "ПД"шки* вот участвуют, а вы – финики!

(* Группа "ПД" – правоохранители.)

"Должно быть, его речь была призвана произвести на нас впечатление…" – подумала Соня, вздыхая.

Она сидела за первой партой, и пар Сергеев выпускал прямо перед ней. Благо, повыше её головы. Но его энергетическое поле всё-таки било в её поле, и она старалась не смотреть на него.

Поднимая голову и глаза, Соня разочаровывалась всякий раз. Смотреть ей тут было не на что: насмотрелась уже с начала года. Второй семестр пошёл, и, знаете, надоело: приелось, пресытилось… надоело.

Кроме раздражения этот настоятельный призыв к делу не вызывал в Соне ничего. Раздражение с примесью приятного, как горечь трав и пряности, которые люди время от времени едят вместо сладостей… И почему это стало синонимом для уроков истории Сергеева?

Историк был, с одной стороны, достаточно молодой, чтобы нравиться студенткам до и около двадцати… А с другой – предостаточно уже поживший, чтобы пугать своих учеников всяческими "реальными историями" из собственной обильной жизни. И этим самым ему удавалось завлекать в свой фан-клуб даже клёвых ребят, парней-не-промахов.

В общем, было ему тридцать два года. Но хочется добавить, что не от роду, а будто бы наоборот, как от смерти.

Историк вообще был человек кругом противоречивый. Простой и адекватный для "зашкварного", слишком странный – для нормального, – а уж тем более не только человека, но именно учителя.

Интонация в момент той речи была у него интересная: соответствующая, с ехидным и едким укором. Неприятное чувство рождалось под действием с нею сказанных слов историка.

Соня искренне не понимала и продолжала задаваться вопросом: "Почему?"

Почему учителя должны, по его, Сергеева, мнению и наставлениям, бежать в противогазах, на лыжах, стрелять, и ещё что? Почему он спрашивает с них и ждёт того же, что должны уметь одни правоохранители? При чём вообще здесь воспитатели детсада и педагоги начальных классов?! Где связь?

Что-нибудь, что Соня упускает из виду – что это, где это?

Почему историк так навязчив, в конце концов! При одних его словах, близких по смыслу с "мы с вами сможем пострелять", у Сони скоро глаз станет дёргаться нервным тиком. Сколько же можно!

"Редкая лекция Сергеева проходила без весёлых историй про насилие, сексуальных тем во всяческих их видах, проблем и детального негатива из реальной жизни. Этот оттенок сурового налёта он показательно вёл из истории прошлого в жизнь нынешнюю, повседневную, сопоставляя события из лекций нашей программы с ситуациями, случавшимися с ним самим в юности, годы ранее и на днях.

Зачастую он, как неутомимый, увлечённый разговором собеседник, рассказывал к каждому факту мировой истории истории свои собственные. И исторические факты служили для него лишь только триггером, пускающим ход собственных изъяснений", – сама себе, для облегчения, строчила Соня в свою тетрадь карандашом, да почерком поменьше. Так, что потом и не прикопаешься, можно будет стереть…

Он переходил грань, как для Сони. И не то, что бы историк использовал живые примеры для наглядности. Он шёл в дебри жизни, увлекаясь поводами, которые предоставляла ему собственная дисциплина. Он почти что не вёл сам предмет "история".

Сергеев был историк, БЖДшник* и, в общем, всевозможно связан с правоохранителями, медициной, археологией… Да в целом специфичными сферами жизни. Всё это, вся его жизнь и опыт накладывали на него свой отпечаток, считать который удавалось буквально с полутона его манеры подачи материала. И удавалось это любому человеку другого склада ума, – вот как нашей светлой Соне.

(* БЖД – безопасность жизнедеятельности, то же привычное всем ОБЖ.)

– Я пришёл к ним в церковь со своей свечкой, большущую такую свечу поставил. Ко мне подошёл местный батюшка и знаете, что сказал? Батюшка мне сказал: "Эти приносные свечки не из храма здесь не работают". И выбросил мою свечку, – Сергеев улыбнулся и тут же коротко рассмеялся.

Вышло, как для Сони, уж больно нервно.

Соня в ответ этому жала губы и ёжилась, а историк продолжал:

– Почему я не могу крестить ребёнка у себя дома? Святая вода, она и вне храма святая, ну, по логике, так? Берёшь святую воду, набираешь у себя дома ванну, купаешься… Ну, там определённый нужен ритуал. Но вообще почему нет? Я могу крестить себя сам, дома.

Соня хлопала глазами над тетрадью. Мысли такого рода как искренне верующую – в то, что Бог есть – очень её смущали. И почему такое вообще приходит историку в голову, беспокоит его? К чему ведут эти суждения про церковь?

Понятно же, что с такой логикой церковь, выходит, и не нужна, не особое вовсе место, а, так!

Что церковь – место на Земле, как и твой собственный дом, и твоя ванная – Соня сама понимала это. Но, в отличие от преподавателя, никаких противоречий у неё это не вызывало, и уже давно. Для неё вопрос этот был решённый: у церкви есть свои особенности и церковь как организация и как место – она нужна. И это стоит вне сомнений.

А уж каждый верующий, как и любой другой человек, выбирает сам, ходить ли ему туда или нет. Но есть точно предусмотренный путь: молиться в церкви, ходить на службу, креститься – в церкви… А если и не хочешь – так кто же тебя заставляет? Нет здесь ничего подобного, никакого принуждения.

Соня сама знала, что могла бы и должна бы больше ходить в церковь. Пускай даже для этого душевно полного, чистого состояния и благоговения перед высшим началом, после которого будто преображаешься и напитываешься силой.

"Надо чаще там быть!" – подумала она про себя. Да кто же делает всё идеально?

"Всё нормально, и так тоже хорошо можно жить и верить. А уж если так это необходимо и важно – в церкви быть регулярно – то мне просто есть, над чем работать", – думала она.

И потому искренне не понимала сомнения, озвучиваемые вслух, во всеуслышание взрослым Сергеевым!

У Сони папа тоже иногда спрашивал, казалось бы, очевидные вещи. Но здесь тема была ещё и тонкая: нежная, горячая для сердца. И Соня ощущала, что историк тронул её как-то слишком уж небрежно и неосторожно – неуважительно. С каким-то пренебрежением звучала его речь.

– А венчание? – не унимался педагог Сергеев. – Один ритуал стоит до десяти тысяч. А вся процедура – полноценно, с фатой, платьем, костюмом нарядным – под шестьдесят тысяч стоит! И куда, на что церкви все эти деньги? Просто поклясться паре людей при свидетеле, что они теперь муж и жена. Обещание, что они будут вместе, которое скрепит Господь Бог. А наедине? Если то же самое сделать не в церкви, то Бог, Всевышний, не увидит?

Все в аудитории молчали. Историк продолжал монолог:

– То есть как грехи: взятки брать, в туалете ср*ть, тужиться и вытирать жопу – Он видит. А как двое любящих людей образуют брачный союз – Он не видит?

У Сони расширились глаза, она тревожно прислушивалась к словам Сергеева.

"Нет, Боже, это уже перебор, это слишком! Как много он на себя берёт!" – испуганно, с долей действительной богобоязни думала она в те мгновения.

– Дорога в ад мне обеспечена, – закончил развитие этой темы историк, как бы сам себя успокаивая. – Вы все здесь попадёте в ад.

Взять сильную тему религии и свести всё так неприятно и мерзко к такому завершению… Соне не было весело. Соня в самом деле переживала душевные муки и мысленно, как умела, своими словами молилась Богу.

Она не хотела в ад, искренне! Ей было жаль, что для Сергеева религия и вера были смешным делом. Вместе с тем, она чувствовала укол совести, что светлое начало в её глазах только что было так помарано. Она старалась очиститься от только что услышанного.

Но слова Сергеева, напротив, особенно сильно вертелись на подкорке её сознания. Он не говорил это настолько уж навязчиво, скорее, искренне делился своим рассуждением. И, может быть, именно поэтому его небрежные, глупые слова не выходили теперь из её головы. И Сонин лоб неприятно болел.

"Знали бы мои подружки, что я чувствовала тогда! Когда у всех всё было в порядке, и они обе привычно занимались своими делами. Они улыбались и смеялись, не обращая внимания на мои чувства", – горько, со слёзной ноткой подумала Соня, находясь под впечатлением от своей первой пятничной пары.

Часть 2. ВВС

В кабинете на месте учителя сидела незнакомая девушка с пышными формами, молодая на вид. Соня и её подруга-староста решили, что эту пару она заменяет Глафиру Ильиничну.

Отношение к ней с самого порога было соответствующее: уважительное. Соня с Риммой устроились за первой партой первого ряда. Римма подняла всех, когда прозвенел звонок, чтобы поприветствовать педагога.

Но девушка возразила, что ещё не начало пары и она не их учитель. Мол, зачем это они вообще встали. Все сели, и ребята за спиной Риммы повозмущались на неё за ложную тревогу.

Сидели несколько минут, занимаясь своими делами. Соня стала разглядывать незнакомку: пышная девушка была с красивым, модным макияжем. Она что-то делала в телефоне, но нужного результата у неё никак не получалось.

Соня заботилась о её беспокойстве и хотела помочь: она стала поглядывать в сторону подруги, не решаясь самой отвлечь учительницу. Незнакомка не просила помощи, но наверняка в ней нуждалась. Соня подумала, что у неё, наверное, не включается презентация, – какие-то проблемы с переносом её на компьютер.

Соня сомневалась, верны ли её догадки, и тихо наблюдала за незнакомкой. Девушка же тщетно пыталась решить свою задачу. Наконец из троих заговорила первой Римма:

– Вы учитель?

– Да, будущий, я на четвёртом курсе, – ответила незнакомка. Довольно равнодушно и холодно, с уставшей манерой, как будто бы объясняла это сотый раз на дню.

Соня с Риммой обе приняли к сведению – и ровным счётом ничего нового больше не происходило.

Но вот зашла Глафира Ильинична. Как светоч, твердыня истинного света и доброты: великодушная и вместе с тем полная простоты и элегантности. Простым языком выражаясь, Глафира Ильинична была молодая, женственная и приятная учитель. Аккуратная, кроткая и строгая; привлекательная блондинка с безукоризненным стилем.

Она подошла прямиком к столу и девушке, назвав её Машей, и тоже попыталась помочь.

Глафира Ильинична не очень переживала. Зато Маша видимо суетилась, и у неё по-прежнему ничего не получалось. Тогда Глафира Ильинична сказала перейти в соседний кабинет.

Все собрались и заняли 701-й. Соня с Риммой, разумеется, сели к учителю ближе всех. И тут же всё наладилось: скоро включили нужный файл, всё решили с проектором, и можно было приступать.

Глафира Ильинична объявила своим спокойным, но чуть хрипловатым (издержки профессии) голосом:

– Сегодня Мария проведёт для вас интерактивную игру.

И в этот самый миг поразительно, как скоро Маша с четвёртого курса преобразилась. Сложив кисти рук вместе, она заняла прямую, дающую позу. В глазах засветилось участие, голос и жесты пошли в работу в особенной манере, как для театральной роли. Она стала учителем младших классов.

Но Соню смущало одно обстоятельство: ведь у неё в аудитории сидели первокурсники шестнадцати лет, а никак не начальная школа.

Но Мария была уверена в этой роли, а Глафира Ильинична и вовсе не теряла своего спокойствия. Она была умиротворена и не напрягалась, как будто, ни мускулом. Всё в ней было естественной манерой. Пускай улыбка была необычной, напоминала очень Джоконду; но это, Соня думала, только ей так казалось.

Другие привыкли. Ей, Глафире Ильиничне, шла, конечно, её улыбка. Да и в самом деле, как она могла улыбаться иначе, и для чего? Она была в своей привычной среде, и всё происходящее – в прямой зоне её доброго контроля.

– Ребята, сегодня наш урок посвящён теме воды, – тем временем начала учитель Маша. – Что вы уже знаете о воде?

– Вода… Мы знаем… – послышалось с разных сторон несколько неуверенных голосов.

– По руке, пожалуйста! Да, – Мария вытянула свою руку, подобно балерине. Она вообще на неё удивительно походила в своей кофточке и юбке, хотя юбка, разумеется, вовсе не была пачкой, а, скорее, официально-деловой. Но всё же глянцевой и модной – юбкой серого цвета, довольно грязного и тёмного, с блеском. В общем, как полагается учителю, но с ноткой собственного вкуса.

Перчинкой же моды действительно служил её приятнейший макияж на лице: присутствовали розовые блёстки и, вероятно, что-нибудь ещё чуть более особенное, чем Сонина повседневность, что красило Машины щёки и выделяло глаза, давая им большую выразительность. Также выделялись и пухлые губы, подчёркнутые очень хорошего тона помадой, в подходящей к образу гамме.

Соня, к сожалению, до сих пор не смыслила в оттенках настолько, насколько её мог цеплять этот образ. Её собственный макияж был от "А" до "Я" прост: брови чуть ярче, тон лица поровнее, на губы помаду, одну и ту же весь год. Главное, что можно поярче её нанести – и всё, лицо заиграло! Да волосы как-нибудь этак если уложить – что-нибудь даже и попроще, хотя бы и распущенные. Важна чистота, важны улыбка и глаза.

Словом, Соня приметила и хорошо, что Маша принарядилась сегодня на славу.

Силуэт же и фигура Марии говорили Соне о её возможной хорошей растяжке. Соня по опыту знала, что определённый тип полных девушек имеет настолько хорошую гибкость, что с неожиданной лёгкостью садится на шпагат, делает мостик и колесо, которого и сама Соня делать не может. Этот же тип девушек имеет и плавность в движениях, и, порой, саму грацию, красоту в выражениях тела, жестах. Чего, правда, ожидать от толстушек можно и редко, и часто, как-нибудь через одну. И что в таком случае, когда всё в ней одной так удачно сложилось, то любая другая, и худенькая девушка тоже может ей позавидовать.

В колледже, например, имелась своя звезда – Ирина Одуванчикова, также всецело удовлетворявшая критериям этого милого типажа девушки. В первое мгновенье, признаться, Соня даже сравнила их: человек был другой, но так похожий на местную вокальную диву! И по этой-то приятной ассоциации она особенно присматривалась к Марии. Искала в ней сходства с уже знакомой творческой активисткой и солнечным лучиком, классно певшей хорошие по содержанию песни. Внешне – много сходств нашла.

Но что же ребята, будущие учителя, знали о воде?

– У воды есть три агрегатных состояния: жидкое, твёрдое, газообразное, – отвечала староста.

– Очень хорошо! Какие примеры этих состояний воды вы можете назвать? По руке, пожалуйста.

– Ну, собственно, сама вода, лёд – твёрдое и… и пар, – донеслось от Аси за предпредпоследней партой.

– Правильно; хорошо; молодцы, ребята. Тема нашего урока: "Агрегатные состояния воды". Как мы можем определить цель нашего занятия? О чём оно, что мы должны с вами сегодня узнать? – вопрошала Мария назидательно, поставленным учительским голосом.

Казалось, её лицо – в особенности щёки, рот и губы – всё время вытянуто буковкой "О":

"ВОт так, ребятушки, детушки мои. ВОт так, голубчики мои вы хОрОшие!"

Последовало короткое молчание.

– Ну, как вода принимает различные виды, какие условия изменения её формы… как она превращается в лёд, при какой температуре кипит…

– Хорошо, то есть, как проявляются агрегатные состояния воды, так?

Маша, не дожидаясь ответа, продолжала урок. Помучалась с переключением слайдов, тыкая и водя пальцем по доске. И, наконец, получила из рук Глафиры Ильиничны стилус. Молодая учительница с горем пополам переключила слайд на электронной доске и вывела новый.

Но что-то всё не клеилось: какая-то ошибка высвечивалась в окошке браузера, не подпуская к продолжению урока. Маша пыталась справиться сама, просила Яковлеву: то сдвинуть чуть вверх, то обратно – чуть вниз, то закрыть вверху, нажав на крестик. И кто-то из группы тоже просил, потому что на месте прошлого объявления скоро выскочило новое, точно такое же. В общем, как-то не ладилось сегодня у Маши с уроком.

Но Глафира Ильинична сидела спокойно, по-прежнему, и так и не вела даже бровью.

В конце концов, ребусы показались и стали вполне читаемы. Кроме первого, верхнего, который всё ещё крыло то надоедливое объявление сайта. Римма сказала, что ребус не разобрать, и позади Сони Анжела подтвердила это. Маша попыталась убрать объявление, нажав на крестик, – но у неё почему-то ничего не вышло.

Глафира Ильинична даже не пыталась помочь с этим: она только сказала, что "оно не закрывается". И тогда уже пришлось продолжать урок так, как есть.

Римма поняла не только третий ребус, но и каким-то чудом разглядела самый первый, пускай и крупно перекрытый объявлением. Соня разгадала один из них и была очень этому рада. Отвечали и другие.

Урок на паре продолжался.

– Сейчас мы проведём игру. Мне нужно три желающих выйти к доске: они распределят картинки с примерами – к каким именно состояниям воды каждая из них относится.

– Я хочу, можно я? – донеслось сзади, от Анжелы.

Она перевелась из другого колледжа, где была на юриспруденции, в группу Сони где-то в конце ноября. Но всё ещё настойчиво продолжала называть себя новенькой, как бы в шутку. Лицо её было приятно в чертах, но отчего-то постоянно сильно помято… Не в обиду одногруппнице, у Сони в голове всегда всплывала фраза о "разбитных бабищах", которые только и делают, что пьют по баням да с мужиками гуляют.

Анжела в принципе такой не была, но её лицо говорило о ней, к сожалению, именно это. Кожа шла буграми, под глазами танцевали, взявшись под жёлты рученьки, синяки и отёки. И никакой макияж, увы, не мог закрасить этот недостаток.

Но Анжела оставалась уверенной в себе и бойкой, несмотря ни на что. И это-то искренне удивляло Соню. В общем, Соня питала к ней весьма и весьма двусмысленные чувства: ей Анжела и нравилась, и не нравилась. Одного только быть никак не могло: Соня ну никак не могла стать к Анжеле равнодушной.

Итак, Анжела рвалась на передовую.

Но учитель Маша не взяла Анжелу к доске. Она вызвала двух других девочек из разных краёв класса и из центра вызвала Макара. Тем более, что Макар был один мальчик на паре и сам хотел пойти. А Анжела сидела рядом с ним и проводила его растерянным взглядом. Руку она не опускала до последнего, продолжая жалобно смотреть на педагога, – пускай та вовсе не обращала на неё внимания. Учитель Маша группировала трёх избранных ею добровольцев.

Соня наблюдала за всем этим краем глаза и ждала, что будет дальше. Мария передала вручённый ей Глафирой Ильиничной стилус для интерактивной доски своим ученикам – третьему поколению педагогов.

С заданием ребята хорошо справились, что неудивительно: не младшая же они школа! Да к тому же, такие игры даже на памяти Сони, часто пропускавшей занятия, были несколько раз. Обычно учителя старших курсов проводили их без особого повода – для собственной практики.

– Хорошо; молодцы, ребята. А как можно использовать эти знания в жизни? Как используются состояния воды в быту?

– Лёд в напитках, делать лимонады. Просто вода, чтобы пить.

– Кипячение воды.

– Пар в утюге, гладить, да? Паровые машины, приготовление напитков, то есть лимонадов различных, – повторила учительница Мария, точь-в-точь за Риммой.

Ребята, вроде, были к ней достаточно благосклонны, но Соня отмечала мелкие недочёты… А потом уже смирялась с ними: всё-таки как можно быть в чём-то идеальным? Может быть, и другие, кто-нибудь ещё из группы, испытывали подобное?.. Соне хотелось бы это знать, но не настолько сильно, чтобы оглядываться и шептаться с кем-то прямо перед молодой практиканткой.

– Итак, подведём итоги. Сегодня мы с вами узнали новую, полезную информацию: какие бывают агрегатные состояния у воды.

Соня вздыхала: "Много повторений – волнуется Маша, наверное. Да и тема такая: ну что ещё толком-то тут расскажешь? Да на уровне ещё начальной школы… Тьфу! Прости, Господи!"

– А теперь, перед тем как мы, ребята, закончим наш урок и я вас отпущу, оцените свою работу на уроке. Насколько вы сегодня довольны своей работой на нашем занятии? Покажите "фиксика", если довольны.

Соня и многие оживились, заулыбались.

– Ладошку, если что-то не сделали, не были достаточно активны и остались в чём-то собой недовольны.

Соня повертелась по сторонам в поисках тех, кто решил остаться "недовольным собой", и, как неудивительно! – никого не обнаружила. Хотя проигнорировали практикантку и всё это небольшое занятие, разумеется, подавляющее большинство ребят.

"Сидеть на парах в телефонах, вероятно, было смыслом их жизни", – подумывала немилостиво Соня, когда только представляла, насколько же тяжко… насколько тяжело! быть на месте педагога в этом самом колледже. И даже учить таких вот "будущих учителей". Да себя дурно даже представить на этом месте!

– Треугольник, – учитель Мария сложила свои пухлые гибкие пальцы, – если совсем собой недовольны и ничего не сделали! – и её интонация весомо укорила детишек.

И, главное, удивительно было то, что взрослая девушка Маша действительно ждала в ответ знаков как минимум от большинства группы первокурсников. От тех, кого, Соне казалось, никогда и ничто не интересовало в учёбе.

Ребята нехотя, но, кажется, потихоньку стали делать знаки руками, как бы потягиваясь после пробуждения ото сна. "Фиксиков" в основном, хотя правда участвовали в уроке считанные единицы.

– Всем спасибо, урок окончен; все свободны, – сказала наконец Мария.

– Спасибо, Маша, – сказала Глафира Ильинична.

Вот и закончилось. Соня вновь заострила внимание: Маша вышла из образа и стала вновь самой собой, немного неуклюжей, смущённой.

– Я скажу тебе позже, когда можно будет узнать результаты, или напишу в "ВКонтакте" и назначу день обсуждения.

– А можно сейчас узнать, когда приходить?

– Хорошо, давай, – сказала Яковлева и посмотрела в свою тетрадь с расписанием пар. – Я могу во вторник после четвёртой пары и в четверг после третьей, – она провела по писанным разборчиво, от руки, строчкам своим белым твёрдым пальцем и остановилась на конце той недели. Тут только Соня заметила на мягкой руке её чуть женские деловые часы. – Приходи там ко мне в 504-й, и всё обсудим.

– Хорошо.

"Маша как-то быстро собралась и, даже не прощаясь с нами, своими учениками, и не оборачиваясь, – отметила Соня про себя, – торопливо пошла прочь".

Впечатление осталось неоднозначное.

Только Маша вышла из аудитории, Глафира Ильинична обратилась к группе:

– Ну, как, ребята? Вы посмотрели: Маша провела вам урок. Потом и вы будете на её месте. Давайте разберём ошибки.

Соня внутренне опасалась этого заключения. И, о ужас, обсуждение началось: начала первой Римма, как раз под левым боком, где глухо стучало сердце Сони:

– Вообще она не сказала точно, откуда, за счёт чего появляются разные агрегатные состояния и какие именно у воды есть агрегатные состояния. Это мы сами рассказали, она только повторила. Ничего нового мы так и не узнали, – оттараторив, как по листку зачитав, в конце Римма замялась, растерянно подбирая слова. Теперь она явно понимала, что сболтнула много лишнего, и уже раскаивалась, чувствуя себя виноватой в таком диком, с пулемётно чётким компроматом нападении на старшую коллегу.

– Так, хорошо, а ещё?

– Она меня не пригласила к доске во время интерактивной игры! – Именно в такой форме проговорила Анжела, с игривой претензией на обиженного ребёнка. – Хотя я сказала, что хочу, и тянула руку, как надо.

Ах, ай-я-яй, а она "тянула руку, как надо"! Для Сони это прозвучало максимально дико. Вообще всё в таком тоне для Сони крепко попахивало пассивной агрессией и попросту подвохом.

– Ещё?

– Она не дала мне выйти и проявить себя, – вновь плаксиво добавила Анжела. Причём её неровное лицо – с большими от отёков, оттопыренными и точно скверно приклеенными на начальный слой кожи, дурно-силиконовыми щеками – неприятно скорчилось. Словно мёртвая, поломанная маска… (На этой навязчивой, открыто эгоистичной фразе Соня не удержалась и посмотрела-таки прямо на неё.)

Глафира Ильинична неловко улыбалась.

Если Соня и улыбалась, то только болезненно. Ей хотелось закрыть лицо рукой в состоянии абсолютного испанского стыда.

"Сдали. Учителя будущие свою же, учителя, сдали учителю. Браво! Вот так и проверка. Вот это я понимаю! Попались, голубчики!.. Крысиная мерзость в кубе, вот что это такое!"

— Ну, ребята. Теперь вы и сами понимаете, почему Маша у нас идёт на отчисление, — сказала Глафира Ильинична.

У Сони всё вместе — все органы внутри — скрутило в подкатившем тошнотворном сальто.

Глава 3. Тридцать седьмая маршрутка

Соня оплатила за проезд пятидесятником. Тридцать три рубля, сдача семнадцать. Сзади, близко к выходу, сел молодой парень, лет около двадцати. Девушка держала это в уме и, слегка улыбаясь и выпрямившись, подала купюру водителю на кожаное поле для денег.

Парень положил сто рублей первым. Водитель сдал сдачу ровно по очереди: ему, затем уже Соне. Всё честно. И даже приятно отчего-то!

Мест свободных было предостаточно, и у Сони даже вблизи было много вариантов. Но она двинулась мимо прохода и села в правой части маршрутки. Ровно так, что приятный, приглянувшийся ей парень сидел от неё слева спереди, и она могла поглядывать на него искоса. Справа от Сони сидела девушка. Она шла на неё, как к безопасной соседке, а в итоге – улучила идеальное местечко во всех смыслах!

Проехали площадь и двинулись вправо. Соня понимала, что едет в противоположную дому сторону, но делать с этим ничего не хотела. Она хотела приехать домой, а не… разбираться, что тут пошло не так, и делать вынужденную пересадку.

Соня выбирала светлую сторону сознания: она любовалась видами заснеженных улиц города, посматривала на того парня… и краем зрения улавливала девушку-соседку.

Соне хорошо, радостно. Вот теперь она чувствует себя настоящей! Живым человеком, самой собой, обычной девушкой и горожанкой, любящей свою малую родину всецело и полно, искренним юным сердцем. И даже водитель маршрутки, видно сразу, рад и весел.

У них в маршрутке через время, как это всегда бывает, уже сформировалась своя особая, тепличная атмосфера. И выходить Соне никуда, кроме родного дома, не хотелось. Не хотелось – и всё тут.

"А вообще: ехать бы так вечность, пока не наскучит!" – радостно чувствовала она, нежели думала. И даже транспортные неудобства были для Сони ни по чём.

Девушка справа стала тихо собираться.

"Хорошо, – думала Соня. – А он что? – она глянула по диагонали, вперёд-влево, сверяясь. – Он, вот он, сидит. Хорошо!"

– Разрешите? – она сейчас выходит, девушка, сидевшая справа.

– Да, – Соня, конечно, пропускает её.

Девушка эта была миловидная и просила её пропустить довольно робко, смущённо. Соня улыбалась этому.

Дальше ехали, и Соней примечались уже водитель и парень. "Да, у водителя точно прекрасное настроение". Оживлённо-весёлый, он бодро рулит за баранкой. А парень вот вышел, проехав ещё парочку остановок.

"Вот сюда я ездила на писательские курсы", – приятно подумала Соня, видя знакомую высоточку.

А между тем они всё ехали. Ехали от центра куда-то в район, где Соня знала город очень уж нехорошо. От этих соображений Соня поёжилась. Но встать не встала: что теперь делать? Обратно ей, что ли, садиться?

"Да глупо как-то! Нет, лучше так – так хорошо, нормально, терпимо…"

Соня волновалась всё больше. Они уезжали от её дома всё дальше, в совершенно противоположную сторону. Знакомых ориентиров на пути становилось всё меньше. Ещё короткие мгновения, и вот уже хоть бы и толику известные Соне места все исчезли где-то далеко позади.

Соня усиленно прислушивалась: к себе, к маршрутке… Она ждала чего-то, сама не зная, чего ждёт. Но ждала настойчиво.

В маршрутку зашла бабушка.

– Можно мне одну остановочку? – спросила она водителя.

Соня мельком проверила его – водитель привычно улыбался.

"Ну, так, хорошо, бабушку он не выгнал. Вот она села, а он, значит, разрешает ей проехать одну остановку бесплатно. Хорошо… Вот и есть надежда, Соня!

Пришло, наверное, то самое подтверждение. Хорошо; дышим, вдох-выдох, спокойно, всё будет хорошо".

Соня улыбалась, а внутри её всё трепетало от переживания: она едет совсем не туда! И она это знает. Но она боится, она не хочет выходить из маршрутки. Как будто теперь стояние на остановке и поездка обратно станут ей поперёк горла так, что хуже казни, самой жестокой казни. Как признать поражение, как целиком, до боли в горле проглотить острую кость… Но только пытки эти даже не физические – это страдание уже душевное.

* * *

Соня посмотрела по сторонам: в маршрутке оставалось не так много людей, её тридцать седьмая ехала больше половины пустая.

Слева от Сони, через проход и симметрично ей, ехала довольно молодая девушка. Всяко гораздо её старше – так Соне показалось, но до или около тридцати. Она выглядела серьёзной и взрослой, погружённой в свои мысли и чем-то явно озабоченной. Лицо её сосредоточенно хмурилось, но само по себе было молодо и довольно привлекательно.

Ещё раз коротко глянув в обе стороны и увидев почему-то только нескольких мужчин средних-пожилых лет, Соня решила незамедлительно действовать. Маршрутка ехала, и с каждой минутой Сонино положение становилось всё отчаяннее.

Соня решительно встала и подсела прямо на свободное место рядом с незнакомкой. Та оживилась, лицо её преобразилось, и она с интересом посмотрела на Соню. Соня приветливо ей улыбалась.

– Я села не на ту маршрутку и не знаю, куда мы едем. То есть… я села не в ту сторону, маршрутка та же, – скоро поправилась она.

В глазах соседки Соня увидела искреннее сочувствие. Такую человеческую доброту… Что она повернулась вперёд, и глаза её резко намокли, и слёзы готовились литься по щекам.

– Ну ты чего, не плачь, всё в порядке, – заметила старшая.

– Но я не знаю этот район города совсем, – пояснила свои слёзы Соня.

– Я знаю, – ответила соседка покровительственно, – я на этой маршрутке каждый день езжу до универа и обратно. И всё хорошо, жива, как видишь.

– Я не знаю, что мне теперь делать?

– Он доедет до конечной и поедет обратно, ты приедешь. Не волнуйся.

Соня всхлипнула. Слёзы по чуть-чуть подсыхали.

– А куда ездишь?

Соня хотела спросить о ней, но новая знакомая успела первой.

– Домой; и на учёбу. И потом снова, только на учёбу… и вот обратно домой, – после слёз слова складывались в фразы ещё неумело и путано, урывками. – Я много пропускала пары, поэтому и на тридцать седьмом ездила редко. А ты куда?

– В институт, на учёбу. Я сегодня успешно закрыла сессию! Последний экзамен сдала.

– О, поздравляю! Это круто! А у меня сегодня простых две пары… Где ты учишься?

– Я учусь в медицинском вузе. А ты?

– Я езжу в социальный колледж.

– Какая специальность?

– На учителя начальных классов. Но я не хочу там учиться. Мне судьба раз за разом посылает знаки, что это не моё.

– Тогда и не надо, – отвечала собеседница Соне.

– Я думаю об этом.

– Лучше переводись, не теряй время. Куда бы ты хотела?

– Вот и надо ещё думать. Но первый курс-то закончить тоже надо, он же общий, ещё только школьная программа.

– Тогда заканчивай первый курс в этом колледже и потом иди, куда тебе хочется, – решила старшая за Соню.

Помолчали. Соня собиралась с мыслями, подключая к внутреннему "источнику энергии" все свои навыки в коммуникации, чтобы вести беседу дальше. "Интерес в собеседнике, вопросы о нём любимом", – вспоминалось ей. Подключение, загрузка…

– А есть медицинские колледжи? – спросила Соня новую знакомую.

– Ну, да.

– На каком ты курсе?

– Я? В институте на первом. Да, я ещё не настолько старая!

– Да и я не настолько старая, – добавила Соня. Она привыкла к таким смешным моментам и сказала, не задумываясь.

Чуть позже её посетила резонная мысль о забавности сказанного, ведь в этот раз уже она сама была младше своей собеседницы, и той это было очевидно. Но, если же думать, не настолько она и старше: всего лишь год разницы?

– У меня одногруппница один час спит. Да и я тоже к этому близка – нагрузка большая, времени не хватает. Я сплю четыре часа.

– Ты же не хочешь сказать, что всё остальное время в сутках ты..?

– Да, конечно! – поспешно заключила новая знакомая. – Учусь.

– Ты учишься? Всё время?.. – Соня не могла найти, что ещё сказать. Утверждение собеседницы звучало само по себе исчерпывающе.

Их разговор развивался. Собеседница рассказывала о своём вузовском житие-бытие, и Соня задавала ей поддерживающие вопросы. Они общались, как две старые добрые знакомые. Соню неподдельно интересовал медицинский.

– Латинский язык? База хотя бы? – волновалась она за старшую.

– Какой там! Конечно, сложный. Никакой там простенькой базы.

Так, за разговорами, пришло время, и новая знакомая собралась выйти. Соня хотела ей что-нибудь сказать на прощание… "Постой, подожди! Я тебе хочу сказать, ведь мне-то не шестнадцать! Ты знаешь?" Она уходила. "Хэй, я пошла позже на год, в колледже одногруппники почти все меня младше… Мне семнадцать! Я почти как ты, я твоя погодка!" – кричала ей внутренне Соня.

Но старшая вышла, и Соня вынужденно успокоилась, смирилась.

"Я не узнала даже, как её зовут..!" – обнаружила наконец Соня.

А маршрутка ехала дальше. Соня держалась, но это стало даваться ей всё тяжелее и тяжелее.

* * *

Соня чувствовала, что конец маршрута уже близко. Улица совсем тихая, небольшая, и вот они завернули куда-то на стоянку… Всё бы ничего, но на стоянку не рядом с её домом, а где-то хрен его знает где.

– Конечная, – водитель смотрел на Соню всё с тем же весёлым выражением лица.

– М? – отвечала она по привычке.

Водитель продолжал смотреть в салон, на неё, и проговорил:

– Выходи, конечная.

Соня запоздало рассудила, что, похоже, в этой тридцать седьмой маршрутке осталась сидеть только она одна. И сбивчиво стала объяснять своё странное поведение, при этом так и не сдвинувшись с места:

– Мне надо в другую сторону, я перепутала и села не туда.

Она хотела ещё сказать, что готова заплатить за новую часть пути, но не успела добавить этого к уже сказанному. Получилось только что-то нераздельное, оправдательное, а что конкретно – никак нельзя было разобрать. Но посыл несчастной считывался легко. Переживания переполняли её грустные, обеспокоенные глаза, и в них почти набрались слёзы.

Это объяснение с водителем было коротким. Услышав сказанные несчастной Соней слова, мужчина рассмеялся.

– Сейчас. Я выйду попить водички, и поедем, – сказал он заранее, перед тем как выйти из кабины.

Это облегчило состояние Сони, но только лишь на мгновенье. Неужели он её так быстро понял? "Так просто? И не надо даже денег?" – зароились в голове её сомнения. Может ли быть? И… всё с ней будет хорошо? Правда?

Мысли "настоящие", о своём положении и о глухом месте их остановки, о конечной, где есть ли люди вообще, засуетились, затеснились в голове, вытесняя одна другую. Их было слишком много, но ни одна из них не могла Соне помочь. Среди них не было ни одного дельного совета или решения уверенности. Всё мешалось, и Соне оставалась одна глухая пустота.

Она, Соня, ощущала, как сама запирала себя в этом пазике в полном оцепенении. Но выбора не было! Ничего разумного и здравого не было.

Мужчина выбрался из своего водительского сидения. Сердце ёкнуло глубоким стуком внутри Сони и будто бы даже не в груди, а где-то дальше. Оно точно упало в омут, в ледяную, тёмную воду. Ей показалось, что с хлопком той левой передней двери в пазике в целом её мире погас свет.

Чувство, будто её здесь закрыли. И не дай Бог, не дай Бог он сейчас ворвётся, открыв дверь в салон! Он хоть и русский, а взрослый мужик, с бородой и…

"Боже! Господи! Все моменты из боевиков со мной… Я знаю, я помню прекрасно всё просмотренное мной кино! Как бандиты врываются, как завязывается грязная потасовка, как бывает ужасно в жизни… Только бы доехать домой живой и невредимой, Господи!.."

Но его нет; тишина. "Довольно долго! Здесь правда нет никого?" – испуганно думает Соня. Нет, почему же ей всё кажется, будто сзади собрались все тени?

Через лобовое стекло всё-таки сочится в пазик свет. А сзади – Соне кажется, она ощущает физически и ёжится в мурашках – сзади точно сидят люди. Нет, будет ей, понимать надо прямо: перед кем тут кривиться? – там сидят мужики. Неадекваты, наркоши и деграданты.

"Мамочка, неужели?.. Как на подбор… Нет, не может быть! Это конечная, все вышли давно, никого тут нет!"

"Но как же… как же, ведь один-то точно есть! А если… посмотреть?.. Ага, посмотришь, – отвечает сама себе Соня, – а что, что если их там больше? Трое?"

Страх бежит по спине, Соня сидит неподвижно.

"Нет, даже если и два, нет, нельзя смотреть. Нельзя обернуться назад, нет, никак нельзя", – Соне кажется, что так-то её непременно схватят. Только повернись – и мгла охватит тебя и накроет.

О, она смотрела вот так, сполна, всех этих сериалов и фильмов: герой только обернись, а там уже его поджидают. Кто? Нелюди, черти. Всей собачьей своей стаей разом – ар! И так и разорвут тебя всего на части. И это ещё мужчина герой, а что уж в таком случае будет с девушкой? Соне вовсе не трудно догадаться: изнасилование с пристрастием, вот что! И не просто так, а грязно и жестоко.

"Нет! – только обернись, и гарантированно схватят. И не отделаешься одним только… да ничем, ничем в целом свете уже не отделаешься. Ещё вся в побоях, ссадинах и синяках, травмах будешь, изувеченная. Да таким извергам что ни сделать? На всё горазды".

Страшно до одури, пальцы на ногах онемели. Сидит, не двигаясь, напряжённо, сбито дышит и думает. Голоса нет, одни пугающие мысли шуршат…

"Господи, сохрани от тёмной твари, от своры нечисти там, позади! Я должна выжить, я должна остаться нетронутой, Господи!"

* * *

"О, шаги, шаги! он идёт. Идёт!.." Облегчение и счастье прилетели на крыльях солнечных лучей, сердце забилось. Она старалась не думать, на что это похоже, – что как с влюблённостью.

"Нет, глупо, не думать! Я просто боюсь, я напугана, это волнение о жизни и смерти. Сердце, конечно, может биться, да и отчего ему не биться, в конце концов! Сердце живое и бьётся, как оно может молчать?

Всё, в голову лезет один вздор; хватит его разгребать и хвататься за него, как за круг спасения. Водитель, он, будь он только добр, и правда станет моим спасителем! Я прошу…"

"Да, это он. Пожалуйста!.. Хлопнула дверь!

Бутылка в руках, действительно за водой ходил? Открывает крышку. Пьёт. Громко как-то, неловко. Мне-то, мне что, куда смотреть, как вести себя, что делать? Что делать теперь? Минует, минует, спрашиваю?..

Но, но… человек он, должно быть, и правда хороший? Он пьёт, он у себя в водительском отсеке. То есть всё в порядке, так?

О, как долго тянутся мгновения!..

Хорошо, теперь едем, надо ехать. Мне домой надо, пожалуйста", – думает Соня.

"Почему он медлит, почему? Что такое? Я ошиблась? Надо ли, могу ли я сейчас убежать? Пока ещё не поздно? А не глупо ли будет?.. Бежать?!."

Она открывает в телефоне своё родное приложение для писательства и судорожно пишет в заметки:

"Хороший человек, добрый, порядочный гражданин. Учитель, учит уму-разуму. Мудрый, передаёт жизненный опыт главным героям. Настоящий наставник… добрый, хороший, порядочный… человек… добропорядочный, хороший…"

"Мантра, аффирмация, – говорит Соня сама про себя, когда замечает, как собранно и целенаправленно, несмотря на судорожность касаний, её пальцы набирают эти слова и строки. Как нечто необходимое и существенное, что способно переписать сценарий плохого фильма в хороший. – Господь Бог! Как смешно! Как я сама глупа, как наивна! О, только бы быть живой и невредимой, только бы остаться такой!"

Ноги Сони вспотели и примёрзли к полу, пальцы оцепенели, и ей приходится прикладывать все свои силы, чтобы удержать их дрожь и попасть в нужные буквы на клавиатуре.

"Я занята, я деловая, я личность, со мной надо считаться", – Соня от всего сердца хочет, чтобы её поведение было воспринято именно таким образом. Ей от водителя нужна человечность: ей нужен шанс быть собой, иметь границы и неприкосновенность. Но будет ли это осуществлено в реальности?

"Ох, кажется, тронулись. Едем. Едем! Видно, как выезжаем с остановки "конечной", едем на маршрут! Всё будет хорошо; всё, всё, едем, едем!" – Соня говорит с собой, стараясь сдержать заметный со стороны восторг, когда всё идёт, как по маслу, своим здоровым чередом.

* * *

Соня едет счастливая. По мере появления в тридцать седьмой маршрутке новых пассажиров болезненная связь с водителем – как с единственным доступным в неизвестности человеком – постепенно ослабевает.

"Чудо! Чудесный день! Я жива, всё со мной хорошо! Как же прекрасно жить! Ещё чуть-чуть, и я скоро буду дома! А вот и моя остановка, откуда я должна была ехать! Ха-ха! Как же я была сегодня глупа!"

Ей жарко, она снимает с себя панамку цвета хаки, оттягивает сдавливающий горло шарф. Маршрутка заполнена другими людьми; никому так не жарко, как Соне. Ещё бы! Она здесь пробыла – вместо привычных от силы минут пятнадцати – целый час.

Хочется пить, воды в её термосе осталось совсем немного. Радость уже сменилась усталостью и невозможным ожиданием: когда же она наконец будет дома? Когда снимет это пальто!

Она точно бросится к маме в объятия, всё расскажет ей в интересной манере. То-то мама удивится за её день сегодня! Целое же приключение вышло. Лягушка-путешественница Соня!

Глава 4. Беседа с мамой

Намереваясь благополучно покинуть маршрутку номер тридцать семь, Соня с доброжелательностью в мыслях поднялась с места и подошла к поручню у выхода.

Водитель ехал скоро, словно совсем не помня, что тут, с ним, ехала Соня. Она же хотела его отблагодарить. Вслух – очень неловко было, но желание так и сжимало в тиски её сердце. Впрочем, она уже стала жалкой: Соне пришлось поторопиться на выход, к своей остановке. И, выходя, она крепко ударилась ногой.

Очень больно! Нестерпимая боль.

Слова благодарности водителю звучали у неё в голове, но только про себя и через слёзы. Всё в глазах было в мутном тумане солёного дождя.

Соня еле дошла до дома. Она уже долгое время так отчаянно не плакала. Ей было так, так горько! До подъезда дошла она только по памяти всех своих лет жизни в родном доме. По подъезду волочила ногу, точно умирая. Как волчица – разом от капкана и пули. Ужасно обидно! Ужасно.

Всхлипнув и, как могла, всосав в себя обратно слёзы-сопли, Соня шагнула из кармана этажа к себе домой, в квартиру. Не хотелось ничего из себя строить: она рыдала, она вся была заплакана. Ничего здесь нет, что, мама не видала никогда? Плачет, ну и что? Не может она разве плакать после такого дня, и, главное, с таким поганым, больным донельзя завершением?

Единственное: ведь она маме хотела рассказать! Весело, остроумно всё передать в ярких деталях. А плача, как она могла бы улыбаться и говорить нормально? Никак.

– Со мной такое произошло… села не на ту маршрутку. И уехала… чёрт его знает, куда вообще, – сказала Соня маме.

Они с мамой мило поговорили об этой нелепой ситуации, и мама отметила, что это ей ещё очень повезло. Повезло в том, что водитель попался адекватный. Поржал, да понял, что за девочка, неприспособленная к жизни, – и сжалился, привёз её обратно. Он ещё очень добро с ней поступил! А уж как же это было глупо…

Соня припомнила, в свою очередь, что это мама рекомендовала ей ехать в ту сторону на этой же маршрутке. На что мама развела руками (а что и было тут говорить?) и повернулась к компьютеру, погружаясь обратно в своё обучение. Разговор стих.

Соня, теперь уже и матерью задетая за душевную струну, взгрустнула. Она снова надулась и плюхнулась обиженно на диван рядом, в зале. Минута, две, три…

– Ма-а-ам, ма-а-а-ам… – тихо звала Соня умирающим лебедем. – Ма-а-ам, ну поговори со мной. Выслушай меня, ма!

Соня замолкает и ждёт. Из последних сил ждёт… Ещё минута, и ещё… Ужасно ненавистно!

Соня в отчаянии, точно кипящий чайник, свистит, горячо причитает:

– Но мама, мама, ты не говоришь со мной. Я с кем могу поговорить? С кем, как не с тобой? Ну мама!

Соня жалобно смотрела на мать, в её глазах стояли слёзы, и мимические мышцы лица нервозно тряслись.

Ей становилось очень плохо: так, что только слёзы и истерика были способом отпущения напряжения в теле и психике.

А у мамы были вебинары, мама была занята обучением.

– Ну да, у тебя нутрициология, ты сама выбираешь, как учиться! А я что должна делать?

Соня зло смотрела вокруг себя, на их привычный зал. О, она очень хорошо знает это место. Диван, телевизор, книжный шкаф, журнальный столик и кресло... Сколько раз она здесь оставалась, сколько часов своей жизни здесь провела! Сколько таких истерик (но она теперь чувствует, что истерик ещё попроще нынешней) – дурацких, глупых срывов из-за школы – видела эта комната!

Соня горит злостью. Злоба жрёт её изнутри, не находя себе никакого применения.

– Я не хочу там учиться, – говорит Соня. И ей самой противно, что она говорит и как она это говорит.

Жрёт изнутри совесть, жрёт понимание той чистоты, которую она теряет. Теряет в этом колледже, будь он не ладен!

У Сони истерика. Она смотрит из полутьмы комнаты на дневной свет в окне с ненавистью. Она катается, как без памяти, по сиденью дивана. Она извивается, точно кобра. Дикая, необузданная, странная.

– Жизнь… судьба… мне чётко показывает, почему я не должна там учиться, – говорит она моментами, захлёбываясь в слезах.

Говорит еле-еле, словно язык её, как веки от слёз, опух и оттого очень плохо слушается.

– Я не хочу оказаться на месте той девушки! Которая училась в колледже четыре года, а теперь идёт на отчисление! Куда она теперь? Куда я пойду тогда? Нет, я точно не сдам, это не моё! Я не должна становиться учителем! Я не могу учить детей, это не то!

– Собирайся, пойдём гулять, – сказала мама, подходя к Соне с кухни.

– Ну какой гулять, какой гулять?! – не вставала дочь с дивана. – Мам, ты меня даже сейчас вот не слушаешь! Мне сейчас надо сказать, сейчас, понимаешь?

– Соня, успокойся. Это в прошлом, сейчас ты дома и всё хорошо, – говорила мама, пристально глядя на дочь.

– Да нет же! Нет же! Не в прошлом, я не хочу там больше учиться!

Руки бессильными плетями вместе с грузом всего размякшего, усталого тела тянули Соню ещё ближе к мягкому сидению дивана. Она полулежала на спине, готовая вновь брыкаться ногами в пустоту перед собой, но теперь разве что от бессилия.

Прилив жуткого горя и агрессии прошёл. Осталась только тяжкая апатия и нежелание ничего: нежелание больше жить, отрицание света и возможности быть счастливой.

– Отдохни, ты устала… отдохни, поспи. Или нет; идём на воздух, погуляем. Выпустишь пар.

Мама больше уже не поднимала Соню: она ещё недолго постояла над ней, затем ушла на кухню, где что-то поправила, убрала – и стала собираться на выход.

Соня увидела наконец мамину готовность идти с ней: для неё, ради неё.

Соня вздохнула, смиряясь с моментом "сейчас" – отходняком после истерики и стресса. Тяжело поднялась, как желейная, сама себе почти неподвластная.

* * *

Соня с мамой шли по лесу. Воздух и свет солнца давали Соне силы идти и говорить. Она всё рассказала маме, что думает про свой колледж всё то время, что учится там, и особенно теперь, после этой сумбурной пятницы.

Отдельное место в Сонином повествовании снова занимал историк.

– Представляешь, он нам про церковь! "Все мы попадём в ад", представляешь?

Соня больше не находила слов, чтобы выразить своё возмущение. Шли молча какое-то время.

– Это не твоё, – наконец сказала мама, и у Сони на сердце сразу всё прояснилось. – Будем искать варианты другого обучения.

Мама!.. Она услышала её, она поняла!

И Соня почувствовала в этот миг, что она спасена. Её услышал ещё один человек, кроме её самой, – её мама. Теперь, вместе, они найдут решение, они справятся с этим. С любыми трудностями. Непременно, несмотря ни на что.

Всё хорошо. У Сони есть кто-то, на кого можно положиться. Кто-то, с кем можно поговорить начистоту; кто выслушает, пожалеет, подбодрит и поможет преодолеть трудные времена экологично.

Соня больше не одна. И, похоже, самое время подумать о том, чем бы заняться в будущем. Стоит ли… стоит ли ей сперва это всё описать? На память, смеха ради!