Комната на семнадцатом этаже
ДВЕНАДЦАТЬ ОКУРКОВ
Маргарита припарковала машину у обочины и, открыв окно, закурила. Дорога её лежала через парк, так что по правую руку от неё возвышались чудеса природы, по левую — шумный мегаполис. И эти два мира разделяла траса, на обочине, которой Маргарита остановила свою машину, которую гордо величала «ретро». Эта машина была подарком отца, а отцу машину подарил дед Маргариты.
Но женщина радовалась, что так все случилось. Она очень быстро привязывалась к вещам и бережно хранила их в памяти, не желая избавляться от них. Эта машина, в некотором роде, была символом её счастливого детства. Она повидала поколения. Она свидетель истории семьи.
Марго помнила, когда она была маленькая, она часто сидела в гараже отца, пока тот возился со своей «коробкой», как машину называла мать Маргариты. Но на самом деле ей тоже нравилось это наследие. Как блестят бока черной иномарки и как, садясь в неё, они как будто становятся героями зарубежного фильма. Отец менял детали и бережно следил за состоянием своей малышки. Старший брат Маргариты к машине относился лишь как к способу поднять свой авторитет в глазах девушек и это жутко раздражало отца, который хотел передать свое наследие старшому ребенку, тем более мальчику.
Когда Ренат стал юношей, по-щегольски одетым и придерживающегося моды, он пару раз под покровом ночи уезжал на машине. После таких заездов салон пах его дешевой туалетной водой, один раз одеколоном, который он взял у отца, но не рассчитал и салон после пришлось проветривать пару дней к ряду. Все семейство морщило носы от приторного запаха дешёвых женских духов в салоне, а Ренат гордился собой, несмотря на подзатыльники отца.
Маргарите же никогда не нравилась модная напыщенность. Даже в бурные подростковые годы она не понимала желания девушек вылить на себя как можно больше духов, даже если запах откровенно не нравится. Не понимала их желание носить каблуки повыше, даже если ходить в них не умеют. И не понимала их желание побыстрее найти себе мужчину, который обязательно будет вызывать зависть у подружек.
Уже тогда солнечная картина детства начала рассыпаться пазлом под непреклонной действительностью. Ренат бросил школу, когда ему оставалось не больше полугода, и решил воплотить свою мечту — стать рок-звездой. Теперь у него появилась причина, чтобы выливать на себя дешёвую туалетную воду, курить горькие сигареты и развлекаться с девушками, у которых выпадали клочьями волосы от алкоголя и наркотиков.
Маргарита глубоко затянулась, а после выпустила облако дыма. В то время она не понимала Рената. Она была так счастлива пропадать с отцов в гараже, помогать матери на кухне и читать ночью книги, а Ренат обменивал все это на постоянные скандалы. Родители его не понимали, а тот не понимал их. Отец постоянно твердил о несбывшихся надеждах и ожиданиях.
Женщина выкинула окурок и закрыла окно. Она завела машину и продолжила движение. Ещё пять минут назад ей звонила Дарья, спрашивая, где она пропадает. С Дарьей они познакомились в университете и практически сразу же они сошлись из-за крепкой хватки и целеустремлённости. В институте они обе знали, что хотят и уверенно шли к своей цели, игнорируя побочные аспекты жизни, в отличии от Рената, который погружался в эти «побочные аспекты» с головой.
Дарья была уверенной в себе девушкой, которая поставила себе цель — карьера. В её характере были присущи мужские черты, но, несмотря на это, она не могла подружиться с мужчиной или, тем более, завести отношения. Мужчины бежали от неё, как от огня. И потому, когда они стали соседками в общежитии, Маргарита практически ни разу не видела, чтобы Даша собиралась на свидание.
Маргарита была мягче, она не отпугивала своей силой. Она привлекала ей. И уже на третьем курсе смогла познать все прелести первой любви. Она влюбилась в молодого преподавателя, который стрелял глазами из-под стекл очков и зачесывал густые, темные волосы назад. Марго как сейчас помнит, его улыбку и как начинался их роман. Как они боязливо прикасались друг к другу, ездили в кафе на другом конце города, гуляли ночами по пустым улочкам, а потом как она не могла уснуть, вспоминая все это и представляя, что будет завтра.
Как только она закончила университет они тут же пошли расписываться, не желая ждать даже недели, чтобы организовать свадьбу. Они были слишком молоды и слишком безумно влюблены.
Маргарита подъехала к частному дому, тут же выпрыгивая из машины. Дверь распахнулась и из неё выбежала женщина её возраста. Дарья, несмотря на то, что зима уже вот-вот наступит выбежала в легком халате и тапочках, но казалось, она не чувствовала холода. Она распахнула руки, приглашая в объятия и Маргарита, улыбнувшись, обняла старую подругу. Она с какой-то обречённостью отметила появившиеся морщинки у глаз бывшей однокурсницы, её худобу и оживление.
— Не стой на пороге, — воскликнула Дарья, заводя её внутрь дома.
Там было тепло и Маргарила тут же скинула свое пальто, чувствуя, как на спине выступили капли пота, и шелковая блузка прилипла к коже.
— Что будешь? — выглянула из проема на кухню Дарья. — Вино? Шампанское? Мартини?
— Мартини.
Дарья опять скрылась на кухне и, пока Маргарита медленно оглядывала помещение, та продолжала болтать, крича подруге с кухни. Маргарита практически ничего не могла разобрать, лишь отдельные слова.
В этот дом Дарья переехала не так уж давно, всего пару лет назад. Она утверждала, что тогда её жизнь пошла по удачному сценарию. Тогда она своими усилиями, постоянной работой, добилась повышения. Муж так же прозябал на работе, а дочь достаточно выросла, чтобы не разрываться между ней и работой.
Дарья выбрала себе в мужья такого же трудоголика как и она сама, но в отличи от Даши, ему нравилось периодически расслабляться и просто ничего не делать. Дарья не могла себе этого позволить, она постоянно находилась в движении. Возможно, поэтому она начала принимать N22. Это было самое первое название, которое сохранилось в медицинской сфере, в простонародье, конечно же, этому препарату придумали звучное и красивое название.
Дарья уже не помнила, как она познакомилась с будущим мужем, но Маргарита была уверенна, что это было как-то связанно с работой. Они практически не находились в отношениях, пару месяцев регулярных встреч, как по расписанию секс на третьем свидании, после по такому же расписанию через встречу. Они были в отношениях месяца три, после чего пришли к решению пожениться, а это было именно решение. Совместное и обдуманное.
Они не устраивали пышное празднество. Выделили на это все где-то пять часов в одну из суббот и чисто формально отпраздновали, пригласили парочку друзей и родственников, пару десятков коллег, а в понедельник вышли на работу.
— Как дела на работе? — Дарья села рядом и всунула Маргарите в руки стакан мартини.
— Все по-старому. Не против, если я закурю? — Дарья махнула на девушку рукой, давая позволение и сама взяла сигарету из пачки на столе.
Дарья откинулась на спинку темно коричневого дивана, закинув ногу на ногу. В одной руке она держала бокал, во второй подожжённую сигарету и медленно затягивалась. Наступила минутная тишина, когда они просто дымили.
— А как у тебя?
— Очень много дел, — женщина струсила пепел. Её темные волосы немного выбились из прически, а полы халата слегка распахнулись, оголяя худое бедро.
— Ты похудела, — заметила Маргарита.
— Это все благодаря N22, — улыбнулась женщина. Её губы потрескались и это можно была заметить даже за толстым слоем помады. Глубокие трещины и сухая кожа, как у больных в больницах, — Сколько себя помню, всегда хотела скинуть парочку килограмм.
— Это все масс-медиа, — авторитетно кивнула Маргарита, отпив мартини и слегка откинулась на спинку, поставив локоть на подлокотник.
Дарья кивнула, соглашаясь.
— Это чудесное изобретение, если бы не оно я не знаю, как бы я справлялась. У меня появилось столько свободного времени. Такое чувство, что мы тратим больше половины жизни на бесполезные вещи.
Маргарита промолчала.
— Нам нужно составить новый рекламный проект, — Дарья затянулась, а после медленно выпустила дым, наблюдая как он поднимается к потолку и там рассеивается, — и никто не хочет работать. Они что-то делают только тогда, когда я слежу за ними. Я совершенно этого не понимаю. Им плевать на свое будущее?
— Не для всех работа на первом месте.
— Я не об этом, — Дарья поднялась и подлила себе в бокал ещё мартини, после взяла протянутый бокал Маргариты и долила в него тоже, — они совершенно ничего не делают. Это так раздражает. Они просто тратят время впустую. И это так глупо. Разлаживают какой-то пасьянс на компьютере, пока я не вижу, и думают, я не знаю, а как только видят меня, то сразу хватаются за что-то. И так изо дня в день. Разве не глупо?
Маргарита кивнула.
— Например ты, — Дарья опять села на диван, — для тебя работа не стояла в приоритете. Хотя в институте…
Голос женщины стал ностальгически-добрым, как будто она вспоминала давно минувшее, но до сих пор отзывающееся внутренним теплом.
— Да, — немного улыбнулась Маргарита, тоже вспоминая давние студенческие года и затянулась. Повисла недолгая пауза, пока она выдыхала дым, — помню, как мы ночами зубрили, пока остальные девчонки бегали по вечеринкам. Тогда я тоже хотела карьеру.
— Да, — Дарья закашлялась.
Вместе со всем её телом затрясся бокал с выпивкой и она поставила его на подлокотник, а сама немного поддалась вперед, пытаясь откашляться. На её глазах выступили слезы. Когда приступ удушающего кашля прошел, она обессиленно откинулась обратно на спинку дивана и прикрыла глаза. На её лбу выступила испарина, шея была в маленьких бисеринках пота. Сосуды и вены на шее немного вздулись, а женщина тяжело дышала. Она заговорила и её голос был немного хриплым.
— Это все N22, моя врач говорит, что я злоупотребляю. Но это ничего. Это того стоит.
Маргарита кивнула. Она видела уже такие приступы, несмотря на то, что встречаются они с Дарьей не так уж и часто.
— Знаешь, а я рада, что мы не разошлись, несмотря на то, что я выбрала карьеру, а ты семью.
— Вышло как-то иронично, — глядя в свой бокал, сказала Маргарита и одним глотком допила содержимое. Она поднялась и подлила себе, — я выбрала семью и осталась только с работой. Ты выбрала работу и у тебя чудесная семья. Может быть, я выбрала неправильно?
— Не говорю глупостей, подлей мне ещё, тебе просто не повезло. Кто же знал, что все так случится? Это все та злополучная поездка.
— Я помню тот день, как сейчас, — сказала Маргарита, протянув бокал Дарье, — Работа и H76 единственное, что мне помогает справиться. Это уже не так больно, ты же знаешь, как он работает… Но даже сейчас, когда вспоминаю, такое странное чувство… Как будто…
— Давай не будет о грустном. Мы так давно не виделись. Расскажи о чем-то хорошем.
— Давай лучше о тебе. Боюсь, ты заснешь с моим ритмом жизни.
Дарья рассмеялась и вскочила с кресла, она быстро пошла на кухню, прокричав, что прихватит им что-то крепче.
— Мне кажется, у меня не было никогда столько сил, — прокричала Дарья, с кухни. Маргарита слышала звук открывшегося холодильника. Она встала с дивана и пошла к кухне вместе с бокалом, оперлась на дверной косяк бедром и принялась наблюдать за подругой. Та быстро суетилась по кухне и действительно выглядя полной сил. Но кости торчали как-то неестественно, халат висел на когда-то округлый бедрах, кожа стала сухой и дряблой, как-то в момент постаревшей, пудра на ней смотрелась дешёвым гримом, который вот-вот отпадет, — столько времени. Теперь я не понимаю, как можно каждый день тратить по десять часов, чтобы поспать. Только подумай! — воскликнула Дарья, подлетая к Маргарите, — мы тратим половину жизни на обычный сон. Это того не стоит. Может тебе тоже стоит начать принимать их?
— Не думаю, что это хорошая идея, — Маргарита слегка повела плечом. Ей стало жарко и она расстегнула несколько пуговиц рубашки, — думаю, тогда я умру от скуки. Мне совершенно некуда девать силы, энергию, время.
— Да, понимаю, — кивнула Дарья, упорхнув и доставая из морозилки лед, — Раньше ты тратила все свое время на Сашу и Гришу. Теперь, когда Саша мертва, пусть земля ей будет пухом, а этот козел тебя бросил у тебя, наверное, появилось много свободного времени.
Дарья всегда была бестактна, в некотором роде даже бесчувственной. Она забывала, что другим людям её слова могут принести страдания. К счастью, врач приписал Маргарите H76 и эти слова не вызвали в ней практически никакого отклика, она просто знала, что не принимай она лекарства она почувствовала бы как что-то внутри обрывается.
— Как он вообще мог уйти от тебя к какой-то малолетке!? — возмущалась подруга, — Ты её видела?
— Да.
— И как она тебе?
— А как мне может быть любовница моего мужа, младше за меня практически в два раза?
Дарья громко рассмеялась, смех у неё тоже всегда был громкий и резкий. Иногда люди даже вздрагивали, услышав его.
— Глупый был вопрос, — Дарья наконец-то взяла ведерко со льдом и бутылку чего-то крепче за мартини и села за стол на кухне. Маргарита села напротив и допила мартини. Дарья налила ей с новой бутылки, — Не понимаю его. Разве это не отвратительно? Эта малолетка практически одного возраста с Сашей. Насколько она младше была?
— В этом году ей должно было исполниться семнадцать.
— А ей сколько?
— Кажется, двадцать.
— Какой кошмар, — Дарья выпила из своего бокала.
— Ты ведь меня предупреждала. Говорила, что навсегда и счастливо не бывает. Что один разлюбит и найдет другого.
— Но я надеялась, что у тебя будет по-другому, — Дарья эмоционально ударила ладонью по столу и тут же поморщилась, принявшись рассматривать ладонь. Она сжимала кулак и разжимала, — В последнее время суставы ни к черту. Врач говорит, что нужно уменьшить дозу. Что мне нужно спать хотя бы четыре ночи в неделю. Но это так глупо!
— Да, глупо, — кивнула Маргарита.
— Ты бы тоже попробовала, — спрятав повреждённую и слегка дрожащую руку под стол, сказала Дарья. Маргарита сделала вид, что не заметила её манипуляций с рукой.
— Ты уже говорила. Это плохая идея. Тем более его нельзя смешивать с H76. H глушит эмоции, а N вызывает эмоциональный подъем.
— Я бы не сказала, — не глядя на подругу, закурила Дарья, она зажала сигарету зубами. Когда выпустила дым из легких она продолжила, — Я бы не сказала, что у меня эмоциональный подъем. Столько идей, столько мыслей. Много энергии и не нужно тратить время на сон и еду. Люди вокруг кажутся такими медленными и глупыми. Они не поспевают за мной.
— Или же твои мысли на самом деле не имеют связи между собой и поэтому они не могут их понять, — Маргарита вытащила сигарету с пачки Дарьи и тоже закурила.
Её подруга слегка раздраженно струсила пепел. Она всегда болезненно воспринимала критику, а сейчас, под воздействием препарата, она ещё болезненней реагировала на проявление критики или, когда в ней сомневаются.
— Извини, — поспешила Маргарита.
Дарья расслабленно махнула рукой, как бы говоря, что все нормально. Но Маргарита знала, что, если бы она вовремя не извинилась бы неизбежно последовал бы эмоциональный взрыв. Сейчас, когда она принимала H извинения, когда не чувствуешь себя виноватой, давались намного легче. Если не существует эмоций, не существует гордости, которую можно задеть. То, что H выключает все эмоции — это было страшная легенда о нем, когда он только появился. Не меньше двадцати лет назад. Сейчас все знали, что он глушит негативные эмоции, оставляя такие как радость, удивление, испуг. Но вместе страданий наступает безграничная темнота и пустота.
— Мне недавно звонил Ренат.
— Твой брат? — уточнила Дарья.
— Да. Говорил, что соскучился.
— Конечно, — скептически фыркнула Дарья. — Он, кажется, подцепил что-то от одной из своих? Вот и звонит тебе. Денег хочет, чтобы дальше развлекаться, пока не подох.
Маргарита безразлично покачала головой. В районе солнечного сплетения что-то на долю секунды сжалось — это все, что осталось от когда-то болезненных эмоций.
— Не заразился. Кажется, у него рак или что-то такое.
— Не имеет значения, — махнула рукой Дарья, — Ты разве не понимаешь? Он просто хочет воспользоваться твоей добротой. Сколько ему сейчас? Под сорокет? Странно, что он ещё не подох где-то как бродячая псина. Такие отбросы помирают рано.
— Понимаю.
— О чем говорили?
Маргарита пожала плечами, вновь затянувшись, делая короткий перерыв и сортируя мысли. Она не говорила с Ренатом, до недавнего разговора, несколько лет. До этого он звонил, чтобы сказать, что умирает. Что болезнь медленно его убивает. Он не просил денег, а Маргарита не предлагала. Тогда она была ещё счастлива и возможно помогла бы, но места Ренату в её счастливой жизни не было.
— Та не о чем. Поговорили минут пять о делах и все.
— Пойдешь на его похороны? Хотя я думаю, что может он вообще не болен. Может, сидит на чем-то и сказал тебе так, чтобы ты ему дала денег на это. Ты же знаешь этих наркоманов.
— Я бы все равно не дала.
— Ну и правильно.
Дарья допила бокал виски и была уже довольно пьяной. С её нынешним весом и вечным отсутствием еды в желудке, она пьянела очень быстро. Потому говорила довольно громко и слегка растягивала слова, бурно жестикулируя. Маргарита не была настолько пьяной, потому помогла перебраться на диван подруге и села рядом, допивая свой виски и доливая по бокалам.
Дарья откинулась на спинку дивана, казалось, ей физически тяжело держать голову.
— Как у тебя с семьей? — подтянув к себе ноги, спросила Маргарита.
— Скоро мой муженек должен будет прийти, — прокряхтела Дарья, пытаясь устроится удобней, ухмыляясь.
— Он не будет против, что я у вас?
— Что? Нет, конечно. Думаешь, ему какое-то дело есть?
Маргарита пожала плечами.
— А Оля где? Сколько ей уже?
Родила Дарья лишь после того, как несколько лет побыла в браке. Её беременность не стала причиной, чтобы покидать работу и она позволила себе сидеть дома лишь тогда, когда до родов оставалось не больше нескольких недель. И даже находясь дома она не покидала работу. Постоянно проверяла почту, была на телефоне, который включила на максимальный громкость звонка. Когда родилась Оля, самая обычная девочка, Дарья побыла дома несколько месяцев и за это время, казалось, впала в отчаяние. Для неё сидеть с ребенком оказалось сущим Адом. И потому она наняла няню, а сама, с облегчением, вновь пропадала на работе сутками.
— Десять уже, — Дарья сделала большой глоток виски. — Не знаю в кого она такая. Вечно в своей комнате сидит, на улицу не выгонишь. С людьми почти не говорит. Мне кажется, я её голос уже забыла.
— Может к психологу?
— К школьному уже ходила, — Дарья пьяно говорила громко, а глаза её были слегка прикрыты, — сказала, что нормальный ребенок. Но что она знает? Я ведь мать. Я вижу. А та заладила нормально и нормально. Не получается вообще на неё повлиять. Учится на тройки, на уроках не отвечает. Ничего не хочет.
Наступила тишина, в которой Дарья пыхтела, как будто пыталась успокоить расшатавшиеся нервы и усмирить злость на собственного ребенка.
— Знаешь иногда я думаю, а зачем я вообще ребенка заводила? Может нужно было как с первой беременностью. Просто сделать аборт.
— Уже поздно об этом думать.
— Да, поздно. Но знаешь, иногда она просто выводит из себя. Понять не могу, что с этим ребенком. Вот тебе с Сашкой повезло. Как сейчас помню. Такая улыбчивая девочка, всегда душа компании.
— Ну, все, хватит, — успокаивающе протянула Маргарита, наблюдая то, как Дарья пытается обнять свои ноги, неловко подтягивая их к себе. Голос у неё уже стал еле слышный, а с рук вот-вот должен был вывалиться бокал. Глаза у женщины слипались, — Давай сюда.
Маргарита легко разжала пальцы и вытащила бокал, там оставалось немного и она допила одним глотком, после поставила его на столик. Дарья молчала, а взгляд её был мутный, как будто она уже была во сне. Маргарита закурила, глядя на свою подругу, почему-то в районе солнечного сплетения опять что-то сжалось. Наверное, нужно проверить желудок и меньше курить, подумала Маргарита. Она докурила и уложила несопротивляющуюся подругу. Та была легкой, совсем как Саша в детстве, и как только легла на спину тут же перевернулась на бок, сворачиваясь клубочком.
Маргарита провела рукой по волосам и пошла к выходу, оставив потушенный окурок в полной пепельнице. Застегнула пальто, замерла на секунду вслушиваясь в тишину дома, и пошла к своей машине. Ей было так хорошо, где-то внутри больше ничего не сжималось, как будто догорело, как окурок в пепельнице, было абсолютно пусто. Больше она не хотела, чтобы её что-либо когда-либо заполняло.
Я ЕСТЬ СЕГОДНЯ
Молодой мужчина поднимался по ступенькам подъезда. Воняло затхлостью и пылью и он наполнял этим запахом легкие. Медленно скользил взглядом по стенам с облупившейся краской, по пыльным ступенькам.
Он не был в этом подъезде практически год и теперь ему казалось, что он вернулся в прошлое. Он вспоминал, как когда он был ещё мальчишкой, он взбегал по ступенькам вместе с дворовыми друзьями и просил у мамы попить или же отпрашивался ещё погулять. Она строго упирала рука в бока, но потом все же разрешала, вдогонку крича, чтобы гуляли они не долго.
Отец в это время читал газету или же смотрел телевизор. Виталику он казался таким взрослым, таким сильным и мужественным. Его отец был для него примером для подражания, настоящим мужчиной. С большими, мозолистыми руками и множеством историй, которые он с удовольствием рассказывал. У отца был громкий смех и когда он улыбался или смеялся возле глаз появлялись лучики-морщинки. Виталику он казался недосягаемо высоким и сильным. Его отец был настоящим трудягой и часто ремонтировал что-то дома. Тогда Виталик сидел рядом на корточках, положив ладони на колени, а на них подбородок и с интересом наблюдал. Тогда отец начинал рассказывать, как и что правильно делать.
Он был из тех, кто мог дать подзатыльник, если сын говорит не слишком уважительно с ним или матерью. Но, несмотря на это, Виталик его обожал. Отца он любил больше, чем мать и в детстве ему было за это ужасно стыдно.
Ему часто прилетали подзатыльники по вине Женьки и тогда он ужасно сердился на своего младшего брата. Он понять не мог, зачем родители решили завести ещё одного ребенка.
Он сердился, что ему приходилось следить за младшим братом. А особенно он злился, когда родители говорили взять Женю с собой к друзьям.
Виталик казался себе до ужаса взрослым и думал, что сидеть с Женей, который был младше на три года, для него зазорно. Ему было стыдно брать его к друзьям, а если все же уступал родителям, то вместе с друзьями над ним подшучивал.
Женя был плаксой, и они постоянно на него так называли. Сейчас Виталий понимает, что брат всего лишь был беззлобным по своей натуре. Он не понимал такой забавы, что была постоянной у мальчишек, как задирание других детей.
От того он больше времени проводил в одиночестве. Ему нравилось играть в песочнице и вылезать на деревья. За это Виталик на него сердился ещё больше. Он пыхтел и бывало бросал небольшой камешек или веточку, даже не целясь в брата. Женька сидел подолгу на деревьях и взирал оттуда на всех, как сторонний наблюдатель. Часто в это время он обрывал спелые вишни или абрикосы, в зависимости от того, на какое дерево залезал. Он обтирал абрикосы об футболку и хрустел фруктом, а после распихивал их по карманам.
Родители запрещали ему лазить по деревьям и даже отдали строгое распоряжение Виталику, чтобы он следил. Но чтобы родители не делали, Женя все равно забирался на дерево и сидел там, подобно птичке, по несколько часов, любопытно разглядывая, как другие дети играют. Казалось, ему нравится быть наблюдателем жизни, а не участником её. И этого Виталик, от природы шумный и веселый, тоже понять не мог.
А ещё Женька постоянно приносил домой уличных животных. А когда ему не разрешали оставить находку он начинал плакать взахлеб, прижимая найденыша к груди, размазывая по покрытому светлыми веснушками лицу слезы и сопли.
Только, когда он подрос, он прекратил свои попытки оставить кого-то дома и просто подкармливал бродяжек.
Виталик поднялся на ещё один этаж, схватившись за периллы. Те были покрыты пылью и он отдернул руку. Хотел вытереть её об пальто, но он остановил этот порыв, пытаясь не прикасаться рукой к дорогой ткани.
В подростковые времена он часто сидел с друзьями в подъезде на грязных и оплёванных ступеньках. Тогда его не волновала чистота одежды. Они громко смеялись, запугивая детей, плевали на ступеньки через щель между передними зубами и разбрасывали кучи мусора. Они считали себя крутыми и девчонки их возраста и немного младше думали так же. А вот родители ничего не понимали, как он себе говорил, и пытались доказать ему, что он не прав. Но он продолжал громко материться, специально, чтобы все слышали, какой он потрясающий, курить дешевые сигареты, прятать потом их в самый низ шкафчика, и пить дешевое пиво.
Он немного улыбнулся, чувствуя, как уши начинают гореть от стыда. Ему было совестно за те времена. Он сидел на этих ступеньках и обнимал девчонок, которые неумело, но вызывающе красились, от них был слишком сильным запах туалетной воды, и они жались к нему грудью, но та ещё не выросла до желанных размеров и они напихивали в лифчики то ли носки, то ли трусы.
Виталик потер лицо раскрытой ладонью, не прекращая улыбаться, остановившись. Было и стыдно и приятно вспомнить те времена, сейчас было смешно от своего поведения.
Отец, в то время, часто его лупил. Разумеется, за дело. А он потом уходил в свою комнату громко топая и всем своим видом показывая бунт, хлопал дверью и валился на кровать. Женька мышкой проскальзывал в его комнату, чтобы обнять и успокоить. Но Виталик каждый раз на него шипел и отталкивал, ведь он был слишком крутым, чтобы поддаться этим телячьим нежностям.
Он продолжал дразнить своего брала за покладистый характер, а ещё он по подростковому ревновал и сердился из-з того, что Жене от отца совсем не достаётся. Он даже подзатыльники Жене не отвешивал. В то время Виталик был убеждён, что отец любит младшего больше, но потом, конечно же, он понял. На Женю такой воспитательный метод не подействовал бы, тем более на него попросту не могла подняться рука, так сильно он моментами напоминал мать. А его большие ангельские глаза, казалось светились чем-то внеземным и волшебным. Женька часто помогал матери на кухне, пока Виталик развлекался с друзьями, а отец даже не пытался приобщить младшего к «мужским» обязанностям.
Казалось, с тех пор прошло так много и одновременно так мало времени. Теперь Виталик совсем другой. Некоторые его друзья, со времен бурной юности, последовали по похожему пути. Тоже нашли работу, тоже стали полностью самостоятельными. Некоторые продолжали изображать из себя крутых парней, считая, что Виталик и ему подобные просто поддались обществу и предали их верную дружбу. Дружбу, которая носит прайс «бутылка водки».
Виталий остановился возле знакомой двери. Металлической, внизу несколько темных полос, уже порядком обшарпанная, но все такая же надежная. Он нажал на кнопку звонка, слыша такую знакомую мелодию. Он помнит, как раньше всегда Женька шел открывать, бурча себе под нос. Мама суетилась, накрывая на стол, а отец гордо восседал или на диване, или во главе стола.
Женька распахивал дверь, слегка щурясь. У него было отличное зрение, потому никто понять не мог, откуда взялась такая привычка. На нем, обычно, была свободная футболка, русые волосы были растрёпанными, а на прямом носу все ещё виднелись милые веснушки. Виталик просто обожал эти веснушки и часто щелкал брата по носу, тот хватался за поврежденное место, скорее от неожиданности, и возмущался.
Дверь распахнула улыбающаяся мать, в теплом халате с закатанными рукавам и в пушистых тапочках. Воспоминания были такими яркими и такими живыми, что Виталику казалось, что он видел Женьку воочию и на секунду стало все неправильно. Уже не было как раньше, но это чувство смылось волной радости от встречи с матерью. Он втянул её в свои объятия, а мама забавно запричитала, что нужно хоть в дом зайти.
Виталик вырос и теперь мама над ним не возвышалась, а была ниже едва ли не на две головы. Ростом и телосложением он пошел в отца от того он часто возвышался над людьми. Мама же была хрупкой и невысокой. В Женьке явно больше её генов. Он постоянно надувался, становясь похожим на хомяка, когда Виталик называл на него мелким, но поспорить не мог. Ещё шесть лет назад, когда Виталику было только двадцать, а Жене семнадцать он возвышался над ним на целую голову.
Виталий зашел в дом и за ним захлопнулась дверь, та всегда была жутко громкой. Навстречу вышел отец. Он все так же ярко улыбался, но лицо покрылось усталыми морщинками. Щетина приобрела проседь, как и коротко стриженые волосы. Отец уже не был таким мощным, каким его помнил Виталик, он немного сутулился, а кожа стала дряблой. Мышцы уже не бугрились.
Отец похлопал его по плечу, по-доброму улыбаясь.
— Ах, какой красавец, — говорила мать, поворачивая Виталика то в одну сторону, то в другую.
Молодой мужчина громко рассмеялся, смех у него был, как и у отца в молодости, — раскатистый и громкий.
— Только посмотрите на него, — щебетала женщина, — вылитый папа в молодости.
— Мать, что ты его на пороге держишь, — мужчина приобнял свою жену за плечи, — проходи. Мать уже на стол накрыла.
— Какое хорошее, — продолжила щебетать мать, пока мужчины её семьи глядели на неё, улыбались. Она стащила с сына пальто и принялась его разглядывать и щупать, перед тем как повесить на вешалку, — дорогое, наверное.
— Та нет, не особо, — заверил мать Виталик, наклонившись, расстёгивая ботинки.
Наконец-то он снял ботинки и родители повили его в квартиру. Мать сказала, чтобы он шел мыть руки, а она пока в тарелки все насыплет и подпихнула его вперед по коридору. Виталик немного улыбнулся, качнув головой, делая шаг вперед, а потом глянул назад, бросив взгляд на убегающую мать. Пусть отец и сказал, что на стол уже накрыто, наверняка ещё минут пятнадцать мать будет суетиться. То салфетки принесет, то тарелки решит другие поставит, то выставит какие-то сладости, то уберет их. Отец же будет сидеть во главе стола, дожидаясь пока все наконец-то сядут, негромко вздыхать.
Так происходит каждый раз и такие моменты превращаются в теплые и светлые воспоминания. Именно за таким скучаешь особенно сильно. Он услышал, как отец начал ворчать, говоря, что не к чему все это, и пошел вперед.
Ванная комната была в самом конце ярко освещенного коридора. Справа расположились две плотно закрытые двери. Одна в его комнату, другая в Женину, а в самом конце, возле ванной, комната родителей. На стене висели фотографии — их мать когда-то мечтала стать фотографом, а также она ужасно сентиментальна. Она любила рассказывать истории с их детства и до сих пор хранила их детскую одежду, в некоторую она их одевала, когда они были ещё младенцами. Эта одежда лежала в отдельной коробке и иногда мама её доставала и с умиленной улыбкой разглядывала крошечные носочки и чепчики.
Виталик приостановился, глядя на стену. На первой фотографии ему было лет пять. Они всей семье собрались на старом диване, а на стене висел ковер. У мамы была прическа в стиле девяностых, а папа ещё по-юношески задорно улыбался. Виталик сидел между ними, на диване, Женя сидел на коленях матери и не смотрел в объектив. Его полностью увлекла прядь волос мамы, и он сжимал её в маленьком кулачке, внимательно разглядывая.
На второй Виталику было десять или девять. Он уже начал вытягиваться и был жутко нескладным. Большая голова, тонкая шея и торчащий нос. Он стоял с Женей по пояс в снегу, и брат вцепился в его руку.
Тринадцать, а потом пятнадцать. Он помнит, как не хотел фотографироваться. Жене, наоборот, нравилось и он пытался уговорить брата. В конечном итоге они сфотографировались, но Виталик выглядел недовольным, а родителей это только смешило.
Семнадцать. На этой фотографии болезненно сжалось сердце. Это был его выпускной, Виталик наконец-то закончил школу и теперь перед ним открывался совершенно другой мир. Семнадцать. В семнадцать он начал жить по-другому.
На фотографии он радостно улыбался, а вечером этого дня он напился так, как не напивался до этого ни разу. Он едва смог приползти домой. Родители, к удивлению, его не ругали, вздыхали лишь и следили, чтобы ему не стало плохо.
Он был тогда ещё совсем ребенком, почти совершеннолетний, но он не понимал, как самостоятельно принимать решения и отвечать за них. Он только начинал понимать себя.
Он бросил быстрый взгляд вперед и в горле встал ком. Осталось совсем немного до пустой стены, где нет больше фотографий.
На следующей ему было восемнадцать. Они всей семьей поехали на море и сделали эту фотографию. Папа сгорел на солнце и его плечи были ярко красными, мама аккуратно завернулась в, ядовитой расцветки, парео. Виталик был ещё мокрый, он не успел просохнуть после моря. Он практически целый день не вылезал из воды и ради этой фотографии его едва ли не за шиворот вытащили с воды. Женька накинул на плечи полотенце, он вышел с воды немного раньше Виталика, и каким-то образом умудрился замерзнуть. Они стояли на фоне моря, а по бокам немного влезали в кадр люди.
Фотография, на которой ему было двадцать. Он обнимал Женю за плечи на фоне все той же школы. Теперь это был выпускной его брата и тот улыбался, немного щурясь, потому что солнце светило ему прямо в глаза. Рубашка немного перекрутилась из-за хватки Виталика на плече, а волосы растрепались и топорщились.
Виталик остановился. Он был на этой фотографии ещё таким юный. Не было морщинки между бровей и одной глубокой, что пролегла у него горизонтально посреди лба. Он по-детски широко улыбался.
Женя был такой нелепый, худой и с шаловливой улыбкой. Он помнит, как светились его карие глаза на солнце — они казались золотистыми. Он мечтательно говорил, что поступит в лучший университет, а потом смеялся и говорил, что не зря же он столько учил. Из-за солнца, что падало на лицо Жени, его веснушки казались особенно яркими. Если при обычной освещении они были почти незаметны, то на этой фотографии они были ярко рыжими пятнышками.
Виталик сделал один шаг. Последняя фотография. Ему на ней двадцать четыре. Он сидит между родителями на диване, совсем как на самой первой фотографии, только на фоне нет ковра. И Жени нет. Он обнимает родителей за плечи и они улыбаются в камеру.
Он повзрослел и его улыбка не такая как прежде. Появилась морщинка между бровей, она не пропадает даже, когда он улыбается. Отец постарел, как и мать.
Мужчина резко выдохнул, отворачиваясь и пошел в ванную мыть руки. Все было таким родным и одновременно чужим. Нереальным. Как будто он очередная игрушка, какой-то избалованной девочки и она нашла его среди кучи других игрушек и решила поиграть, поместив в новый кукольный домик.
Вода зашумела в трубах, а потом с напором полилась с крана. Виталик задумался, совершенно не следя за своими действиями, так много раз он это делал. Он так погрузился в себя, что даже не был уверен мыл ли он руки с мылом или нет и мыл ли вообще.
Опершись на раковину руками, он сделал несколько глубоких вдохов, прикрыв глаза.
«Ты чего? Есть пошли!»
Виталик не любил ездить домой. Как бы его не мучала совесть за это, он должен признать, он не любил встречаться с родителями. Этот дом и они были живыми напоминаниями о Жене. Все было таким знакомым, что он знал, чтобы тот сказал, но было таким чужим из-за того, что эти слова звучат только в его голове.
Он смотрел на отца и думал, что точно такого цвета глаза у Жени. Ему хотелось спросить, где тот пропадает и когда уже выйдет к своему любимому старшому брату. Он смотрел на мать и видел те же суетливые движения. Он смотрел на эти стены, они совсем не поменялись. Он смотрел на стол, еду, ковер. Все было тем же. По этому ковру ходил его брат, за этим столом они ели. Эта квартира была как точка в пространстве, которая зависла в прошлом и существовала бесконечным воспоминанием. Она не давала ему жить дальше. И его ужасало то, как живут его родители. Как они могут каждый день проходить мимо его комнаты? Как могут садиться за этот стол и не спрашивать: «чего это он так долго не выходит?».
Виталик бы не выдержал.
Он жил в другом районе, общался с другими людьми и его мир изменился до неузнаваемости. Но когда он возвращался в этот подъезд, в эту квартиру, то не мог увидеть эти изменения. Это место осталось прежним, а весь мир продолжает двигаться в своем ритме.
Виталик громко вдохнул, пытаясь успокоиться, и судорожно выдохнул. Так и должно быть. Чтобы с нами не случилось, мир не меняется. Меняемся мы и теперь мы видим его по-другому. Когда-то для него эта квартира было светлым местом, теперь это кукольный домик. Теперь этот маленький уютный домик не приносить ничего кроме болезненных воспоминаний.
Он вышел к столу как раз вовремя. Отец наконец-то убедил мать, что все нормально и ничего больше не нужно приносить, а если кому-то что-то и нужно тот сам сходит. Разумеется, она возмущалась, говоря, как так, если она хозяйка, но за стол села.
— Котлетку будешь? — заботливо спросила мама, когда Виталик сел. — А салатик? Мясо хорошо, но зелень тоже нужно. Давай я тебе картошки наложу.
— Мам…
— Отстань от сына, — засунув в рот половину картошки, сказал отец, — он сам разберется, что хочет. Себе наложи.
Они в традициях обычных семей наложили себе полные тарелки и за едой вели веселые разговоры. Вилка Виталика неприятно заскрежетала о дно тарелки, но на этого не было слышно, поскольку отец громок рассмеялся с очередной истории с его работы.
— А девочку нашел? — хитро прищурившись, спросила мама.
— Мам! — весело, с напускным возмущением, воскликнул Виталик, а отец в очередной раз засмеялся.
«Мам, ну какая ему девочка? Ты посмотри на него! Кто ж на такого поведется?»
— А правильно, — закивал отец, — мать дело говорит. Когда женишься, оболтус?
«Я быстрее женюсь, чем он»
— Все работа, — Виталик натянул улыбку и сглотнул ком, — некогда даже, чтобы знакомиться.
— А ты найди время, — сказал отец, запихнув в рот салат, — я же время нашел. Хотя тоже работал.
— У тети…
— Мам! — на этот раз устало воскликнул Виталик, — Никаких дочек твоих подружек.
— А почему нет? — искренне удивилась женщина.
«А правда, чего нет? Это твой последний шанс, страшила»
— Ну мам, — протянул страдальчески Виталик и женщина рассмеялась, спрашивая не доложить ли ему картошки.
В дверь позвонили и они все замерли. Казалось, они даже перестали дышать. Виталик с горечью подумал, что ведь они все думают об одном и замирают ли его родители точно так же каждый раз. Каждый раз рождается что-то глубоко в душе, а сердце болезненно замирает? Или это только у него? Не могут же они каждый раз рождаться и умирать в течении шести лет с каждым звонком в дверь. Это невозможно.
— Пойду открою, — бросила женщина, тут же убегая к двери.
Отец и сын замерли, вслушиваясь в торопливые женские шаги. В то как щелкнул дверной замок и голоса. Это длилось вечность, а потом мать вернулась натянуто радостно сказав, что соседка заходила.
А внутри Виталика что-то оборвалось. Они чувствуют это каждый раз?
— Чего хотела? — спросил отец, уткнувшись взглядом в тарелку.
— Предупреждала, что штормовое предупреждение. Дождь вот-вот начнется и до самого утра будет лить как из ведра.
— Сына, тебе, похоже, придется остаться у нас на ночь, — бросил отец, одним махом выпивая рюмку.
— Я могу такси вызвать, — предложил Виталик и последовал примеру отца, выпивая рюмку и тут же скривился.
— Ну какое такси? — как-то устало возмутилась мать, — Побудешь у нас одну ночь, а утром уже к себе поедешь. Ты к нам целый год не приезжал, так что даже не думай, что сможешь сейчас уехать, молодой человек.
Дальше разговор был ленивым и размеренным. Казалось, этот звонок в дверь вытянул из них все силы. Потому родители довольно быстро измотавшись поторопились ложиться спать. Виталик, несмотря на усталость, ложиться не хотел. Казалось, когда он говорит с родителями, когда горит свет, он ещё может сопротивляться чувствам, но, когда этого не станет не станет его тоже.
Но родителей он останавливать не хотел, те были измождёнными и обессиленными настолько, что даже согласились на то, что он уберет со стола и помоет посуду. Хотя прежде никогда ему не разрешали, после того, как он начал жить отдельно.
Когда Виталик закончил свет горел только на кухне. Родители уже отправились спать, а за окном стемнело. По стеклу били крупные дождевые капли и иногда черное небо расчерчивала кривая вспышка молнии.
Он помыл руки и вытер их полотенцем, краем глаза замечая ярко зеленые яблоки на столе в небольшой корзинке. Такие любил Женя.
«Ты чего ещё не спишь? — зевнул, а потом громко откусил от яблока. — Поздно уже»
Виталик развернулся, пытаясь не смотреть на яблоки и не включая света, чтобы не мешать родителям, и пошел по коридору. Шаги замедлялись, а возле знакомой двери и вовсе он остановился. Не мог заставить себя сделать ни шагу. Осторожно, как будто боясь чего-то, он толкнул дверь и та приоткрылась. Окно выходила на улицу, где ярко светил фонарь, и Виталик мог разглядеть очертания предметов. Он неуверенно зашел и закрыл за собой дверь. Он всматривался в тени и глубоко вдохнул запах нежилой комнаты. Он нерешительно нажал на выключатель.
Свет был слишком ярким и он, как будто, прогнал наваждение. Вот кровать, на которой лежит плед. Видно коробку, что под кроватью, там Женя хранил разные мелочи. Фотографии, блокноты, памятные вещи, ракушки. Шкаф немного приоткрыт и можно заметить криво висящую футболку. На столе полу-списанная ручка, а на темной столешнице не до конца выведенное пятно.
Когда-то у Жени за этим самым столом потекла ручка. Он помнит, как тот вышел из комнаты с удивленно-испуганными глазами, и руками перепачканными синей пастой. В пасте была половин лица и даже язык, а ведь ему постоянно говорили, чтобы он не грыз ручку.
Виталик неуверенно подошел к столу и прикоснулся к пятну, немного поскреб его ногтем, но то въелось в древесину. Это единственное доказательство той истории. Пятно и его память.
Так странно, подумал Виталик, что в конечном итоге оказывается, что человек живет только в твоих воспоминаниях. Что он существует только там и больше нигде. Больше такого нет и никогда не будет.
Мужчина устало сел на кровать, склонив голову. Дверь тихо скрипнула и Виталик немного поднял голову, как будто та весила тонну.
В дверях стояла мать. И в этот момент Виталик понял, что она чувствует тоже самое. Что квартира и весь мир стали чужими. Она прикрыла за собой дверь и, потушив свет, осторожно села рядом, но кровать все равно скрипнула.
— Здесь все так же… — тихо сказал Виталик.
— Я не могу, — она сделала глубокий вдох, — что-то изменить. Мне кажется, что он вот-вот придёт.
Казалось, с темнотой они могли говорить откровенно, как будто та сохранит их секреты.
— Прошло шесть лет, — это не было порицание.
— Но ведь его не нашли.
«Ты хотела сказать тело, — с горечью подумал Виталик, — Ты хотела сказать, что не нашли тело.»
— Люди ведь не могут просто раствориться, как будто их никогда и не было в этом мире.
«Оказывается, могут.»
ОТ КОЛЫБЕЛИ ДО МОГИЛЫ
Алина смотрела в потолок вслушиваясь в размеренное посапывание рядом спящего мужа. Потолок казался сероватым и на нем причудливо вырисовывались тени от веток рядом растущего дерева.
Часы показывали без пяти шесть — ей пора было вставать. Было слишком много запланированных дел. Они повторялись изо дня в день, стали неотъемлемой частью её быта. Ей не приходилось составлять ежедневники или списки дел. Алине иногда казалось, что она живет в Дне Сурка.
Она повернула голову и посмотрела на Максима. Солнце ещё не встало и в полумраке, когда не понятно вечер сейчас или же утро, ей приходилось щуриться, чтобы рассмотреть его лицо.
Она всматривалась в лицо мужа, и оно казалось ей чужим. Как будто она не видела его так давно, что оно начало стираться из памяти. Или же, что она студентка, которая после бурной вечеринки проснулась с кем-то смутно знакомым.
Они видят друг друга каждый день, но все равно Алину молчаливо преследует чувство, что у них чудовищно не хватает времени друг на друга. Алина, едва прикасаясь, провела пальцем по щеке мужа. Та немного кололась от отросшей за ночь щетины.
Но когда Максим выйдет к завтраку его лицо будет гладким, правда, будут выделяться несколько красноватых порезов. Они всегда с левой стороны, практически возле подбородка, а иногда бывает, с той же левой стороны, но у крыла носа.
Он всегда бреется перед завтраком, чтобы не доставлять неудобства ей, когда привычно чмокнет в щеку, и Наде. Он обнимает её каждое утро и прижимается щекой к щеке. Это их негласная приветственная традиция. Наде только шесть и у нее по-детски чувствительная и нежная кожа, а Максим заботливый отец.
Алина немного улыбнулась. Когда она смотрела на такого своего мужа: сонного и домашнего, где-то в груди теплело. Прошло уже много лет, которые для неё были мгновением, а она все так же безумно влюблена в Максима.
Они познакомились летом, после школы и были уверенны, что они отличные друзья. Теперь у них по обручальному кольцу и Надя.
Алина опустила взгляд на руку своего мужа, на поблескивающее золотое обручальное кольцо. Иногда, оно немного сползало и можно было разглядеть светлую полосу кожи под ним.
Алина уверенна, Максиму никогда не приходили в голову мысли об измене. И даже если бы он снял кольцо, белая полоса кожи светилась бы упреком. Но Максим был слишком идеальным для измены и иногда, несмотря на всю свою любовь к нему, Алина чувствовала себя рядом с ним отвратительно. Он был таким совершенным, недостижимым. Ей казалось, что она оскверняет его своими приземленными страстями и недостатками.
Она боялась, что кто-то разоблачит её.
Взгляд зацепился за черное пятно таймера на запястье мужа. Такой есть у каждого, цифры на нем бесконечно сменяют друг друга, пока в один день не загорится череда нулей. Каждый раз, когда она смотрела на время отведенное Максиму, она хотела спрятать свой таймер, как доказательство своей лживости.
Его время сократилось на десять лет после рождения Надежды, стронно-иронично противореча данному имени. Врач сказал, что такое часто бывает. Переутомление и недосып урезают отведенный срок.
Максима как будто это вовсе не тревожило. Он всегда мечтал о детях и продолжает мечтать. Он часто заявляет, что хочет пятерых.
Когда родилась Надя он работал, чтобы обеспечить свою дочурку всем необходимым. Он брал дополнительные смены и подработки и казалось получает от работы удовольствие из-за осознания, что это ради Нади.
Он приходил измотанным, едва волоча ноги, часто не успев даже пообедать, а было уже не меньше десяти вечера и, поцеловав жену, шел к Наде и, казалось все его силы возвращались. Он играл с ней, укладывал спать, баюкал и кормил, позабыв о себе.
Максиму отводилось ещё тридцать два года. Он занимался спортом, пытался правильно питаться. Он делал все возможное, чтобы таймер на руке замедлил свой ход.
Но бывает, ты умираешь, даже если у тебя в запасе ещё не один десяток лет. Неожиданно для самого себя принимаешь какое-то решение, к примеру, пойти в бар после работы, вместо того, чтобы вернуться домой. И тогда тебе остается лишь наблюдать как года превращаются в недели или часы.
Ужасно то, что часто нет дороги назад. Ты не можешь понять, что же именно сделал не так. Ты просто сделал один шаг, такой же как вчера, по тому же пути, а времени стало меньше.
Пару лет назад Алина шла по улице и отведённые ей сорок пять лет в мгновение сократились до пяти. Она замерла посреди улицы, глядя на свое запястье, а вокруг сновали люди, иногда её толкая, а Надя дергала её за рукав. Но она не могла отвести взгляда от часов.
Но иногда таймер спасает жизни.
Она, едва не позабыв о Наде, за что после себя ненавидела, сорвалась домой, тут же набирая номер Максима. Она излишне внимательно смотрела по сторонам, обращала внимание на любую мелочь, как будто ей отводилось не пять лет, а несколько минут и она пыталась узнать причину своей преждевременной кончины.
Надя плакала, капризничала и не хотела ехать. Она цеплялась за Алину и говорила, что та обещала, что они пойдут в зоопарк. Алина даже не помнит, как дала своей дочери подзатыльник и плачущую затащила в такси, опять набирая номер мужа.
Тот не отвечал, и Алина нервно кусала губы, отгрызая сухую корочку, до солоноватого привкуса во рту и едва ли не плакала от бессилия. Когда Максим наконец-то ответил она облегченно выдохнула, как будто уже была спасена.
Заикаясь и глотая слова, она рассказала о случившемся. Таксист вежливо молчал и даже не просил успокоить надрывающуюся в плаче Надю, у которой покраснело от натуги все лицо. Девочка, захлебываясь словами повторяла, что хочет к папе, а мама плохая.
Максим приехал всего лишь спустя пять минут, после того как Алина и Надя перешагнули порог дома. Надя уже успокоилась и не рыдала, только всхлипывала и бросала на мать обиженные взгляды.
Но в тот момент Надя только раздражала Алина, хотелось отвесить подзатыльник сильнее, чтобы наконец-то Надя куда-то ушла и не мелькала рядом. Это было не впервой, но в этот раз вспышка раздражения была такой силы, что Алине показалось, что она способна едва ли не убить свою дочь. Та постоянно капризничала и что-то требовала и Алина в этот момент, за что после ненавидела себя, искренне желала, чтобы её дочь просто исчезла.
В младенчестве Надя постоянно плакала. Она не давала спать ни Максиму, ни Алине. Максим спокойно вставал по ночам и укачивал дочурку, напевая колыбельную.
Казалось, его совершенно не волнует отсутствие сна и не раздражает детский плач.
Алина утыкалась лицом в подушку, крепко жмуря глаза, стараясь игнорировать раздражающий детский плач.
Алина не могла понять, что хочет Надя. Казалось, та плачет лишь для того, чтобы плакать, и чтобы Алина не сделала та продолжала вопить. Девочка взрослела, а её нрав не менялся.
Надя росла до ужаса капризной, она постоянно что-то требовала. Постоянно говорила, что хочет к папе, могла бросить тарелку с едой на пол, если ей что-то не нравилось и постоянно требовала внимания, времени, красивых вещей. Всего-всего-всего.
Максим с отцовской любовью называл на Надю принцессой, а Алина мысленно, с какой-то злостью, думала о том, что та по-настоящему избалованная принцесска. Алина не прекращала попытки донести до Максима, что тот излишне балует дочь, но казалось, он за своей слепой отцовской любовью не видит проблемы.
Лишь, когда Алина была в обществе своей подруги — Кристины, ей казалось, что она сбрасывает вечно сковывающие её тяжеленые кандалы неуверенности в себе, раздражения, неудовлетворенности и разочарования.
Кристина была её коллегой, они познакомились и сдружились благодаря работе. Она была женщиной тридцати лет, но поразительно молодо выглядящей. Кристина курила, завивала темные волосы и читала Достоевского. У неё был громкий смех и лукавые темные глаза.
Кристина всегда была в центре внимания и принимала его со снисхождением. Она, с небрежным изяществом и пухлыми губами накрашенными алой помадой, смотрелась выигрышно даже на фоне совсем молодых девушек.
Максим всеми силами пытался скрыть свою ярую антипатию к Кристине, но он не был способен на ложь или игру в симпатии. Его выдавало напряженное выражение лица, застивший взгляд и еле заметно искажавшаяся полоса губ.
Все его существо осуждало эту женщину, и он искренне не понимал, как его добрая и милая жена могла общаться с Кристиной.
Даже в том, как он произносил её имя была доля пренебрежения. Он часто говорил «та Кристина» или же «твоя подруга», как будто в звучании её имени уже было что-то оскорбительное для него.
Алина Кристиной восхищалась. Она была благодарна всем и вся, что эта женщина была её подругой.
Кристина была тем единственным, что Алина была не способна принести в жертву ради семейного счастья.
Кристина была такой, какой хотела бы быть сама Алина, но никогда бы не осмелилась. Она не осмеливалась даже признаться в этом себе. А Кристина, казалось, все понимает. Улыбалась немного снисходительно и по-доброму смотрела, рассказывая что-то, иногда отпивая красное вино и поигрывала туфлей на высокой шпильке, покачивая её на пальцах ноги.
Алине казалось, что она по-настоящему свободна, она та, кем является на самом деле лишь когда была наедине с Кристиной.
Без ребенка, что постоянно дергает за руку или же хныкает. Пропадает сутулость, которая, казалось, стала неотъемлемой. А скромная, едва заметная улыбка, превращается в обворожительную улыбку молодой женщины.
Когда же она возвращается к Максиму Алина вспоминала себя с неловкостью и стеснением. Обычно, она обвиняла во всем вино, из-за которого она становилась такой, как после ей казалось, нелепой. Потому она позволяла себе выпить лишь в компании своей подруги. И лишь тогда пропадала её скомканость движений, и она расслабленно-небрежно выравнивала спину и накручивала прядь волос на палец.
Возможно из-за этого Алина казалась сама себе лицемерной. Ей казалось, что она смотрит на себя в какое-то кривое зеркало, а по утрам, подобно клоуну, наносит грим.
Её попытки объединить эти две грани себя приводили к неудачам. И она предпринимала такие попытки лишь когда была немного пьяной, как будто забывала всю свою неуверенность и страхи. Когда в её крови не оставалось ни грамма алкоголя она как будто не находила смысла объединить эти две грани. Однажды вечером она сидела у зеркала, спиной к Максиму, она несколько часов назад вернулась со встречи с Кристиной, потому не могла бороться со своим стремлением поведать мужу о жизни Кристины, позабыв о антипатии того к этой женщине.
Через зеркало она видела, как её муж переворачивает подушку, поправляет одеяло и тогда, полная одушевления, она решила поведать то, что Кристина ей сегодня рассказала. Она всеми силами пыталась сделать свой голос безразличным, чтобы не выдать своего восхищения.
— Помнишь Энди? — безмятежно осведомилась Алина, поглядывая на мужа через зеркало. Тот повернулся к ней и слегка нахмурился, задумавшись.
— Парень твоей подруги?
— Да, — Алина кивнула.
Эндрю был американцем и у него была невеста до того, как он встретил Кристину. Она путешествовала по Европе, не задерживаясь ни в каком городе дольше чем на неделю. Она флиртовала с местными мужчинами, ходила на выставки картин, а по вечерам сидела в небольших пабах, пропитанных культурой этой страны и города. Они с Эндрю познакомились в таком пабе и уже на второй день у них начался роман. Они рванули в какой-то курортный городок с теплыми морскими водами, жарким солнцем и небольшими деревянными домиками. Эндрю даже не сообщил своей невесте о расставании, та узнала от какого-то третьего лица, а Кристина отправила, перед тем как отключить телефон, сообщение своему мужчине, что остался ждать её на родине, о том, что они расстаются.
Они были безумно влюблены, напоминая парочку из романтической комедии. Их ночи, как в фильмах, были горячи, а утром они лениво валялись в постели обнимаясь и громко смеялись над глупыми шутками. Они ходили под руку по вечерней пристани и встречали рассветы на пляже.
Их роман продлился три сказочных месяца. Два они провели в беззаботности, а третий был наполнен ожиданием и томлением. В начала третьего месяца Кристина отправилась на родину, а Эндрю спустя пару дней полетел за ней. Но он не мог оставаться дольше, чем на несколько дней. Так произошло несколько раз.
— Кристина бросила его.
Она рассказала это сегодня, в полутемном помещение паба, где огонек её сигареты светился подобно светлячку. Она говорила о том, что безумие, что охватило её, испарилось и больше смысла в этом она не видела. То, что было потрясающее в их отношениях — сказочная-беззаботность разбилась об реальность и портить воспоминания глупыми попытками сохранить отношения разрушило бы даже сладостный трепет ностальгии.
Максим саркастично хохотнул, и Алина дернулась, выныривая из своих воспоминаний и удивленно посмотрела на мужа через зеркало.
— Ради кого на этот раз? — с неподдельным весельем, осведомился он, — Какой-то уличный художник или музыкант? Ей же так нравятся неординарные личности! А нет-нет, наверное, поэт. Художник рисовал бы её обнаженной и называл бы это искусством, а поэт бы называл бы её своей музой.
— Нет, — отложила расческу Алина, немного поджимая губы, как будто оскорбленная этими словами, — не ради кого-то.
— Ладно, давай не будет о ней, — Максим вернул привычную мягкую улыбку на свое лицо, злая ухмылка странно неестественно искажала его мягкие черты, — лучше иди ко мне. Не хочу говорить о Кристине. Мы ведь знаем, что в конце она окажется у разбитого корыта.
Алина улыбнулась, но ей казалось, что улыбка застыла, как на портрете Моны Лизы.
— Да, ты прав.
Алина несколько раз моргнула, стараясь сбросить сонливость и воспоминания. Она поднялась с кровати, та еле слышно скрипнула от её движения, и накинула на плечи махровый, темно-синий халат.
Женщина, старалась не шуметь, пока шла на кухню, чтобы не разбудить дочь и мужа. А когда в коридоре наступила на куклу, сцепила зубы, чтобы не воскликнуть. Пластмассовая ручка колола куда-то в пятку.
Алина множество раз говорила дочери не разбрасывать свои игрушке, но та не слушала. А когда на них закономерно кто-то наступал и те ломались Надя впадала в детские, шумные истерики. Она падала на пол, кричала и плакала, говорила, что сломали её любимую игрушку и Максим каждый раз ей покупал новую. Его совершенно не волновало, что у Нади вся комната была завалена игрушками, как в сказке про антилопу дворец был завален золотом.
Алина сердилась на себя из-за этого, но это вызывало у неё лишь раздражение, она не испытывала ни капли жалости к своей дочери. Она не могла избавиться от мыслей, что Надя всего лишь манипулирует ними, ещё не понимая, что делает. Ей казалось, что она ужасная мать из-за этих мыслей и чувств. Она пыталась вызвать у себя сочувствие и нежность к своему ребенку, улыбалась и гладила по волосам, но это не помогало. Внутри была пустота или же обжигало раздражение.
Она громко положила куклу на тумбу, но тут же вздрогнула от шума, что самолично создала. Прислушалась к тишине и только когда убедилась, что никто не проснулся, пошла на кухню.
Алина закрыла за собой дверь и пошла к холодильнику. Взялась за ручку в намерении открыть, как замерла. Каждый раз, каждое утро, взгляд цеплялся за магнитики на холодильники. Первый был с пейзажем Греции. А рядом блистала Италия.
Алина была до безумия влюблена в древнюю Грецию, а особенно она любила их мифологию. Под её кроватью было несколько толстых талмудов о Греции, и она с опьянением перечитывала их.
Она впадала в детский восторг от мысли, что может побывать в Афинах. Ей казалось, что так она сможет стать частью великой истории. Она находила что-то завораживающе в том, чтобы ступать по земле, на которой когда-то возрастали грозди темного, сочного винограда, по этой земле ходили воины с тяжелыми мечами в ножнах, философы собирали толпы. Прекрасные девушки в светлых платьях убегали в храмы, посвящая себя служению богине.
Второй её мечтой была Италия. Множество виноградников, вина, сыра и пиццы. Маленькие улочки, яркие домики. Она представляла это все кукольно-сказочным.
Алина купила эти магниты четыре года назад, в каком-то маленьком магазинчике полном безделушек. Когда она смотрит на эти магниты, ей кажется, что она ближе к жаркому солнцу, к теплому вину и тяжелому воздуху. Она ближе к своей мечте.
Четыре года назад магнитов было три. На третьем была изображена Китайская стена. Побывать возле этого гигантского, древнего каменного сооружения было ещё одной заветной мечтой Алины. Когда она смотрела на эту большую каменную змею, что ползла между гор и равнин она не могла не восторгаться силой и упорностью людей. Ей нравилось представлять те времена, когда она только возводилась.
Когда она заслышала звон на кухне то прибежала мгновенно. Её дочь, держа в одной руке куклу, спокойно стояла над осколками магнита. Надя даже не пыталась сделать вид, что была не виноватой и это вызывало у Алины ещё большую злость. Надя безучастно стояла, а возле её ног валялись осколки, на одном Алина разглядела часть Китайской стены. Ей хотелось надавать пощёчин, но она молчала, хмуро глядя.
— Ну как же так? — заботливо спросил Максим зайдя на кухню. Он подхватил дочурку на руки, — Ты не порезалась? Нужно их убрать, опасно же. Дорогая, уберешь осколки?
Но Алина уверенна, что скоро её мечта осуществиться.
Она родилась в самой обычной семье, и они не могли себе позволить поехать ни в Грецию, ни в Китай с Италией.
После того как она вышла замуж за Максима, у них, как у молодой семьи денег практически не было. Приходилось ограничивать себя в каких-то привычных вещах, а думать о путешествиях и вовсе не было смысла.
А после появилась Надя и стало не хватать не только денег, но и времени. Но недавно они ездили в Египет, они поехали, как только появилась возможность, а дочурка достаточно подросла.
Это было чудесно. Для Алины это было сказочно настолько, что она просто не замечала какие бы то ни было недостатки этой поездки. Они всей семьей загорали на пляже и даже поехали на экскурсию, но им пришлось вернуться, потому что Наде стало плохо на жаре.
В том году они должны были поехать в Грецию, даже думали оставить Надю у родителей, несмотря на истерики дочери, но, к сожалению, не сложилось. Но Максим клятвенно обещал, что в этом году они точно поедут в Грецию.
У неё совсем скоро отпуск, всего через полгода. И Алине казалось, что это такая мелочь по сравнению со всеми теми годами, когда она просто мечтала о красоте других стран.
Алине казалось, что, если её мечта исполнится, то круг, в котором она застряла разорвется. День Сурка наконец-то закончится. Та жизнь, которой она живет сейчас закончится и начнется та, в которой она счастлива. Но сейчас, она не знает, что может изменить. От того продолжает каждое утро собираться на работу, одевать дочь, готовить завтрак. Все привычно и осточертевши.
Она, как и каждое утро, быстро чмокнула мужа в щеку, она схватила небольшую сумку и пожелав мужу хорошего дня, как делала до этого бесчисленное количество раз, пошла в прихожую.
Надя сидела в гостиной на диване, её ноги болтались, а в руке она держала свой ботинок. Она отклеивала липучку на нем, а после вновь приклеивала и все это сопровождалось мерзким скрипучим звуков. Она была так увлечена своим занятие, что, казалось, даже не заметила, что Алина ушла.
Каждое утро Алина ездила на работу на метро. Каждый раз — по дороге туда и по дороге назад, она попадала на час пик. Она ненавидела эти поездки, но странно любила пятиминутную дорогу до метро от своего дома.
Она специально медленно шагала, смотря в лица мимо проходящих, куда-то спешащим людям. Те от этого казались сконфуженными. Вечерами, когда Алина возвращалась с работы она специально шла самым долгим путем. Делала целый круг, проходя вдоль парка и школы. Особенно она любила прогулки летними вечерами. Когда раскалённая за день земля остывала, и ты наконец-то, вдыхал прохладных воздух.
Алина работа в офисе и начиная с поздней весны и все лето у них работали кондиционеры и вентиляторы. Но, казалось, они лишь разгоняют пыль и песок, а воздух оставался все таким же раскалённым.
Они обязаны ходить на работу одетые в деловом стиле и на светлой рубашке Алины, как и у прочих сотрудников, всегда остаются влажные пятна пота. На столе стоять салфетки и она протирает ними лицо, но капли пота тут же выступают вновь. Она одевает узкую черную юбку и чувствует, как из-за пота промокает даже та.
Но в последнее время она начала ловить себя на постыдных, как она сама считала, мечтаниях. Когда она шла на работу или шла домой она представляла как уедет в какой-то небольшой городок в пустыне, где-то в США. Она плохо знала географию, потому этот городок был для неё таким же воплощением фантазии, как если бы она представляла Атлантиду.
Она думала, что он находится где-то в Калифорнии. Рядом нет ни морей, ни рек. Летом ужасающе жарко и кондиционеры работают на полную мощность. Девушки там обязательно ходят в коротких джинсовых шортах, а Алина работает барменом в небольшом старомодном баре. Там будут постоянные посетители — мужчины тридцати лет в ковбойских шляпах.
Самое постыдное в этих мечтах было то, что в них не существовало ни Максима, ни Нади. Там у неё совсем другое имя, она включает старый рок и флиртует с мужчинами, но никогда ничего не обещает. Там у неё нет квартиры, которую купили в ипотеку, и нет постоянных отношений и она даже не думает их заводить.
Алина спустилась по ступенькам на станцию метро. Привычно у желтой линии толпились люди, толкаясь и пытаясь пробиться поближе к ограждающей линии, чтобы после первыми заскочить в вагон. Алина же отошла подальше, сегодня как-то особенно остро чувствуя нежелания быть здесь.
Где-то далеко шумел колесами поезд и до них долетел этот звук. Обрывки чужих разговоров, пиликанье турникетов, еле слышная музыка с чужих наушников.
Алина посмотрела на часы, что висели на стене. Те были непропорциональное большими, круглыми, белые с толстыми черными стрелками, напоминающими жирных черных червей, которые медленно, как-то лениво ползли.
Она успевала на работу.
Под часами была приклеенная такая популярная сейчас надписи: «у тебя ещё есть время все исправить». Несколько лет назад они произвели настоящий «бум», став хитами продаж и залогом безбедности для автора этой простой идеи. В мире где ты видишь результат своих ошибок — твое время сокращается в мгновение, в мире где люди помешаны на ошибках и времени такая надпись стала гениальным торговым трюком.
Алина ненавидела эти надписи. Она была с тех, кто был уверен, что от нас почти ничего не зависит. Она не была приверженцем идеи судьбы, но Алина была уверенна, что сколько бы ты не бился, стараясь «все исправить» это будет сравнимо с тем, как бьешься об стену.
«И потому ты решила ничего не делать?», — всплыла из памяти фраза Кристина.
Приехал поезд, останавливаясь со скрипом. Ветром её волосы откинуло в сторону, и она подняла руку, чтобы убрать их с лица. Они щекотали губы и щеки. Алина придержала волосы и начала заходить в вагон вместе с толпой. От девушки рядом разило духами, от чего начало горчить на корне языка, и Алина опустила голову.
Дверь вагона закрылась. Алина зашла одной из последних, потому стояла у самой двери. Поезд немного качнувшись двинулся с места, несколько человек отступило, а несколько навалилось на Алину. Она повернулась лицом к двери, упершись рукой на стекло, чтобы не упасть.
Они ехали по мрачному туннелю, едва помещаясь в маленьком для такого столпотворения, вагоне. Алина видела свое отображение в стекле двери. Наклейка «не прислоняться» закрывала её отображению глаза, как закрывает цензура преступникам лица по телевизору.
Вагон качнулся и Алина больше навалилась на дверь. Рукав её блузки слегка съехал, открывая взорам таймер. Какой-то парень стоящий рядом, скучающе и как-то отупело смотрел на него и Алина быстро, едва не упав, поправила рукав.
Поезд остановился на следующей станции и Алина прошла в глубь вагона. Пока набивались ещё люди и становилось ещё более тесно она смотрела в окно. Чье-то плечо мешало нормально рассмотреть станцию.
Странно было то, что она уже несколько лет ездит каждый день по этому маршруту, но до сих пор не видела куда можно попасть, если выйти на этой станции. Ей даже не удавалось ни разу нормально рассмотреть саму станцию. Она видела только парочку скамеек и висящие практически под самим потолком часы.
Под ними красовалась та же фраза.
Кристина говорила, что Алине неуместно говорить о неправильности этой фразы и тем более не ей говорить о ненависти к ней. Это было действительно так. Ведь Алина была с тех, кто пытался исправить все пока есть время.
Она металась пока её время не истекло в тот раз, когда её время сократилось до пяти лет. Абсурдным было то, что предрекающий смерть таймер стал её спасением.
Она и Максим не сдавались пока врачи не сделали всевозможные анализы, не удовлетворившись дежурным «отклонений нет». Благодаря этому у неё появилось ещё несколько десятков лет про запас. Ей смогли диагностировать болезнь на начальной стадии.
Лечение было быстрым и безболезненным. Алина не признавалась в этом даже себе, но, в некем роде, она была разочарована. Когда она вернулась с больничного, практически первое, о чем с ней заговорила Кристина — это переоценка приоритетов. Она говорила о том, что, когда человеку удается победить смерть он много что переоценивает, начинает заниматься тем, о чем всегда мечтал. С Алиной же ничего такого не было. Она как будто не смогла прочувствовать близкого приближения смерти. И вскоре это превратилось в одно из множества воспоминаний.
Алина бросила уставший взгляд на экран под потолком. Там висел небольшой экран, на котором высвечивались станции, а в самом уголке светились небольшие циферки времени.
Она едва сдержалась усталый вздох. Ей нужно было ехать ещё пол часа, как минимум. Она мысленно взмолилась, чтобы это время прошло как можно быстрее. Она поглядывала на время каждую следующую станцию, как будто надеялась, что от того оно пойдет быстрее.
Но поезд приехал к её станции, как и обычно, спустя лишь полчаса. Она облегченно вздохнула, когда прозвучал барахлящий голос, сообщающий её станцию. Алина вышла с вагона с толпой, которая подхватила её, подобно волне. Как только они вышли, в вагон зашла следующая толпа, которой нужно было ехать ещё дальше.
На секунду она сбилась с привычного шага. Но быстро его восстановила, вместе с толпой выходя из метро.
В том, как люди сменяют людей в вагоне, вызвало у неё отголоски каких-то мыслей. Она даже не могла их разобрать, но они вызывали горечь. Ей захотелось сделать шаг в сторону, чтобы выйти из толпы. Но ей нельзя опаздывать на работу. А дома её ждет муж и ребенок. Ей нужно приготовить им ужин.
Все в их мире подчиняется времени. Даже их шаги напоминали один большой механизм. Алине казалось, что, если закрыть глаза и слушать шаги толпы, в которой она шагала, она сможет представить, что это секундная стрелка отбивает ритм. Они все пытались не сбиваться спеша куда-то. У каждого в этой толпе, наверняка, светилось черное не меньше десятка лет, но они все спешили. Им не хватало времени.
Она скучающе скользнула взглядом по афишам, что всегда было так много в метро, пока стояла на ступеньке эскалатора. Алина немного повернула голову, разглядывая заинтересовавшую её афишу, но спустя несколько метров она повторялась и теперь девушка смогла нормально её рассмотреть.
На яркой афише, за которую так и цеплялся взгляд, были изображены музыкальные инструменты, а в центре улыбаясь стоял молодой мужчина, имя которого была в самом вверху крупными буквами.
У Алины была парочка его песен на телефоне, она бывает слушает его, когда готовит ужин или убирает. И она тут же воодушевленно загорелась мыслью пойти на концерт. Наверняка она попадет в толпу, но та почему-то не воспринималась так остро негативно, как толпа в метро, которую она переживает каждый день.
Девушка разочарованно вздохнула, когда увидела день концерта. В этот день она едет с мужем и Надей к свекрови. Они оговорили все ещё месяц назад и она просто не может не поехать. У той будет День рождение, и они уже купили ей подарок, выбирал, разумеется, Максим.
Алина чувствовала себя потерянным ребенком в супермаркете во всем, что касалось её свекрови. У неё даже не было мыслей, что может быть нужно этой женщине. Для Алины она была как стереотипный придаток и она даже не рассматривала её как самостоятельную личность. Для неё она ограничивалась званием «свекровь».
Впрочем, Алина тоже не пользовалась особой любовью у матери своего мужа. Та говорила с ней с каким-то пренебрежением, но никогда не высказывала своего предвзятого мнения ей в лицо. От того Алина даже не знала, чем не угодила женщине. Чем-то конкретным или просто своим существованием.
Но Надю она любила. Всегда целовала в румяные щечки и ласково называла «Наденька».
Алина поджала губы, она проехала афишу, будь её воля она бы променяла поход к свекрови на концерт. И не важно, что она не была фанатом этого исполнителя. Её приводила в восторг одна мысль о том, чтобы петь какие-то слова из песен вместе с толпой, прыгать и кричать на особенных моментах. Но для женщины её возраста такое поведение недопустимо.
Дальше висела красочная реклама какого-то телефона с зазывной надписью о рассрочке и самой низкой цене. Но цена и вовсе не была низкой. Алине бы пришлось полностью отдать несколько своих зарплат, если бы она пожелала купить такой телефон.
Реклама курорта с красивой девушкой с идеально откорректированным в фотошопе телом. Реклама часов, которые блестели своими золотыми ремешками. Они красовались на запястье красивого мужчины в идеальном костюме и с восхитительной улыбкой.
Алина работала в отделе рекламы. Кому как не ей понимать смысл всего этого? Система потребителей. Каждый из людей, что едет с ней — это кошелек. А их задачи сделать такой слог и картинку, чтобы выманить у них как можно больше денег. Внушить мысль, что им необходима очередная дорогущая, по сути бесполезная, вещь.
Она проскользила взглядом по толпе. Ей казалось, что их лица сливаются в одно сплошное ничего. Как на фотографиях, когда ты размываешь фон. И только сейчас она заметила, что на ступеньке ниже стоит молодая девушка, которая говорит по телефону.
Алина бросила на неё взгляд через плечо. Лицо у той было искажённо какой-то мукой, как будто она страдала от постоянных ноющих болей. У той были розовые волосы, короткий топ, открывающий впалый живой, плечи, руки и декольте.
У них принято скрывать запястья. Время твоей оставшейся жизни казалось чем-то личным, но эту девушку как будто это вовсе не волновало. Она не отвлекалась от телефона, а её голос, на удивление, в отличии от выражения лица, был спокойным, даже холодным.
— Я тоже так думаю, — говорила она.
Девушка замолчала, Алина понимала, что она слушает, что говорит ее собеседник.
— Прекрати, — сказала девушка, а её губы задрожали, — так бывает. Любовь заканчивается.
Вновь наступила тишина и Алина со смущением поняла, что стала свидетелем расставания. Но большую неловкость она чувствовала от того, что стала свидетелем «той стороны». Голос был непоколебимым, но лицо оставалось полным страдания. И Алине казалось это чем-то до невозможности особенным и личным.
— Заткнись, больше не хочу говорить, — сказала девушка, прервав разговор.
Как только это произошло она сдавленно вздохнула, и Алина подумала, что эта девушка заплачет, но она уставилась пустым взглядом на стену, как будто действительно интересовалась содержанием множества ярких афиш.
Алина боковым зрением увидела что-то мелькнувшее и опустила взгляд на запястье девушки. Черный браслет цифр в одно мгновение сократился до семнадцати минут. Это был первый раз, когда она могла наблюдать такое стремительное обрывание чье-то жизни. Она с ужасом смотрела на тикающий таймер, не в силах отвести взгляда.
Этой девушке осталось семнадцать минут?
Впрочем, почему это её должно волновать? В мире каждую секунду умирает четыре человека. Каждую секунду. Но она никогда не чувствовала из-за этого такого ужаса, как сейчас, когда видит секунды, что утекают водой сквозь пальцы.
— Чего нужно, тетенька? — Алина дернулась от холодного голоса девушки.
Та заметила, что на её время бессовестно пялятся, как на собственный таймер Алины недавно пялился какой-то парень. Но девушка казалась совсем спокойной, как будто не ей вовсе оставалось жить семнадцать минут.
Она даже не вздрогнула, когда увидела таймер, а Алина горделиво отвернулась, как и все.
Она вышла с эскалатора и её дальше понесла толпа. Она обернулась, стараясь рассмотреть девушку с розовыми волосами, но та растворилась, не оставив за собой и следа.
А если я последняя, кто заметил её перед смертью, с ужасом подумала Алина, вздрогнув от этой мысли. Она находила что-то ужасающее в том, чтобы быть последним кому человек скажет хотя бы слово. В этом было что-то, что напоминало разговоры с призраками. Так же жутко, оставляющее холодок на коже.
Она не могла прекратить думать об этом и мысленно, даже не замечая этого, считала секунды. Алина зашла в здании, когда мысленно произнесла «ноль». В этот же момент в горле встал комок и она отступила назад. Как будто надеялась вернуться то ли во времени, то ли найти ту девушку.
Она глубоко вздохнула несколько раз. Часто бывает такое, что время меняется само по себе. Просто происходят какие-то события, которые часто даже не зависят от тебя. Так что вполне вероятно, что, когда время дошло до единицы оно возобновило свой ход и теперь на запястье той девушки не один десяток лет.
У каждого человека безграничное количество возможного развития его будущего. У людей в целом городе время может сократиться до недели, потому что появилась угроза урагана, но после вернуться к той точке, с которой так резко изменилось, потому что угроза миновала.
С такими мыслями Алина дошла до своего рабочего места. Она пришла на две минуты раньше.
Она включила компьютер, все так же мысленно успокаивая себя, рассуждая о всех тех случаях, когда время ошибается. Но она старательно огибала мысль, что неделя и семнадцать минут — это совершенно разные отрезки времени. Наступает момент, когда действительно поздно что-то менять. Как будто кто-то в небесной канцелярии поставил печать «согласованно». Все, последний вариант и коррекции не подлежит.
День проходил как в тумане, как будто её мысли были где-то далеко, а она делала все возможное по запрограммированной программе. Впрочем, это не было чем-то сложным. Те же разговоры с коллегами за чашечками заварного чая: «мой пришел пьяным, вообще не знаю, что с ним делать», «хочу поехать на море в этом году», «свекровь меня доконала, то ей не нравится, это ей не нравится».
Эти разговоры было легко поддерживать. Ты никогда не говоришь ничего личного, лишь создаете иллюзию того, что вы друзья. Это было как негласное правило.
Во время обеденного перерыва они собирались все вместе, всем небольшим отделом, пять девушек, в недорогой кафешке и перекусывали.
Их отдел можно было назвать перевалочным пунктом. Они не отвечали за что-то конкретное. Что-то утверждали, куда-то что-то передавали, делали копии. Но никогда в их обязанности не входило работать с «чистым листом». Они были небольшим винтиком, суть которого, в основном, была в бюрократии. От того к ним часто приходили работники со всех отделов, так Алина, собственно, и познакомилась с Кристиной.
Та занималась слоганами и была руководителем в своей небольшой группе подчинённых. От того могла себе позволить некие вольности, которые, впрочем, не скрывала. Но за что была часто обсуждаема завистниками. Но Кристину это только веселило.
Она могла позволить себе работать дистанционно и от того могла покидать «насиженное гнездышко». У неё было намного больше свободного времени, чем у её же подчиненных, за что они её молча ненавидели. Алина не раз могла в этом убеждаться. Бывали случаи, когда она уходила в положенные шесть вечера, а подчиненные Кристины все ещё со злыми и уставшими лицами корпели над очередным заказом, когда их непосредственная начальница уже упорхнула по своим делам несколько часов назад.
Кристина часто заходила к Алине в рабочее время, иногда она приносила с собой кофе, но никогда из автомата. Она была ценителем хорошего кофе и ходила в кофейню, что находилась в двадцати минутах ходьбы от их офиса.
Она была там постоянной посетительницей и любимицей всех бариста, несмотря на свою придирчивость. Было скорее закономерностью, чем исключением из правил, когда Кристина просит переделать ей кофе.
Ей всегда послушно меняют кофе, считая самую большую скидку. Впрочем, сэкономить у неё не получается, потому что она всегда кладет парочку купюр в банку для чаевых. Возможно, от того она и была любимицей бариста, а возможно решающую роль сыграла её харизма, которую невозможно отрицать. Её аура романтичной леди из черно-белого кино. Чем-то Кристина напоминала любовь главы приступного мира, которая в конечном итоге подомнет всю преступную сеть под свой тонкий и острый каблучок лакированной черной туфельке.
Она разбиралась в сортах кофе, казалось, отличала их даже по запаху. Но совершенно абсурдно не могла определиться со своим любимым кофейным напитком. Иногда она пила до скрежета зубов сладкий латте, а иногда горький, как сами зерна кофе, эспрессо.
Алина желала так же хорошо разбираться в кофе, но ей казалось, что она не способна на это. Она с удовольствием пила принесённый Кристиной напиток, но о самом кофе ничего сказать не могла.
Она хотела бы так же как Кристина разбираться в вине, но лишь восхищенно смотрела, как её подруга с невозмутимым лицом и повадками сомелье рассказывает о виных сортах, лишь сделав глоток принесенного вина. От того за его выбор всегда была в ответе Кристина. Алина не знала ничего, помимо того, что вино бывает красное, белое и розовое.
Сегодня Кристина обязательно придет, подумала Алина. Сегодня была среда, а среды Кристина не любила до того, что грозилась уволиться. Потому многие коллеги Кристины, говорили, что среда для неё это выходной среди недели. И в этом была доля правды, по средам она пыталась ничего не делать. Ходила по несколько раз в кофейню, не выходила с курилки, ходила по разным отделам, завязывая какие-то разговоры. И практически каждую среду она заходила к Алине.
О её приходе Алина узнала заранее — услышала перестук каблуков ещё в конце коридора. Дверь была закрыта, но шаги подруги все равно были слышны до невозможности отчётливо. Когда она ступала на левую ногу удар каблука был немного громче, как будто она переносила больше веса на левую ногу или слегка прихрамывала. Но это правдой не было. Как б Алина не присматривалась к походке подруги она не могла рассмотреть даже малую хромоту или какую-то неправильность. Кристина ходила плавно, по-женски немного покачивая бедрами.
Кристина не стучала, а просто спокойно распахнула дверь. Коллеги Алины даже не взглянули на пришедшую, они не отрываясь смотрели в свои мониторы и их блики, если присмотреться, отражались светом в их глазах и немного подсвечивали лица.
— Привет, — сказала Кристина, поставив возле Алины стакан с кофе.
— Привет, — ответила как-то устало девушка и тут же отхлебнула немного кофе. То слегка остыло и отдавало шоколадным привкусом, на верхней губе осталась пенка. У Алины даже не было предположения, что это может быть.
Они говорили не громко, и Алина не могла сосредоточиться на разговоре, от чего тот получался корявым и никак не налаживался. Кристина поддерживала его как будто от скуки, как-то лениво, скользя взглядом по стенам и столам.
— Привет, девочки.
К их столу подошел Антон — молодой мужчина, что работал, как и Кристина, на небольшой, но руководящей должности.
Кристина быстро чмокнула его в щеку и удалилась, попрощавшись и с Алиной. Антон же привычно улыбался, тот улыбался почти все время, и казалось, хотел завести дружескую ничего не значащую беседу.
Алина бы с радостью, но ничего не могла сделать со своим подростковым глупым смущением. Она чувствовала себя как старшеклассница, которая стесняется заговорить с красивым мальчиком, а если тот посмотрит в её сторону, то нафантазирует их счастливую совместную жизнь вплоть до правнуков.
Алина любит своего мужа, но не может не восхищаться Антоном. Он всегда дружелюбен и всегда находит со всеми общий язык, кажется он помнит каждого с кем когда-либо пересекался на работе и запоминает о них незначительные для себя, но важные для них мелочи.
Но больше всего Алину восхищает то, что Антон не скрывает своего увлечения, своей страсти — он яростны фанат гонок. Он не скрывает и того, что бывало, когда участвовал в них сам. Разумеется, в незаконных.
Он любит бои без правил, но сам никогда не дрался. Его противоречие, дружелюбие на ряду с такими увлечениями привлекало внимание. Для Алины он был как знаменитость, которой ты приписываешь какие-то черты характера и повадки, а после начинаешь верить в их наличие и влюбляешься в собственноручно созданный идеал. Но в таком человеке единое, что реально — это внешность. И та изрядно подкорректирована на компьютере и визажистами.
— Как дела, Алинка? — спрашивает Антон, казалось с неподдельным интересом.
— Хорошо, а ты как? — скупо ответила девушка.
Он заговорил с ней о её дочери, и девушка попыталась быстро свернуть разговор. Почему-то с Антоном говорить о Наде не хотелось.
Он забрал копию за которой приходил и ушел по своим делам, не пробыв в кампании Алины и пяти минут. Но это было привычно, как и в случаи с той девушкой, что не отпускала её мыслей, Алина принимала облик холодной невозмутимости.
Это пугало Алину, ей казалось, что она забывает, когда просто следует социальным нормам, а когда проявляется её лицемерии. Она завидовала таким девушкам как Кристина, казалось те всегда естественны, всегда искренние и никогда не делают чего-то для того, чтобы соответствовать, чтобы оправдать чужие ожидания.
Алине кажется, что вся её жизнь — это попытка оправдать чьи-то ожидания, но она не может понять чьи.
Она хотела бы так же, как Кристина, показывать свою симпатию поцеловав в щеку, даже не обратив на это внимания. Но вместо этого она после ухода Антона представляет его в том пустынном городке. Ему бы подошло быть её постоянным посетителем и ему бы подошла ковбойская шляпа.
«Ничего, — успокоила она себя, — скоро все наладится».
Алина была уверенна, что после того, как она вернется с Греции жизнь станет другой. Она станет другой, и она наконец-то вздохнет свободно. Но от мыслей о свободе у неё разболелась голова. На лбу выступили бисеринки пота, а во рту появился неприятный кисловатый привкус.
Девушка бросила взгляд на часы, что висели на стене — до окончания рабочего дня оставалось совсем немного времени. А под часами, те были с золотистыми витыми стрелками, совсем не вписываясь в интерьер серого офиса, была привычная наклейка-надпись о времени.
Оставалось только полчаса, незаметно для неё за повседневными делами, она не заметила, как прошел целый день. Впрочем, это было к лучшему. Теперь она сможет поехать домой, прогуляться вдоль парка по дороге домой, а когда накормит своих домашних она сможет лечь в постель. Правда будет уже не меньше десяти, так бывает каждый день.
Она заснет практически сразу, сказывается постоянный недосып, но все равно проспит недостаточно и проснется усталой и не выспавшейся. У неё такое чувство, что она закрывает глаза, а уже в следующий миг ей нужно просыпаться. У неё нет снов уже долгое время, а по утрам болит тело. Она вовсе не чувствует ночей, как будто вовсе не спит.
Она вновь вспомнила ту девушку с розовыми волосами. Алина воровато огляделась и открыла поисковик, неуверенно вбивая запрос, несколько раз стирая. Курсор мигал, а поисковик предлагал возможные варианты запросов, пока девушка не стирала все написанное до пустой строки. Её пальцы замерли над клавиатурой, и она смотрела в экран пустым взглядом.
— Алина, — к её столу подошла девушка из отдела дизайна, — ты свободна сегодня вечером?
— А что такое? — поинтересовалась она, бесцельно передвигая карандаши и ручки.
— Ксюша уволилась, хотим посидеть вместе, выпить, попрощаться нормально.
— Уволилась? — удивленно переспросила Алина.
Она не общалась с Ксюшей. Та, как и многие сотрудники, парочку раз заходила в их отдел. Они обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами и на этом их общение заканчивалось.
Но все равно Алина почувствовала какую-то трагичность в этом, как будто девушка не увольняется, а умирает.
— Ну так что, ты будешь? — настойчиво спросила коллега.
Это было приглашение из вежливости. Алина немного подвинула карандаши, что лежали прямым заборчиком на столе, она слегка надавливала на резинку на кончике карандашей, чтобы они лежали идеально ровно.
— Нет, никак не получается, — ответила она и девушка, кивнув, ушла по своим делам. Скорее всего спрашивать у других коллег.
Алина перевела взгляд на строку поиска. Там все ещё мигал курсор. Она без колебаний закрыла вкладку и приступила к своей работе. У неё ещё много бумажной волокиты и нет времени на какую-то девушку, чье имя она даже не знает.
Почему-то Алине казалось, что если человек для тебя безымянный, то и не нужно волноваться, как будто имя подтверждение его существования. Люди умирают каждый день и у неё нет времени думать об этом.
Чужие увольнения, чужие смерти. Какое ей дело?
Алина опустила голову, складывая вещи. Её коллеги шумели, смеялись, говорили о сегодняшней запланированной попойки. Алина ещё раз отказавшись и, натянуто улыбнувшись, пожелала повеселиться.
«Какой смысл в этих попойках?» — подумала она, глядя на уходящих девушек.
Их догнал Антон, закинув руки на плечи двум девушкам, став между ними. Те засмеялись, одна игриво пихнула его локтем, а другая приобняла за талию, громко засмеявшись и на секунду положила голову на его крепкое плечо. Её волосы скользнули по его белоснежной рубашке.
Алина крепко сжала свою сумку, небольшой декоративный камешек поцарапал вторую фалангу её указательного пальца, но девушка продолжала смотреть вслед. Внезапно ей до безумия захотелось быть кем-то другим.
Ей захотелось не сидеть здесь, как кто-то очередной винтик. У её коллег, у Антона, у той девушки из метро были мечты. И это осознание было таким внезапным. У Ксюши тоже есть какая-то мечта. Но никому нет до этого дела. Твой удел — делать то, что полагается. У её предшественника тоже была какая-то мечта, до неё на этом месте сидела тоже какая-то девушка, которая, по сути, ничем не отличалась от неё. У той тоже была какая-то мечта. Но она не исполнилась.
«Ни у кого не исполняется», — потерянно подумала она, поднимаясь со своего места, — «потому это неважно».
Все так поспешили уйти, лишь некоторые ещё сидели на своих местах, доделывая какие-то бумажки, слоганы, картинки. Оно все такое яркое. Призывные, рассчитанные на то, чтобы выманить у людей как можно больше бесполезных бумажек, за которые они платят своим временем.
Алине внезапно показалось, что она единственный человек. Навстречу, рядом, шло так много людей, но для неё они как будто не существовали.
Она остановилась у входа в метро, посмотрев в противоположенную сторону. В ту сторону ушла та девушка с розовыми волосами. Она скорее-всего умерла где-то там, совсем недалеко, совсем недавно, но все продолжали идти по своим делам. Как будто ничего не изменилось. А ничего и не изменилось. Ничего не значит, то что она умерла. Кто-то заменит её. Всех заменяют.
Мы думаем, что мы особенные, размышляла Алина, думаем, что только у нас есть какие-то стремления и мечты. Нам кажется, что мы обязательно станем счастливыми.
Но так ведь думает каждый. Но та девушка умерла. И кто-то тоже.
Телефон Алины звонил. Это был уже второй раз, первый раз, она просто слушала мелодию. Люди её толкали, потому что Алина остановилась почти у самого входа в метро.
Она достала телефон. На экране светилось «Максим» и глупое, ярко-красное сердечко. Экран мигал, звенела какая-то попсовая песенка. Алина смотрела на экран, пока тот не потух у неё в руке, а мелодия прервалась.
Она засунула телефон обратно в сумку и спустилась по ступенькам, вливаясь в толпу. Обнимая себя за плечи, она ждала поезд вместе с толпой. Что так же, как и она, хмуро ожидали поезд после работы, чтобы побыстрее оказаться дома.
Она отошла к стене, практически опираясь на неё, смотря в пол. Левое запястье слегка покалывало, а в груди была какая-то пустота. Внезапно, ей показалось, что она застряла в совсем крошечной коробке. Что она взялась играть в игру, не зная правил, не зная, что она проиграла тогда, когда села за игральный стол.
С оглушительным скрежетом приехал поезд. Его колеса скрипели, двери распахнулись, и толпа рванула, стараясь пробиться первыми, чтобы занять самое удобное место.
Алина до последнего не хотела заходить в поезд, крепко сжимая в пальцах сумку, глядя на то, как люди набиваются в вагон. Когда прозвучал шипящий голос, предупреждающий о том, что дверь закрывается, она вскочила в вагон самой последней.
Она вновь ехала у двери с наклейкой, на которой черными ровными буквами выделялась надпись с просьбой не опираться. Но это никого не волновало. На дверь всегда опирались.
Алина левой рукой оперлась на стекло, а другой приобняла поручень, прислонив к нему голову. Тот холодил, немного давил, а на покачиваниях поезда Алина слегка, едва ощутимо, ударялась головой об него.
Людей, казалось, было ещё больше, чем утром. Они давили со всех сторон, их было так много, что невозможно было даже переступить с ноги на ногу. Какую-то девушку буквально вжало в стекло двери, и она постоянно морщилась, отворачиваясь от толстого мужчины с пятнами пота на хлопковой рубашке.
Поезд качнулся и Алина сильнее вжала руку в стекло, чтобы не упасть. Рукав её блузки медленно скользнул, обнажаю руку до локтя. Но в этот раз её это не волновало, она не чувствовала неприятного осадка от того, что кто-то мог видеть время на её руке.
Внезапно её посетила мысль, а что, если предназначение времени не в том, чтобы показать сколько времени осталось до того, как за тобой придет старуха с косой, а для того, чтобы люди наконец-то поняли, что их окружают такие же люди, как они. Что это не декорации к их жизням.
Поезд качнуло сильнее, колеса заскрипели. Людей в вагоне подкинуло вверх, а после в бок. На Алину навалились, и она вжалась в стекло всем телом, немного ударившись лбом об стекло. Она опиралась на стекло левой рукой практически у самого своего лица, потому могла слишком отчетливо видеть, как черные цифры стираются.
Года превращаются в нули. Колеса скрипели, вагон качало неестественно сильно, а вместо голоса машиниста раздалось шипение, настолько громкое и скрежещущее, что резало слух.
Месяца растворились во времени, недели и дни. Часы и даже минуты.
Нарастала паника. Не только она заметила резкое сокращение времени. Люди начали, как рыба, биться об стекла.
Алина смотрела на свое запястье. Лишь последняя цифра не сравнялась с нулем. Пять секунд.
Она прислонилась лбом к стеклу. Пытаясь не слушать вопли людей, скрежет громкой связи и колес.
Четыре, три, два…
СЧИТАЯ СЕКУНДЫ ДО…
Маша на работу пришла немного раньше. Она была одна из тех, кто отличался пунктуальностью, иногда даже излишней. Её коллеги, впрочем, как и Маша, не желали проводить лишней минуты в этом отделении. Слишком часто приходилось сталкиваться со смертью.
Едва ли не каждый второй умирал на их кушетках. Разумеется, смертность при раке, не была столь высокая, но к ним ссылали тех, у кого было мало шансов выкарабкаться. Казалось, смерть и обреченность летает в воздухе и оттого сотрудники в этом отделение пытались надолго здесь не задерживаться.
Но были и те, кто отсидел в этом отделение едва ли не всю свою карьеру. Была у них довольно пожилая медсестра, она отработала в этом отделение уже практически двадцать лет. Молоденькие, только закончившие институт девочки, не очень её любили. Пусть она и была женщиной надежной, никогда не кричала без повода и не скидывала свои обязанности на кого-либо. Но её холодность ввергала девочек в ужас. Они ещё не научились не привязываться к пациентам и когда приходилось наблюдать смерть часто заливались слезами. Они впадали в подобие ужаса от мысли, что вот он человек, только сегодня утром он дышал, они с ним говорили, видели родственников, которые пришли к нему, а вот все. Конец. Он больше не дышит и сердце его не бьётся.
Та медсестра, казалось, позабыла о далеких годах своей молодости. Позабыла, когда сама сидела у постелей умирающих, проглатывала ком в горле, и пыталась бороться со слезами. Теперь она цокала языком, глядя на молоденьких и говорила, что глупые они и нужно родственников поторопить, чтобы быстрее прощались, им ведь койка нужна. Уже на подходе новый пациент.
Маша работала в этом отделении уже больше года. И до сих пор часто плакала по своим пациентам, хотя и пыталась не привязываться. Она всегда была девушкой мягкой и чувствительной. А наблюдая за, казалось бы, несправедливостью смерти, ей ставало едва ли не физически больно.
Даже сейчас у них лежит совсем ещё мальчишка — Максимка. Он милый, солнечный ребенок и его поразил рак крови — лейкемия. Маше каждый раз, глядя на Максимку, плакать хочется от несправедливости.
Весь персонал понимает, что этого ребенка не спасти, и от того мучительно слушать, когда он рассказывает о том, что, когда вылечится, пойдет баскетболом заниматься. Хотя не высокий ещё, но папа у него успешный баскетболист, а он хочет, чтобы папа ним гордился. И ни у кого смелости не хватает сказать ребенку, что покинуть эти стены у него не получится. Живым не получится.
Родителям сказали, чтобы они готовились к худшему, но они причиняют себе лишь больше боли неоправданно надеясь. Они напрасно утешают себя тем, что Максимка такой чудесный и не может умереть в столь раннем возрасте, кто угодно, но только не их ребенок. Ни он, ни они такой участи не заслуживают. Только упускают они, что никто смерти не заслуживает, и никто не заслуживает пережить своего ребенка.
В палате с Максимкой лежит ещё один обреченный, по которому Маша будет скорбеть. Михаил Анатолиевич. У него рак легких и ему недавно исполнилось пятьдесят. У него нет ни детей, ни жены, но человек он поразительный. Вежливый, обходительный и невероятно умный. Он часто Максимке рассказывает какие-то сказки. Своими историями он увлекает даже врачей и медсестер. Возле его кушетки часто можно встретить кого-то из персонала, кто слушает очередную историю с открытым ртом.
Маша сама часто сидит подле Михаила Анатолиевича. Он часто улыбается и, кажется, его совершенно не волнует собственная смерть, что дышит ему в затылок. А о его чувстве юмора можно слагать легенды. Ему удалось рассмешить даже их старожилу-медсестру.
На тумбочке возле его кровати всегда стоит стопка книг, его знакомые и друзья постоянно их приносят, зная о его любви к чтению. И у Михаила Анатольевича есть такая редкая сейчас черта — внимательность. Он по выражению глаз может определить тщательно скрываемую грусть и ненавязчиво рассмешить этого человека. А ещё он часто дарит медсестрам цветы, иногда, нарывает их с клумб у больницы, и кажется, искренне не понимает возмущение персонала, когда обрывает очередную клумбу. Он полным удивления голосом говорит: «Как это нельзя? Нельзя, чтобы девушкам цветы не дарили. Хоть я, на старости лет, порадую».
Маша давно бы ушла из этого отделения, но держал её Павел Николаевич. Врач и поразительный мужчина. Он старше Маши на восемь лет и уже был однажды женат, но у них не сложилось и вот уже три года, как они развелись, а дочурка живет с мамой.
Маша влюбилось в него без памяти, как только пришла в это отделение и вздыхает по нему до сих пор. А как в него не влюбиться? У Павла иссине черные волосы и светлые глаза. Он заботлив и внимателен с пациентами, но строг с персоналом. Ответственен и само воплощение мужественности. Для Маши, как, впрочем, и для многих других медсестёр, он самый настоящий идеальный мужчина.
Она думала, что у неё нет ни шанса. Обычная девушка, скромная, с обычной внешностью, но три месяца назад Павел начал проявлять к ней знаки внимания, как раз, когда она подумывала уже уйти и позабыть и о постоянно умирающих пациентах, и о своей влюбленности. Теперь просто уйти она не может, когда появился шанс на взаимность.
— Машка! — подбежала к девушке её коллега, девушка её возраста с которой они иногда общались — Оксана, — Тебе букет прислали!
Оксана светилась от восторга и любопытства. Она дальше шла рядом с Машей в направлении комнаты для персонала, постоянно теребя край халата. Оксана всегда была очень любопытной.
— Признавайся, — по-дружески немного пихнув, говорила девушка, — кто твой тайный поклонник?
— Не знаю, — беззаботно ответила Маша, хотя сама ужасно волновалась. Она надеялась, что цветы от Паши, но говорить об этом не хотела. Она вообще не хотела разглашать, что у неё и их врача что-то намечается и даже если все же что-то получится, все равно говорить об этом не хочет.
Они зашли в небольшую комнатку с ящичками, диваном и столом. На столе, в вазе, стоял букет красных роз, а подле него лежала небольшая записка. Маша тут же подлетела окрыленная к цветам и схватила записку, на той знакомым почерком было написано «Машеньке». Сомнений не оставалось, почерк был слишком знаком и Паша только в пятницу на неё назвал ласково «Машенька». Это просто не может быть совпадением.
— От кого цветы? — вновь подлетела любопытная Оксана.
— Не знаю, — повторила свой изначальный ответ Маша, положив записку себе в карман.
Оксана недовольно поджала губы, видимо, поняв, что Маше прекрасно известен тайный поклонник, а ей просто не говорят. Но сейчас, Маша была настолько счастлива, что не могла не улыбаться и ей дела не было до обид своей знакомой. Она, прикрыв глаза, вдыхала запах цветов.
— У меня смена закончилась, — холодно бросила Оксана. Она сложила медицинский халат в тумбочку, а вместо него накинула на себя легкую куртку.
— Ага, — наконец-то отойдя от цветов, ответила счастливая Маша. Она напротив же начала одевать медицинский халат вместо куртки, — пока.
Оксана вновь недовольно поджала губы и скинула тапочки. Она стала на пол босыми ногами и попыталась натянуть туфли на шпильке. Задники у тех были жесткими и девушка морщилась от этого. Ещё они казались слишком узкими, после обычных тапочек, но такие туфли слишком шли Оксане, чтобы она их не носила.
Она, наконец-то натянула туфли и подхватила свою сумку, откинула волосы назад, и, не попрощавшись, умчалась. Впрочем, Машу это совершенно не расстроило, она была настолько окрыленной, что даже не заметила явной обиды.
Весь день ничто не могло ей испортить настроение. Ни тяжелая работа, ни уставшие коллеги. Когда она встретилась взглядом в коридоре с Павлом и тот едва заметно ей улыбнулся, казалось, её улыбка намертво приросла к лицу.
Маша порхала по коридорам, смеялась, шутила и излучала счастье. К вечеру, когда её смена уже подходила к концу, она была все ещё поразительно бодрой и веселой.
Ей оставалось лишь поставить капельницу Михаилу Анатолиевичу, и она могла уходить домой.
— Мария, — когда медсестра открыла дверь в палату, все так же радостно улыбаясь, поприветствовал её мужчина доброй улыбкой, — только не шуми. Максим спит.
Девушка прикрыла за собой дверь и бросила взгляд на посапывающего мальчишку. Он вымотался за целый день процедур и постоянного нахождения рядом родителей. Те окружали его заботой и только в такое позднее время, когда уже закончились часы приема, он мог поспать.
В последнее время Максимка часто спит. Каждую свободную минуту без процедур и родителей. Персонал успокаивает себя тем, что измученному болезнью организму нужны силы, но правда витает в воздухе не произнесенная. Смерть подбирается к нему все ближе и в один момент, он, возможно, просто не проснется.
Михаил Анатолиевич положил книгу, которую читал на тумбу и принялся закатывать рукав кофты. Когда он подкатил рукав выше локтя, на дряблой коже можно было рассмотреть витиеватый рисунок выцветшими чернилами. Змея, с множеством узоров и переплетений, оплетала его предплечье своим выцветшим телом, и вгрызалась в свой хвост.
Мария аккуратно вставила иглу в выпирающую вену. Немного помявшись она присела на табурет, возле кровати и сложила руки на коленях, под отечески добрым взглядом мужчины.
— Я все спросить хотела, — шепотом, чтобы не разбудить спящего ребенка, заговорила девушка, — что означает ваша татуировка? Что это?
Пациент молчал, глядя в стену своими светлыми, практически прозрачными глазами. Казалось, он уплывает на гребне волны своих воспоминаний в далекое прошлое. В те времена, когда волосы не были сплошь белыми от старости, а краски были ярче.
— Это долгая история, — медленно заговорил мужчина тихим голосом. Маша подалась немного вперед, чтобы не пропустить ни единого слова новой захватывающей истории, — Я сделал её, когда мне было около тридцати.
Мужчина в задумчивости провел пальцем по голове змеи, как будто гладил её.
— По молодости я был военным. Мы бороздили моря. Я помню это время, как будто это было вчера. Почти все такие же как я. Мы были молодыми, хотели приключений и любви. Хотели славы. Но пока мы покоряли моря и океаны и смотрели страну за страной. Мария, есть ли у тебя время, чтобы послушать? — прервал себя мужчина, — Это долгая история. Наверное, история всей моей жизни.
Хотя говорить история всей жизни неверно. Наша жизнь поток, нельзя вырвать кусок, нельзя вырвать один день и сказать, что это наша жизнь. У жизни и твоей истории нет ни начала, ни конца.
— А рождение и смерть? — уверенно уточнила Маша, а после торопливо добавила, — У меня есть время послушать.
— Тогда, Мария, подумайте. Где начало вашей истории? Вы непременно главный герой своей истории жизни, для вас начало вашей жизни начало вашей истории. Или начало истории начинается с первого воспоминания? Сейчас главное не думать, что «история» и «жизнь» одно и тоже.
Жизнь это всего лишь мгновение в бесконечности. А история начинается еще до вашего рождения. В своей жизни вы главный герой, да, но в моей жизни, жизни ваших родителей или в жизни того мужчины, что влюбил вас?
Михаил Анатолиевич рассмеялся, увидев полное растерянности лицо девушки.
— Мне достаточно лет, чтобы знать, как выглядит влюблённость. Думаю, он сделал что-то, что заставило ваше влюбленное сердце таять.
— Подарил цветы.
Пациент снисходительно улыбнулся.
— Я продолжу. Ваша история, является ли она полностью вашей или она продолжение истории ваших родителей? Вот в чем разница между жизнью и историей. Мне кажется, я сбился с мысли. О чем же я говорил? Ах да, что нельзя вырвать какой-то фрагмент. Потому мой рассказ не будет коротким.
Когда я был еще молод, мы сошли в одной из множества стран. Мы сошли в N. Помню, как сейчас, что Солнце жарило так, что чуть ли не выжигало глаза. Пот был горячим и мы все умирали от жажды. Нас разделили на группы. Я был одним из тех, кому не повезло. Мне нужно было на машине ехать через пустынное место, то ли пустыня, то ли сама Преисподняя. Я до сих пор не знаю, почему же послали нас, моряков. Но в уставе есть правило, что приказ нужно выполнять. Ну, мы и не возражали. Когда ты молод все трудности несущественные.
Это была бедная страна. Люди в ней были злыми и, даже мы, молодые парни, которые с жадностью ловили все новое, хотели, как можно быстрее уплыть. Помню, как сейчас, шли мы группой, нахлобучив на голову рубашки и просто какие-то тряпки, золотистые от загара и потные. У некоторых кожа стала красной от ожогов, у некоторых слезали целые лоскутки кожи. Мы шли по бедным улочкам, а там мусор лежит, и в тени разваливающихся домов, дети. Грязные, в обносках и смотрят дико. Как животные, право слово. Мы все, когда собирались, шутить над этим пытались, но смех выходит натужный, со скрипом. Как будто заставлял кто. Те дети-беспризорники, их много было, и они ничем не лучше диких собак. Смотрят так же и, кажется, даже не моргают. Отвернешься, а они кинутся на тебя. Если им еду бросить они хватали и убегали. Право слово, собаки. Но это не в обиду им, они не виноваты были. К ним отношение такое было, как к собакам. Даже наши парни и то милосерднее к этим детям были, чем местные жители.
Помню, было нас трое, я, Федько и Петя. На корабле мы все были как пауки в банке. Всегда вместе и столько всего пережили, что как-то потерялись понятия «друзья» или «знакомые». Нам дали машину, старую такую и вонючую.
Машина военной была, темной. Пропахшей машиной смазкой и бензином. Дышать в ней было невозможно. Нас посадили в нее, сказали куда ехать, дали воды, еды и отправили.
Тогда время перестало существовать. Секунды длились как часы. Солнце жарило так, что казалось мы приваримся к сиденьям. Воздух обжигал, а песок забивал нос, рот, глаза. Сколько бы мы не пили песок не смывался, он продолжал стоять в глотке. Жара была такая, что даже вода была горячей. И не было людей. Казалось, мы бесконечно едим и остаемся на месте. Только пустыня и горы. И мухи. Они садились на нас, наверное, из-за соли. На нас были видны следы от соли, так мы потели. Одежда стала такой твердой, что об нее можно было порезаться и она натирала кожу до красных пятен.
Иногда кто-то из нас терял сознание. Это случалось так часто, что мы прекратили даже об этом думать. Но мухи пугали. Мы не говорили об этом, но думали, что они слетаются на нас, как на тела. Нам казалось, что мы вот-вот умрем. А потом машина сломалась. Даже человек оказался более стойким под этим адским солнцем.
Мы не могли связаться ни с кем, но мы знали, что ехать нам оставалось не так уж много. Если мы не сбились с пути. А в том месте было практически невозможно понять сбился ты с пути или нет. Но нам казалось, что ничего плохого с нами случиться не может. Это вечная ошибка молодости. Нам кажется, что жизнь нас просто испытывает, но, если ты выдержишь все будет хорошо. В молодости мы даже не допускаем мысли, что можем умереть из-за какой-то глупости.
У нас не было выбора, и мы пошли. Нам начало казаться, что мы грешники и вечность бродим по пустыням Ада. Нам начало казаться, что мы уже мертвы. До тех пор, пока не умер первый из нас. Тогда мы, оставшиеся, осознали, что с нами может случиться тоже самое. Мы осознали, что может и не быть этого «хорошо» в конце.
У нас была вода и еда, немного, но мы экономили и пока хватало. Но Петя, он шел позади. Сделал очередной шаг и упал лицом вниз. И больше не поднялся. Мы подошли к нему, перевернули. Он был похож на мумию. Впалые щеки, кожа как будто грязно-золотая, и весь он какой-то твердый. Песок был в его глазах, носу, во рту. Я помню его скрученные пальцы, как будто ветки старого и сухого дерева.
Мы бы его не дотащили. Когда дело касается твоей жизни ты забываешь про уважение к мертвым. Он был уже мертв, а мы нет, и мы его оставили.
Фёдор умирал мучительней. У него что-то белело в груди. Это была ночь, и он стонал и кричал о том, что у него сейчас сердце лопнет. Он держался за грудь и выгибался, закатывал глаза. А потом затих. Я не знаю от чего они умерли. Наверное, они просто не выдержали. Как та машина. Вроде бы поломки очевидной нет, но дальше не едет.
Мне казалось, что я умру с секунды на секунду. Мне было так страшно, что я даже думал о том, чтобы не идти дальше. Я сидел и смотрел на тело. На открытые глаза, приоткрытый рот. Как же он напоминал мумию! Мое сердце так сильно билось, что я боялся, что у меня оно тоже разорвется. И я рванул от того места. Уходил все дальше и дальше от тела.
Я должен был умереть от укуса. Я почувствовал, как меня что-то ужалило в ногу. На том месте запекло, я только взгляд успел опустить и увидел, что песок движется. Это что-то убежала. Ты можешь посмотреть, Мария. На левой ноге, чуть выше ступни, остался шрам.
Моя нога начала гнить и я смотрел на это и пытался не плакать. Нельзя было тратить воду понапрасну. Когда я не смог подняться я даже испытал облегчение. Когда нет конца страданиям смерть кажется неплохой перспективой.
Он затих, вглядываясь в стену. Маша тоже молчала, смотрела неотрывно на этого человека и не смела произнести ни звука. Хотя сама сгорала от нетерпения и любопытства.
— Очнулся я в храме. Меня подобрал монах-отшельник. Оказывается, в этих местах считается, что постичь бога можно лишь отдалившись от людей. Я потерял сознание недалеко от горы, на которой был его крошечный храм.
Монах увидел какое-то темное пятно, которое лежит неподвижно и спас меня. Наверное, религия и вера делает людей невероятно сильными, потому что ел он чуть ли не одни корешки, был сухим и тощим, но каким-то образом затащил меня на гору. А возможно это я так истощал и высох, что даже он смог меня поднять.
Я был на грани жизни и смерти. Метался в лихорадке. Он мне потом сказал, что я не приходил в себя больше недели. Если я правильно его понял, говорили мы с ним на английском, но я и он плохо его знали. Так что в основном мы понимала друг друга с помощью жестов. Потом уже мы как-то приспособились, притерлись и смогли понимать друг друга.
Когда я очнулся я был настолько слаб, что даже не мог подняться с кровати. Нога болела, но тому старику как-то удалось её спасти. Только кусок плоти, который гнил у меня на глазах, слез и после уже нарастала новая, но шрам остался. Уродливый, не как после укуса. Но я все равно благодарен монаху. Уж лучше шрам, чем остаться без ноги.
Я был там долго, пока полностью не поправился. Оказалось, каким-то чудом, мы не сбились с пути. Просто не дошли. Оставалось недалеко, но я все равно не спешил уходить. Меня пугала даже мысль оказаться вновь в том песчаном Аду и меня пугало, что, если бы не этот старик я превратился бы в мумию, высохшую под солнцем, которую порвут на куски мухи, скорпионы и змеи.
Тот старик, благодаря ему я понял, что смерть и жизни — это не начало и конец. Что вся жизнь — это лишь небольшая точка в чей-то истории. И история эта — это бесконечная история любви. Любви, на которую не способны люди. Когда он это сказал, мне так смешно стало, я воспринял это как красивую сказку, но с каждым годом все больше и больше верю в это. Возможно, именно поэтому я не боюсь смерти?
К сожалению, я не вспомню эту историю дословно. Могу только попытаться пересказать суть.
Когда мы сталкиваемся с силами, которым не способны противостоять мы задаемся вопросами и нам нужны ответы. Для меня этими силами стала смерть и жизнь. Мы трое не могли бороться со смертью, столкнулись с ней и только я один остался жив. И мне нужны были ответы. Тогда я спросил монаха о том, почему мы умираем, почему нам суждено это и почему именно мы.
Я помню, что он посмотрел на меня и взял в руки короткую сухую палочку, покрутил её немного в руках и заговорил. Сказал: «смотри» и дотронулся кончиком палочки до песка, а потом повел неё по кругу, пока два конца фигуры не соединились в одну точку.
Сказал, смотри — это начало, но и это же конец. Мы рождаемся из бесконечности и до нашего рождения прошли века, тысячелетия. Потом мы живем, ничтожно мало и вся наша жизнь — это путь к смерти. Путь в ту же бесконечность, с которой мы вышли.
Во многих культурах, есть такие символы, как на моей руке. Их можно трактовать по-разному, одно из простейших значений — это бесконечность. Начало и конец неразделимы. Добро и зло, смерть и жизнь. Когда появилась жизнь, когда первое существо сделало вдох, когда появился первый росток, тогда появилась и смерть. Они две стороны одной медали.
Почему-то, когда мы думаем о Жизни и Смерти, если их очеловечить, они должны ненавидеть друг друга. Но это далеко не так. История всегда заканчивается тем, что мы попадаем в руки Смерти. Как только мы делаем первый вдох каждый наш последующий шаг — это шаг в сторону Смерти.
Но истина в том, что они жаждут соединиться. Жаждут быть вместе и от того мы умираем.
Но им не суждено быть вместе. Как две стороны луны. Рядом, но никогда не вместе.
Маша ушла в смятении, погруженная в свои мысли.
Её смена закончилась и она пошла в ординаторскую, чтобы переодеться и уйти домой. Но когда она зашла её внимание привлек пышный букет алых роз. Он стоял все там же, где она его оставила.
Девушка подошла к нему. Разгадывая сочные лепестки и острые колючки-иглы. Один лепесток сорвался с бутона, падая на стол, как пророчество умирания.
ХОРОШАЯ ПОЧВА
Олеся стояла у дверей подъезда уже минут пятнадцать, она докуривала уже вторую сигарету и думала о том, чтобы приняться за третью. Под её ногами лежали окурки, брошенные теми, кто, как и она чего-то ждали у этого подъезда.
Она поддевает один из окурков носком кеда, отодвигая его подальше от себя и тот оставляет серую полосу пепла — кривую дорогу. Некоторые скурены до самого фильтра, на некоторых видны следы помады или ядовито-ярких блесков для губ. На губах Олеси тоже такой блеск, он ужасно липкий. Он ярко-розового цвета, неестественно розового, и оставляет отпечаток на сигарете.
Молодая девочка, ей не больше пятнадцати, весело взбежала по ступенькам к дверям подъезда. Она прижимала телефон плечом к уху и громко говорила с собеседником по ту сторону. Одновременно с этим пыталась подцепить колечко ключей в кармане тесной джинсовой юбки. Девушка странно выпрямилась, пытаясь достать ключи, но это у неё никак не выходило, и она морщила нос.
— Чего надо? — зло прошипела она, заметив внимательный взгляд Олеси.
Олеся немного постучала в задумчивости ногтем по коробке сигарет. У неё никак не получалось вспомнить где она видела эту девушку. Наверное, она её видела, когда той было лет десять. А может и того меньше, так что ничего удивительного, что она её не узнает.
Девушка фыркнула и, наконец-то, достав ключи зашла в подъезд.
Леся не живет в этом доме с тех пор как ей исполнилось шестнадцать, сейчас ей двадцать три, но она продолжает регулярно приходить. Каждый раз она подолгу стоит у дверей, выкуривая сигарету за сигаретой, как будто пытается оттянуть момент, когда перешагнет через дверь.
Олеся бросила окурок и пошла к двери. После неспешно поднялась на четвертый этаж, не используя лифт. Это был ещё один способ оттянуть момент, когда она вновь увидит свою мать.
В квартире наверняка опять разбросаны вещи, а на кухне горы немытой посуды. Так было всегда, когда Олесе было пять, десять, пятнадцать. Сейчас ничего не изменилось. Разве только то, что она больше не видит неудачные попытки своей матери построить новые отношения. Та каждый раз уверенна, что это именно оно. Что именно этого мужчину она любит и именно с ним у неё все будет хорошо. Таких именно тех Олеся помнит четверых. И все они были до ужаса похожи, а также до ужаса было похоже то как начинаются и разрушаются отношения её матери с теми мужчинами.
По мнению многих соседей её мать была гулящей и пьющей, они считали, что та бьет свою дочь, но это не было так. Её мать — Света, никогда не была алкоголичкой. Она не была идеальной матерью, она была далеко не идеальной, но она создавала впечатление хуже, чем была на самом деле.
— Мам, ты дома? — позвала Олеся, открыв дверь своим ключом.
Замок немного заедал и приходилось прижимать дверь. Когда та открывалась то немного скрипела и стягивала старый коврик в гармошку и от этого открывалась ещё хуже.
Света не ответила и Олеся зашла, поправила коврик, и захлопнула за собой дверь. Где-то в квартире наверняка было открыто окно на распашку и от этого дверь громко хлопнула так, что задребезжали окна в старых деревянных рамах.
— Мам! — опять позвала Олеся.
Она заглянула в комнату, с которой слышала шум телевизора и тут же заметила свою мать. Та сидела на диване перед телевизором, укутавшись в плед и из-под него выглядывала её нога в старых, растянутых спортивных штанах. Штанина немного задралась и можно было рассмотреть бледную кожу и посиневшие сосуды и вены.
На столике перед диваном лежала половина бутерброда и открытая бутылка с пивом. По телевизору показывали молодую девушку, у которой брали интервью.
Олеся замерла на пороге, чувствуя неловкость от какого-то безболезненно-искреннего выражения печали на лице матери. Уголки её губ были опущены вниз и носогубные складки от этого казались ещё глубже, она казалась ещё старше.
Её глаза были влажными, но в них не было слез. Олеся знала свою мать достаточно хорошо, чтобы знать, что та не способна плакать так, что слезы просто катятся по лицу. Если она плакала, то лишь в разгар яростной истерики. Её мать не умела быть меланхолично-печальной.
Молодая девушка продолжала что-то вещать, она немного улыбалась и смотрела убедительно-серьезно. А на лицо падали мягкие волны волос и девушка периодически убирала их, от чего на пальце поблескивала аккуратная полоса серебряного кольца с розовой жемчужиной.
В кадре появилась взрослая женщина и в уголках её губ была слабая улыбка, что сглаживала морщины. Она приобняла девушку за плечи и в глаза тут же бросилось их сходство, то какое бывает лишь у матери и её ребенка.
— Мам, ты знаешь их? — Олеся сама не могла поверить в такой исход, но лицо её матери было уязвимым. Такое выражение лица не могло быть, если смотришь на чужого, совершенно незнакомого, человека.
— Когда я была примерно твоего возраста, — заговорила Света, вначале крепко сжав губы, как будто не хотела произносить ни звука, — может младше, то видела её.
Она кивнула головой на телевизор и тут же болезненно скривилась.
— Ей примерно столько же, сколько и мне, — немного иронично ухмыляясь, сказала женщина, — а если точно, то она младше на два года. Светлана Ифимовна Рябко.
Олеся зашла в комнату и поставила свою небольшую сумочку на столик, рядом с бутылкой пива. Но Света не отрывала взгляда от телевизора, там продолжали еле слышно вещать две женщины.
— Может сделать громче? — спросила Олеся, садясь рядом с матерью на диван. — Что тут вообще случилось?
Света как-то неопределенно повела плечами, сильно нажимая на кнопку, увеличила громкость.
— Я горжусь своей дочерью, — тут же заговорила женщина, все так же обнимая девушку, — дети — это ведь наше продолжение…
— Мам, я закурю? — Света махнула рукой, как бы давая разрешение, и Олеся потянулась к открытой пачке сигарет на столе и коробке спичек. Она пододвинула к себе пепельницу с кривыми окурками.
— Я отдавала ей все… — продолжала незнакомая Светлана с телевизора.
Дым от сигареты поднялся к потолку, а Олеся негромко кашлянула. Сигареты её матери были крепче её собственных.
— Она усердно работала, она заслужила это… Мы заслужили это.
— А вы чем-то похожи, — задумчиво протянула Олеся, проведя языком по губам, пытаясь убрать липкий слой блеска и немного поморщилась, — не знаю. Может черты лица? Где ты вообще её встретила?
— Это было так давно.
— Но ты помнишь её имя. Давай, ма, рассказывай. Мне же интересно.
— … Мне жаль, — продолжали вещать с телевизора, — что мой отец, её дед, не дожил до этого момента. Он был бы так горд. Семья для него была важнейшей частью жизни. Он всего себя отдавал детям. Он был бы так горд.
— Я знала его, — Света опять кивнула на телевизор.
— Кого «его»?
— Деда их, — скривилась женщина, как будто от одного упоминания у неё начинался приступ изжоги, — Он в нашем городке был когда-то, проездом, так сказать.
— Рябко Ифим, — задумчиво протянула Олеся, как будто думала, что это поможет вспомнить слышала ли она когда-либо его имя. В задумчивости она подняла взгляд к потолку и наткнулась взглядом на трещину, что прошивала потолок, тонкую, слегка толще волоска, но она темной рекой шла почти через половину потолка. — Мне кажется, я где-то слышала его имя.
— Он был политиком, — её мать потянулась за бутылкой пива. Сделала небольшой глоток и тут же скривилась, — фу, теплое, как моча.
— Ты же не интересуешься политикой, — подозрительно прищурилась Олеся.
Света махнула на неё рукой и как-то яростно выключила телевизор. Незнакомая Светлана как раз начала вещать о политики своего отца.
— Ты чего опять пришла? — беззлобно поинтересовалась женщина, когда в квартире наступила тишина и полумрак, — Делать нечего?
— Сегодня выходной, вот и решила забежать на минутку, — Олеся потушила окурок о пепельницу, слегка покрутив его.
Девушка поднялась и пошла к выключателю, задев ногой валяющуюся на полу кофту. Выключатель громко щелкнул, и лампочка пару секунд жужжала и потрескивала, пока не загорелась желтоватым светом.
— Нужно же помогать своим старикам, — Олеся улыбнулась, как в детстве, слегка прищурив глаза и её мать, как в детстве Олеси, улыбнулась, покачав головой.
Они замолчали и Олеся привычно принялась за уборку. Ещё с детства Олесе часто приходилось самой следить за порядком, но она не жаловалась, скорее мирилась с этим. Она приняла это как должное. Просто её мать не с тех, кто держат дом в идеальной чистоте.
Но благодаря этому, теперь, когда Олеся жила отдельно, в её маленькой квартирке, которую она снимала вместе с подружкой, всегда была чистота. У них не было денег на новую мебель или ремонт, но Олеся всегда ревностно следила за тем, чтобы все вещи были аккуратно сложены, а в раковине не было грязной посуды, как и одежды на полу.
Её мать опять включила телевизор, но переключила канал, хотя уже не показывали ту Светлану. Она бесцельно переключала с одного на другой, пока не остановилась на одном из многочисленных шоу.
Олеся же открыла дверцу шкафа, чтобы сложить туда вещи. Те что уже там были грозились выпасть, а несколько папок с самой верхней полки выпали и громко плюхнулись рядом с ногами девушки. Листки разлетелись и Олеся присела, чтобы собрать их и положить обратно в папку с поломанной молнией.
Это были различные документы. Свидетельство о рождении Олеси, коммунальные услуги и ещё множество всего. Эта папка никогда не интересовала Олесю, хотя она всегда знала, что там. Её мать никогда не скрывала.
Было неожиданно и приятно увидеть среди рассыпавшихся документов старую фотографию. Олеся бросила быстрый взгляд на мать, как будто воришка, но та смотрела телевизор и девушка принялась рассматривать фотографию. Снимок был старым и выцветшим, на нем её мать была молода, с прической в стиле 90-х, она радостно улыбалась и держала крошечную Олесю, ей не больше годика, за руки, пока та неумело делает шаги.
Олеся слегка прикусила губу, чтобы не улыбаться так сильно. Она, конечно же, не помнила эти времена, но её мать на этой фотографии была такой счастливой. Наверное, это ещё те времена, когда родной отец Олеси был частью их небольшой семьи.
Девушка повернула фотографию, рассматривая надпись размашистым почерком. Она была права, ей не больше года, и её отец был ещё с ними. Света своим летящим почерком приписала его имя, а ниже стертый временем, но довольно отчетливый поцелуй.
Олесе казалось, что она может видеть те счастливые времена, когда её мать проявляла этот снимок, они все вместе сидели, пока Света подписывает фото. А потом быстро чмокает обратную сторону снимка. Счастливая пара смеется, а ребенок, как и все дети, произносит что-то отдаленно напоминающее слова.
Когда Олесе было полтора года тогда её отец окончательно ушел. Это был не первый раз, когда её родители расходились, но в тот раз что-то отличалось.
Когда дверь за её мужчиной захлопнулась, Света знала, что больше никогда он не войдет в эту квартиру. Она не могла объяснить, почему была уверенна в этом, ведь они так часто ссорились, и эта ссора не была серьезней или масштабней. Просто в один момент она почувствовала, что это конец.
И она была права, больше его не было в её жизни. Только спустя пять лет она услышала от старых знакомых, что он успел жениться и завести ещё одного ребенка, а потом его посадили за разбой, совершенно недавно.
В жизни Олеси он тоже не участвовал, та видела его только на одном старом снимке. Слышала пару историй о нем, но даже о сожителях своей матери, которые появились после него, она знала намного больше. Когда мать была пьяна и одинока, в те времена, когда Олеся ещё жила со Светой, та, бывало, усаживала её рядом с собой на диван. Она обнимала свою дочь за плечи, шумно дышала над ухом и скулила подобно побитой собаке. Она рассказывала о своем счастливом прошлом с её отцом и большинство историй противоречили друг другу. Хотя Олеся была тогда ещё малышкой и не очень вслушивалась в те истории, она понимала, что большинство из них выдумки. Они были как воплощение несбывшихся надежд о любви одинокой женщины. Возможно, сама Света не была уверенна, какие истории были правдивы, а какие нет.
В те времена, когда она дышала на дочь запахом алкоголя и сигаретного дыма и вспоминала о своем, как она величала, муже, хотя они никогда не были женаты, она продолжала его искренне любить. Хотя, когда в её крови не оставалось спиртного или, когда она встречала свою новую любовь, она говори о нем с иронией и немного насмешливо кривилась.
Света лениво повернула голову в сторону своей дочери, в шее что-то неприятно затрещало и она поморщилась. Олеся сидела на корточках и аккуратно складывала документы в папку. Та разглядывала их, бережно держа, чтобы не помять, а потом клала в папку и проверяла, чтобы те лежали ровно.
Олеся ещё с детства выделялась аккуратностью и чистоплотностью, она щепетильно следила за тем, чтобы её немногочисленные игрушки лежали на своих местах, после так же внимательно следила за порядком в столе. Когда пятилетняя малышка с серьезным лицом перебирала вещи, у Светы это вызывало недоумение с приливом нежности. Это выделяло её ребенка среди прочих. Обычно ведь детей убираться не заставишь. А вот Олеся была не такой. Она всегда была не по годам взрослой, это ещё в детском садике говорили. И Света не знала, была ли это наследственность или же жизненная ситуация заставила её ребенка так быстро повзрослеть.
До своих двадцати двух лет, Света совершенно ничего не знала о наследственности, что несет в себе. До двадцати двух лет она была обычной девушкой из детдома.
Детей с такой же историей как у неё было довольно много, так что особенной она себя не чувствовала.
Первые воспоминания Светы не были слишком радостными. Почему-то в её памяти всегда дольше и надёжней хранились моменты с наказаниями. Она отчетливо помнила, как у неё забрали её плюшевого зайца, которого она безумно любила. Она помнит, как села на пол, запачкав немного большие шорты, и начала громко плакать, а старшая девочка веселая и радостная уходила, держа её зайца за ногу. Потом та развернулась и вредно показала ей язык и выбежала во двор, к ней же подбежала воспитательница и грубо за шиворот подняла с пола, отвешивая подзатыльник.
Зайца она потом нашла: грязного, с оторванным ухом, его бросили в песочнице, но любовь к нему, почему-то испарилась. Как будто вместе с наказанием за истерику и выпачканные шорты. Она скучающе посмотрела на когда-то свою любимую игрушку и ушла оттуда подальше. Вскоре у неё вовсе пропал интерес к игрушкам.
После были годы учебы и тогда начали появляться вопросы о своем прошлом: как она сюда попала, в это место полное брошенных детей. Её и раньше интересовало, кем были её родители и почему они её оставили. Но теперь её это начало беспокоить, хотя она это тщательно скрывала. Ей казалось, что всем её знакомым совершенно все равно, кто их родители и почему они оказались здесь, те всегда говорили о своих родных с долей пренебрежения, и Света впитала в себя это, подобно губке. Она и подумать не могла, что её друзей может тоже волновать вопрос своей крови и родни. Поэтому свой интерес она хранила, как страшную тайну.
После она на довольно долгое время, когда тебе нет даже восемнадцати, даже год кажется тебе длительным временем, она отбросила мысли о прошлом и начала задавятся вопросами о своем будущем.
Возможно, Олеся своей сознательностью и умом не по годам, пошла в свою мать. Тогда, воспитатели и учителя отмечали эти качества у Светы. Она выделялась среди своих сверстников, к тому же она была способным ребенком. Но, к сожалению, развить способности среди агрессивных и одиноких детей было довольно сложно. Но она смогла поступить на бюджет в одном из местных университетов, ей едва хватило балов, но у неё получилось.
Она представляла свое будущее, успешное будущее. Где у неё будет достаточно денег, чтобы купить все, что она только пожелает. И у неё обязательно будет муж, ребенок, возможно даже несколько, они будут счастливы и она даст своему ребенку все то, чего не было у неё. Ей казалось, что она уже на финишной прямой к счастливой жизни.
Света потянулась к теплому пиву, не отрывая взгляда от своей дочери. Та была до ужаса похожа на неё саму. В Олесе легко проглядывались те черты, которые вложили в Свету её биологические родители. И глядя на Олесю Света вспоминает, почему она вновь задумалась о своих родителях, когда ей было двадцать два.
Тогда весь её мир превратился в руины. Счастливое будущее развалилось на куски песчаным замком и Света осталась потерянная и одинокая.
Иногда она задумывается, когда, кажется, что подошел к финалу, интересно оглядываться на свое прошлое и находить ту точку, с которой все началось. Тогда, в молодости, ей казалось, что её «свержение» началось, когда у неё закончились силы работать и учиться. Но теперь ей кажется, что такой исход был предрешен гораздо раньше. Возможно, в пятнадцать или тринадцать, а может ещё раньше.
Ей дали крошечную квартирку, как сироте, но коммунальные услуги стояли дорого, а стипендии не хватало. Тем более Света всегда мечтала о красивых платья, украшениях. Ей хотелось красивой жизни и, глядя на многих своих однокурсниц, это желание только усиливалось.
Она устроилась на подработку, платили не так уж много, но даже такие небольшие деньги были Свете необходимы. В конце каждого месяца она едва сводила концы с концами. Деньги уходили как вода сквозь пальцы, а сил было все меньше. Она часто работала до четырех утра в крошечном баре, где горланила музыка, а потом шла на первую пару, практически не поспав и не могла сосредоточиться на учебе. Она заучивала конспекты, просиживала за ними многие часы, бывало даже засыпала за рабочим столом.
Но, несмотря на все её усилия, в конце второго курса она не смогла удержаться на стипендию. А после ей пришлось уйти из университета, пока её не выгнали за не посещаемость, потому что из-за ещё одной работы она пропустила слишком много пар. Её мир начал рушится слишком быстро, и она не успела заметить, как перед ней остались только обломки.
Какое-то время она не задумываясь продолжала работать, недосыпала, тратила все деньги. А потом в один день Света просто замерла перед зеркалом в ванной, глядя на себя, как будто перед ней открылось какое-то откровение. Было ещё рано, но она уже собиралась на работу, а в комнате храпел её парень, с которым она встречается несколько недель, кажется.
Она смотрела на себя, как будто впервые увидела за несколько лет. Она чувствовала себя так, как будто вынырнула из воды и теперь не знала, что ей делать. Она была настолько растерянна, что даже не допускала мысль, что сейчас соберётся и пойдет на работу, отработает положенные часы, пойдет домой и поужинает.
Она с растерянностью и каким-то трепетом смотрела на себя. На небольшую родинку над левой ключицей, черты лица, нос, глаза. Она не могла противостоять желанию узнать, что из этого принадлежит ей, а что принадлежит её отцу или матери.
Возможно её мать, как и она, левша. А возможно её отец. Возможно, когда она увидит их, узнает, кто они такие, она сможет понять, что ей дальше со всем тем, что сейчас есть в её жизни.
Ей как ребенку, хотелось почувствовать себя нужной и узнать, что на самом деле её родители её любили, не хотели её отдавать, но не могли иначе. Ей казалось, что как только она узнает правду, все станет на свои места. Сейчас же, она чувствовала себя так, как будто в её руках сломанная головоломка и она не могла её собрать.
Света знала, что воспитатели в детском доме её любили и особенно одна воспитательница. Казалось, та всегда была бабушкой. Когда Света была ещё крошкой, та была уже старухой, доброй, милой старушкой, которая иногда подкармливала их печеньем, и которая часто говорила, что уйдет вот-вот на пенсию.
Когда Света уходила из детдома, та все так же была воспитательницей. Все такая же добрая старушка, которая говорит, что уже уходит на пенсию, только до понедельника доработает или уйдет, как только ей замену найдут.
Света была уверенна, что та все ещё там, все так же подкармливает брошенных детей свежевыпеченным печеньем и гладит старческой рукой по головке. Она даже воспитательницам напоминала их собственных бабушек, потому в детдоме её все без исключения так и называли «бабуля», казалось никто её имени не знал.
Света одела свои лучшие вещи, лучшие украшения. Она отпросилась с работы, и одетая, напомаженная и с красивой укладкой села на кровать. На кровати все так же лежал и храпел парень, а на полу валялись его вещи. Света в своей красивой одежде, ради которой столько работает, казалась чем-то инородным в обшарпанной квартирке. Её парень, с перьями в волосах с подушки и полосами на лице от неё же, казался более уместным в этой квартире, чем она.
Все казалось настолько абсурдным и противоречивым, что она выскочила с квартиры, хлопнув дверью и выбежала с подъезда, как будто за ней кто-то гнался. Она пыталась как можно быстрее выйти из двора, где с мусорных баков вываливались пакеты. Она громко цокала каблуками и сама не понимала куда идет, пока не остановилась перед детским домом. Ей казалось, что она была здесь в последний раз так давно, что не вспомнит дороги, но ноги сами её привели к воротам.
Она стояла потерянная и наблюдала за детьми, комкала край своей сумки. Дети громко кричали, бегали и прыгали. Все было так, как она помнит, но только изнутри все казалось другим.
— Вам чем-то помочь? — возле калитки, у которой стояла Света появилась молодая воспитательница, её Света не помнила.
Той, наверное, было лет тридцать и она, не скрывая своего интереса, рассматривала Свету, точнее её одежду и украшения.
— Я ищу бабулю, — улыбнувшись, ответила Света, — хотела её проведать.
— Ах, — воскликнула женщина, всплеснув руками, с какой-то радостью от осознания, что Света — бывшая воспитанница этого детского дома, — пойдемте, я вас проведу, она сегодня утром себя не очень хорошо чувствует и отдыхает в комнате. Пойдемте-пойдемте.
Женщина распахнула калитку и повела Свету к дому, как будто та была её доброй подругой.
— Она все так же угрожает, что уйдет на пенсию?
Воспитательница громко рассмеялась.
— А как же по-другому? Постоянно говорит, но никто ей не верит. Мне кажется, она здесь даже призраком будет. Никогда отсюда не уйдет. Бабуля, посмотри, кого я к тебе привела!
Воспитательница распахнула дверь в маленькую комнатку, там, на маленьком диванчике, лежала сухая бабуля, которая ту же оживилась, когда открыли дверь. Она подняла свои светлые глаза и немного щурясь, начала рассматривать Свету.
— Ох, поверить не могу. Светочка! Это же ты? Ты решила навестить старушку?
Молодая воспитательница подмигнула посетительнице и умчалась по своим делам, оставив Свету в маленькой каморке с закрытой дверью вместе со старушкой.
— Да, бабуля, я.
— Ох, постой, не садись, дай тебя рассмотрю. Даже не надеялась перед смертью тебя повидать. Ты такой красавицей стала. Небось, работу хорошую нашла? Или замуж удачно вышла? Какие камешки, а платьице! Я так за тебя рада, хорошая моя. Всегда знала, что у кого у кого, а у тебя все хорошо будет. Ну давай, присаживайся, я тебе чаю заварю. Рассказывай, как дела. Я слышала, ты же поступила на бюджет. Ты всегда умненькой была.
— Не надо, бабуля, ты сиди, я сама заварю. Да, поступила. Замуж ещё не вышла, но не бойся, ты ещё погуляешь на моей свадьбе. По секрету скажу, у меня есть очень хороший кандидат. И работа у меня хорошая. Я же институт закончила и работать пошла. Ты прости, что я без подарка, выходной выдался и я к тебе решила заглянуть. А то все так завертелось, что ни минуты свободной не было.
— Ах, умница моя! Спасибо за чай, ты тоже пей-пей. И печенье бери. А подарок в следующий раз принесешь.
— Конечно.
Они сидели и болтали, Света продолжала рассказывать о вымышленных достижениях, а её хорошие вещи не давали усомнится в правдивости её слов. Бабуля не могла ей нарадоваться, а один раз, едва не расплакалась.
Когда они выпили уже четвертую чашку и разоткровенничались Света, сглотнув, начала говорить о том, что её действительно волновало.
— У меня все хорошо, но в последнее время я начала думать кое о чем… — она повернула чашку, потом повернула обратно, глядя на донышко с заваркой.
— Я начала думать о своих родителях… Знаешь, бабуля, я всегда об этом думала. И мне кажется, что если бы я только узнала, кто они и почему отказались от меня, я бы смогла жить дальше спокойно. Не думала бы больше об этом, это не беспокоило бы меня. Но ведь нельзя никак.
Она подняла неуверенный взгляд на старушку, а та молчала в задумчивости. Казалось, тишина длилась дольше, чем их разговор, но бабуля наконец-то заговорила.
— Я не должна тебе это рассказывать, но я не хочу, чтобы ты мучилась. Если я расскажу, ты ведь отступишь? Не будешь пытаться найти?
— Конечно, я просто хочу знать! — тут же соврала Света.
Старушка устало вздохнула и заговорила, она так бывало сказки на ночь рассказывала, но только грустные, веселые она совсем другим голосом рассказывала.
— Тебя ведь, твоя мать, мне принесла. Это ночь была, и я была единственная воспитательница, кто была на месте. Она хотела тебя оставить и уйти, но тогда холодно было, зима, и я уговорила её посидеть, чай выпить, поговорить. Я пообещала, что расспрашивать не буду и отговаривать тоже.
Света внимательно слушала прерывистый рассказ старушки, подавшись вперед.
— Та совсем молодая была, возможно, ей было, как тебе сейчас, а может ещё меньше. Она заплаканная была, уставшая и такая жизнь, какая у неё была, старит человека. До сих пор помню, как её звали, мне так её имя понравилось, веяло от него чем-то, как от героини трагедии. Офелия. Пока мы говорили она то от тебя взгляд оторвать не могла, то не смотрела специально, как будто боялась передумать. Я ведь уже тогда была старушкой и уже умела замечать, что люди обычно не видят.
Лия, она так сказала её называть, чай пила, двумя руками держала, от холода дрожала, а сама такая худющая была. Глаза большие, синющие, синяки под ними ещё больше. И руки дрожат, чуть чашку не разбила. Тебе два месяца тогда было.
Лия рассказала, что приезжал год назад к нам в город мужчина из столицы. Красивый, как черт, ухоженный, богатый. Она о таком и мечтать не могла. А он ей о любви говорил, несмотря на то, что у Лии проблемы с наркотиками были. Говорил, что вылечит её, заберет в столицу, женится. А она, наивная дурочка, верила. Влюбилась в него, даже зависимость свою почти поборола, а потом тобой забеременела. Офелия сиротой была и ребенка хотела, она сразу же тебя полюбила, как только о тебе узнала. А тот парень сбежал. Взял и сбежал.
Старушка вздохнула и глотнула еле теплого чая, как будто Офелия её собственная внучка и эта история причиняет ей настоящую боль.
— Та рассказывала мне, плакала. Говорила, что козла этого, Ифима, любит. Думала он вернется, что просто испугался. А тот… Эх. Не она была первой, не она последняя. Но Лия, решила тебя оставить, хотя, когда она приехала в столицу к своему Ифиму, тот ей деньги на аборт дал.
Пока тебя носила, Лия мне в этом клялась, только раз не удержалась и укололась, после того, как Ифим ей проклятые деньги ей дал. А потом ни одного укола. Даже не курила. Потом родила тебя, роды тяжелые были и молока не оказалось.
Я знаю, что не может быть оправдания матери, что отдает своего ребенка. Но Лия пыталась. Денег почти не было, а ещё опять на наркотики потянуло. Не справлялась одна с ребенком и вот, когда отчаялась, пришла ко мне. Я могла бы попытаться её отговорить, но… ты прости меня, что не попыталась. Я хотела как лучше, она, конечно, тебя любила, но…
— Вы не виноваты, бабуля, — выдохнула Света и замолчала, задумавшись. Она узнала, что хотела, но все равно удовлетворения не чувствовала. Она молчала, все так же чашку держала, и думала, что дальше делать.
— А адрес её у вас остался? — с долей обречённости спросила Света.
Старушка подозрительно прищурилась, как будто раскрыла обман и, помолчав, кивнула. Она внимательно глядела на Свету, а между ними нарастала напряженная тишина, пока бабуля молча не встала и шаркая тапочками пошла к шкафу.
Шкаф был старым и протяжно заскрипел, когда старушка открыла дверцу. Он весь был забит: стопки детских рисунков и поделок, несколько чашек и ещё множество разных мелочей.
Женщина откопала старый блокнот, с которого вываливались страницы, в коричневом переплете. Его края потерлись, а листы были практически серыми.
Старушка держала блокнот, как что-то сокровенное, вцепившись в него двумя по-старчески сухими руками. Медленно и шаркая тапочками она вновь приблизилась к дивану и села на него, все так же держа блокнот, как будто не решалась его открыть.
— Лия дала адрес на всякий случай, — немного пожевав губы, сказала старушка, — вдруг, что случится. Кажется, она снимала комнатку, у какой-то доброй старушки… Не думаю я, что ты её там найдешь. И если будет так, это к лучшему будет.
Все её движения были медленными. Как будто те стояли ей неимоверных усилий. Она внимательно пробегалась взглядом по каждой странице, по некоторым ещё водила пальцем. Поправляла, ставила на место страницы, заполненные мелким почерком.
Она остановилась на одной странице, её глаза пробежались по написанному, после она отследила написанное пальцем, а после поджала губы, как будто в горечи, что все-таки нашла.
— Дай листок и ручку, — выдохнула старушка.
Света тут же открыла сумку и суетливо попыталась найти и то, и другое. Но как назло, у неё все никак не получалось и от того она ещё более нервно и суетливо рылась в сумке. Бабушка, молча и покорно ждала, казалось, она даже не шевелилась.
Наконец-то Света нашла немного помятую бумажную салфетку и ручку с вмятинами от зубов на кончике. У неё всегда была дурная привычка грызть ручки. Она с какой-то детской стыдливостью протянула это все бабушке и та с непроницаемым лицом нацарапала адрес на салфетке. Ручка несколько раз прекращала писать и женщина расписывала её на краю салфетки.
Она протянула салфетку Свете и та её взяла, немного нервно теребя в руках. Между ними повисла тишина, которую Света периодически пыталась прервать, в неловких попытках завести разговор. Но, казалось, женщина погрузилась в свою печаль и не слушала её. Она бросала взгляды на салфетку, которую девушка до сих пор теребила в руках и казалось, обвиняет себя.
Прочистив горло, Света пообещала как-то зайти ещё раз, но стыдливо потупилась под взглядом женщины, казалось, та понимает, что больше Свету не увидит. Тогда, девушка быстро распрощалась и, на прощание слабо сжав женщину в объятиях, как можно быстрее вышла с территории детского дома.
Она быстрым и бесцельным шагов прошла несколько поворотов, как будто убегала от горького, но понимающего взгляда. Она продолжала теребить салфетку и не решалась посмотреть написанное на ней, пока детский дом не скрылся из виду.
Только тогда, когда её окружили лишь смутно знакомые здания, она попыталась прочесть адрес. Он был немного смазан и разобрать написанное было сложно, но возможно. Она с каким-то восхищением с долей неверия поняла, что знает, где это находится. Совсем недалеко, возможно час ходьбы. В подростковом возрасте она часто бродила с друзьями по городу и когда-то забрела в этот район. Это было чем-то удивительным. Она всегда знала, что где-то у неё есть мать и отец, но то, что они находились так близко, для неё было чем-то поразительным. Её бы меньше удивило, если бы они находились на другом конце страны.
Света села на скамейку на автобусной остановке. Рядом с ней сидела тучная женщина, которая бросила на неё скучающий взгляд, а после отвернулась, продолжая монотонно курить тонкую сигарету. Молодой парень стоял недалеко от них и что-то смотрел в телефоне, а Света продолжала теребить салфетку и всматриваться в номера автобусов. Когда остановился тот, который ей подходил, она не спешила вставать, внимательно посмотрела на маршрут, покусала губы и только, когда он уже собирался отъезжать решительно запрыгнула в салон.
Она села возле прикрепленного к стеклу маршруту и начала внимательно изучать названия остановок. Ей нужно было проехать всего пять. Но путь казался бесконечно долгим. Автобус мерно тарахтел и покачивался, Свете казалось, что он едет настолько медленно, что быстрее было бы дойти. В салоне было душно и её начало мутить. Тошнота подкатила к горлу и Света сделала несколько глубоких вдохов, надеясь её подавить, но сделала только хуже. От горячего и спертого воздуха в салоне она почувствовала во рту кислый привкус. Ей показалось, что ещё мгновение и её стошнит.
Автобус дернуло вперед, Света тоже подалась вперед, а после он остановился. Распахнулись двери и девушка торопливо выбежала на улицу. Она сделала глубокий вдох, но тошнило лишь сильнее, в воздухе было слишком много выхлопных газов. Она торопливо отошла подальше и уже там делала глубокие вдохи. Хотя воздух был не на много чище. Но это помогло и она наконец-то заметила, что каким-то чудом вышла именно на своей остановке. В борьбе с тошнотой она не заметила этого.
Света медленно побрела по улице, высматривая номера домов. Во рту все ещё был кислый привкус, но тошнота схлынула. Она иногда морщилась от неприятных ощущений. До того момента как она нашла нужный дом и обошла его крутом, чтобы убедится, что это именно он, тошнота вовсе прошла.
Дом был совершенно обычным. Пять этажей серого здания, небольшой бедный палисадник и спящая в тени собака. На двери подъезда вместо замка или домофона была дыра и девушка зашла в запылённый подъезд.
Нужная ей квартира оказалась на втором этаже и она, помявшись перед ней немного, нажала на кнопку звонка. По ту сторону двери раздалась веселая трель звонка, а после медленные и шаркающие шаги.
Света испуганно замерла. Когда она была в детском доме или ехала сюда на автобусе, ей казалось, что встреча с матерью не то чтобы нереальна, ей казалось, что она будет точно не сейчас. Что у неё ещё много времени.
Она одновременно боялась и жаждала увидеть Офелию. Боялась, что не сможет сказать ни слова. Ей казалось, что язык прилип к небу и она даже не сможет ответить на вопрос «кто там?», но к её удачи вопроса не последовательно и дверь открылась.
На пороге стояла старушка в длинном халате и подозрительно прищуренными глазами, она слегка сердито поджимала губы и крепко вцепилась в дверную ручку.
— Что надо? — уверенным и громким голосом спросила та. Её громкий голос до странного противоречил её хилой внешности.
— Я ищу Офелию, — несколько раз облизав губы неуверенно выдала Света.
— А кем ты ей приходишься? — во взгляде женщины появилось ещё больше подозрительности.
— Дочь, — на выдохе сказала девушка, так тихо, что практически было невозможно расслышать и разобрать, что та сказала.
Но старушка каким-то чудом расслышала и отошла в сторону, пропуская девушку внутрь квартиры. Как только Света зашла та закрыла за ней дверь и посеменила в квартиру, молча достала коробку и плюхнула её на стол.
Света молча стояла на пороге, глядя на женщину и с любопытством осматривала квартиру. Обычная, двухкомнатная. И ничего не свидетельствует о том, что здесь живет хоть кто-то помимо этой старушки.
— Офелия ещё лет двадцать того, — не поворачиваясь к девушке спокойно заговорила женщина, — у неё никого не было. Вот я и не знала, куда её вещи деть.
Женщина открыла коробку, громко чихнула от пыли, и отошла в сторону.
— Вещи, которые можно было продать — одежду, украшения, я продала, а что с этим делать не знала. Выкидывать как-то не по-человечески. Это ведь все, что от неё осталось. В таких вещах, — она махнула рукой в сторону коробки, — история человека. Его жизнь. Вот они двадцать лет у меня и простояли. А раз ты дочь то и забрать можешь. Ты смотри, не стесняйся. А я пойду чаю себе сделаю.
— Извините, — окликнула Света, когда старушка уже почти ушла на кухню. Та слегка голову повернула, — а от чего она умерла?
— Наркотики, — не задумываясь выдала женщина и вновь развернувшись скрылась на кухне.
Света вздохнула, радуясь, что эта женщина оставила её одну. На неё в одночасье навалилась усталость и она упала на пыльный диван у столика, на котором стояла не очень большая картонная коробка. Её края помялись и потерлись.
Света нагнулась над коробкой, любопытно в неё заглядывая. Положила рядом полностью измятую салфетку и осторожно подвинула коробку ближе к себе. Та была совсем легкая. По крайней мере, она думала, что история человека должна быть тяжелее.
Чем-то в содержимом коробки и она сама напомнило Свете о том, как в детстве дети часто в маленькие коробочки кладут разные яркие стеклышки и бусинки, бумажки, открытки, фантики.
В коробке было практически то же самое. Была небольшая шкатулка с бисером, полупустой флакон духов. Света любопытно понюхала крышку, ей казалось это важным, знать, как пахла её мать. Она открыла помаду и посмотрела на её цвет, та была коралловая и её оставалось совсем мало.
Света взяла в руки фотографию. Та была старой и на ней были две веселые девушки. Они были в купальниках и обнимались за плечи, а на заднем плане резвилась детвора.
Она повернула фотографию и прочитала подписать «Лия и Оля». Рядом была надпись «Июль 1967 года». А под этими надписями два поцелуя. В одном Света узнала коралловую помаду своей матери.
Было ещё несколько фотографий и благодаря им Света все же поняла, как выглядела её мать. У той была солнечная улыбка, глубоко посаженные, печальные глаза. Но она так и не увидела его цвета и какого цвета были волосы.
В самом низу была страница блокнота, на котором был адрес и любовно выведенное «Ифим». Этот лист бумаги и фотография её матери с подругой было единственным, что взяла с собой Света. На той фотографии её мать была юной, наверное, ей было лет пятнадцать. Она была солнечной и счастливой. Именно такой Света хотела помнить её. Она прокричала старушке, которая была все ещё на кухне, благодарность и прощание и громко хлопнула дверью.
Света поставила пиво на столик, её рука слегка дрожала, и она боялась пролить его. Та встреча с призраком её матери оставили в ней добрую печаль. После того ей нравилось, и нравится до сих пор, думать о своей матери. Для неё она была как персонаж трагедии.
Воспоминания о встрече с отцом отдавали призраком злости, бессилия, отчаяния. Она не думала, что встреча с призраком умершего может быть приятней встречи с живым.
Она смогла найти своего отца лишь спустя месяц. Он жил в столице, она же в провинции. Найти кого-то так далеко было практически невозможно, особенно, если единственное, что у тебя есть это клочок бумаги с адресом двадцатилетней давности.
Возможно, Свете сопутствовала удача, но она нашла дом, указанный на бумажке. В тот день она не решилась позвонить в дверь. Она помялась в двадцати метрах от ворот дома, это был частный, большой дом, с высоким забором, а после ушла. Она приходила несколько раз, пока случайно не столкнулась с каким-то мужчиной, который подозрительно на неё косился. Он бросил ей, как заблудшей собаке, что она здесь ищет и Света, подавшись внутреннему порыву, спросила, кто живет в этом доме.
Мужчина стал смотреть на неё ещё больше настороженно, но после презрительно сморщился, увидев как та дрожит, как осиновый лист и бросил, отвернувшись: «Ифим Рябко».
Так Света узнала, что человек, которого она ищет все ещё живет в этом доме. Возможно, только достроил его и расширил. Но несмотря на свое знание, что тот самый Ифим за этими воротами, она все равно не решалась позвонить.
Целую неделю она не приходила к дому, а когда поняла, что денег у неё осталось на билет назад и день снятия номера, то поняла, что дальше ждать нельзя.
Она пришла к дому решительно, с самого утра и простояла у них к самому вечеру, не решаясь позвонить. Она сидела на корточках у ворот, и кажется, дремала, возможно и так, но больше все же она думала. Вспоминала, что за это время нашла об Ифиме Рябко. Он был бизнесменом и активно выступал за запрет абортов. Она нашла несколько его речей, где он яростно утверждал, что аборт — это убийство. А зародыш — это ребенок. Он пренебрежительно отзывался о женщинах, которые бросили своих детей или же сделали аборт и пылко отстаивал свое мнение.
К воротам подъехала машина и Света подняла глаза. Она замерла подобно кролику в свете фар, смотря на машину широко-раскрытыми глазами. Та остановилась и с водительской стороны вышел мужчина, с пассажирского выпрыгнула девушка возраста Светы, но она была так увеличена разговором, что не заметила Свету.
Он выглядел не так как на фотографиях. Взгляд был холоднее и уверенней. Казалось, он оценивает всё взглядом. Идеально ровная осанка и небольшой живот. На носу очки в тонкой оправе и светлые волосы зачёсанные назад.
— Чем обязан? — спокойно осведомился он, подойдя ближе. Света тут же встала с корточек, хотя это и вызвало ноющую боль в ногах.
— Я ищу Ифима Рябко, — Света смотрела в его глаза и, на долю мгновения, ей показалось, что он узнает её.
— Света, — он повернул голову в сторону девушки, которая стояла рядом, — иди в дом.
Та кивнула, но продолжила любопытно поглядывать в сторону своей тески, пока та не скрылась за воротами.
— Чем обязан? — вновь повторил он.
— Вы знали Офелию? — не зная с чего начать, спросила Света, прекрасно зная о его знакомстве и надеясь, что тот помнит её.
— Пойдемте в машину, — холодно бросил он, после нескольких секунд тишины. Он был задумчив, казалось, тот пытался вспомнить.
Света неуклюже забралась в машину, слишком громко хлопнув дверью. Она вздрогнула и потупила взгляд, но тут же вернула его обратно к мужчине. Тот задумчиво потирал указательный и средний палец большим.
— Девушек с таким именем не так уж много, так что я помню, — он кивнул, — но с кем обязан говорить?
— Света, — кивнула девушка, а после как-то растянуто добавила, — ваша дочь.
— У меня только один ребенок, — он не повысил голоса, но в нем было столько ярости, что Света вздрогнула, — и ты её видела. Чудесная дочь Светлана, а Вас я не знаю.
— Я дочь Офелии, — она и подумать не могла, что ей придется доказывать это. Она ведь просто хотела увидеть. Она не допускала мысли, что это может вызвать такую злость.
— И что? С чего ты взяла, что моя? Ты знаешь, кто такая твоя мать? Она сказала, что я твой отец? Как ты вообще меня нашла?
— Я… — Света прокашлялась, — я уверенна, что ваша. И вы ведь это знаете. Она говорила вам, что беременна.
Мужчина поморщился и отвернулся к лобовому стеклу.
— Я дал ей денег, что вам двоим ещё надо?
— Ничего, — заверила Света, — я просто хотела узнать…
Она замялась, она ведь сама не знала, что хотела узнать. Почему от неё отказались? Это не удовлетворит её. Правда была в том, что она не знала, что хочет узнать. Если она скажет, что уверена, что должна знать, кто её родители, чтобы обрести себя, этот мужчина её просто непросто высмеет.
Он вздохнул и полез в карман. Достал кошелек, черный, кожаный, раскрыл его и отсчитал несколько купюр. Он протянул их Свете, практически всунул в руки, и та взяла не задумываясь.
— Купи своей матери дозу и больше не беспокойте меня. Не хочу знать ни тебя, ни её. У меня есть одна дочь и жена.
Света держала деньги и почему-то ей не хотелось говорить этому мужчине, что Лия умерла. Ей казалось, что это омрачит её добрую память. Она молча вышла с машины, засунула деньги в карман и поклялась себе, что больше никогда не будет вспоминать этого мужчину. Но, конечно, она нарушала эту клятву.
Телефон так неожиданно и громко зазвонил, что Света вздрогнула. Олеся же подбежала к своей сумочке, она попыталась её открыть, но молния заела. Она дергала за бегунок, но тот не сдвигался с места, а телефон продолжал трезвонить. Наконец-то он затих, Олеся продолжала дергать за бегунок, прикладывая уже намного больше сил. Не прошло и пяти секунд, как телефон вновь зазвонил и наконец-то сумка открылась. Олеся слишком сильно и резко дернула, и та перевернулась, содержимое попадала на пол и стол, телефон упал под столик и Олеся нагнулась за ним, практически касаясь лбом стола.
Она ответила на звонок и прижала телефон плечом к уху, начав неуклюже собирать вещи. Света с любопытством наблюдала за этим.
— Как потеряла? — говорила её дочь в трубку. Она подобрала с пола несколько монет и купюр и положила в сумку. — Я же говорила, что сегодня я у мамы, как я тебе дверь открою?
Она вернула на место блокнот и помаду.
— Угу.
Положила назад паспорт и сигареты.
— Не знаю, может через часа три. Может больше.
Нераспечатанную упаковку теста на беременность.
— Да, да. Поняла. Ладно. Подожди полчаса. Пока. Мам, моя соседка, ключи потеряла. Мне ехать нужно.
— Ага, езжай.
Света смотрела в экран телевизора, она убавила звук до минимума. Теперь ведущие что-то вещали беззвучно. Её дочь взяла сумку, а после за ней захлопнулась дверь.
МАЛИНОВКА
Парень поставил чашку кофе на стол, после того как сделал большой глоток. Та была совсем маленькой, а кофе слишком горьким. За прошедшее время, что он не был на родине, он успел отвыкнуть от этого. И даже, несмотря на то, что его жизнь была теперь спокойной, размеренной, он не мог избавиться от старых привычек и мыслей.
Он не мог понять, какой смысл в крошечной чашке или какой смысл в алкоголе, которым практически невозможно напиться. Когда он был студентом, кажется, это было вечность назад и это был вовсе не он, он понимал смысл этого. Теперь же он пил исключительно что-то с высоким градусом. То, что отключает сознание практически мгновенно.
На столе возле него лежал телефон с потухшим экраном — он все время забывает поставить телефон на зарядку. И вот в очередной раз забыл. А это значит, что, когда он вернется домой, мать в очередной раз будет поджимать губы и отчитывать его. После того, как он вернулся она делает это слишком часто. То ли её раздражали изменения, что произошли в нем за время его отсутствия, то ли она просто его не узнает, то ли волнуется. Или же она пытается вернуть прошлого его. Но все её нравоучения проходят для Димы бесследно. Он пропускает их мимо ушей, что стало ещё одной привычкой, что раздражает его мать. Теперь он ещё пристрастился часто выходить из дома, а это стало для неё ещё одной причиной для возмущения.
Первые полтора месяца после возращения Дима практически все время проводил в квартире, в четырех стенах, сейчас же он часто, без особой причины, мог просто куда-то уйти. Возникало желание покинуть квартиру, неважно было ли это ранее утро или глубокая ночь, и он поддавался ему.
— Дим, ты что ли? — парень поднял голову и скользнул безразличным взглядом по подошедшему к его столику в кафе парню, — Какая встреча!
Дима слегка прищурился, пытаясь узнать подошедшего. Он казался ему смутно знакомым, безумно чужим человеком.
— Димон, ты чего? Не узнал, что ли? Это же я — Витя. Мы с тобой в институте дружили. Здесь с Сашкой, помнишь её? Вы встречались ещё до того, как ты свалил. Её хоть помнишь?
Парень на радостях похлопал его по плечу.
— Витя? Конечно помню, — голос показался совсем чужим.
— Заболел что ли? Чего хрипишь так? Подожди чуток, сейчас Сашку позову, она не верила, что это ты. Изменился же ты, как черт, конечно! Мы за твой столик подсядем.
Дима проводил веселого и бойкого парня взглядом. Надо же, тот совершенно не изменился. Как будто застрял во времени на своем двадцать одном году жизни. Его походка и слегка всклокоченные волосы, глаза, светящиеся весельем, и быстрая речь, даже одеколон. Кажется, все осталось таким же, но Дима все равно не узнает его.
Его институтский друг уже не в порванных джинсах и дурацких футболках. Он одет более презентабельно, а не как дворовой мальчишка, но почему-то Диме кажется, что тот выглядит как шестилетняя девчушка, которая одела мамино платье и её же туфли на высоченном каблуке, которые больше за её крошечную ножку где-то в половину.
В институте Витя был одним из его лучших друзей, у него вообще раньше было много друзей и каждого второго он называл лучшим. Он был общительным парнем и часто его называли заводилой. Витя мерк в своей активности по сравнению с ним. И сейчас глядя на этого парня он не мог понять, как когда-то мог быть ещё более активным, ещё более ярким и шумным.
Сейчас друзей у него практически не было, одни лишь знакомые, сослуживцы и только один настоящий друг.
Витя подошел к столику, за которым восседала девушка, иногда бросающая на них любопытные взгляды.
И вправду Саша.
Витя подлетел к ней и радостный, взяв под локоть, и постоянно треплясь, повел в сторону столика Димы.
У Саши все такие же русые волосы. Раньше они не были такими длинными, густыми и красивыми. Но Дима все равно любил её волосы, он вообще Сашу любил. Она была его первой девушкой, с которой он так долго был в отношениях. Практически год. Они были беззаботными и безумно влюбленными, одержимые идеями и идеалами.
Саша была одержима идеей быть фотографом. Она училась в том же институте, что и Дима с Витей, только на филологическом факультете. Раньше он не задумывался о том, вышло ли у Саши воплотить свою мечту и если вышло, не разочаровалась ли она в ней.
Он был одержим идеей справедливости, защитой слабых и был горд за свое государство. Он считал, что, если ты достаточно активен, если ты борешься за идею, ты просто не можешь не достичь победы. Сейчас, он понимает, что во многом его идеи были детскими. Детским стремление приключений и быть героем. И детская вера, что все всегда хорошо заканчивается. Но тогда он и был ребенком, высоким и широкоплечим, но ребенком.
Саша слегка натянуто улыбалась и крепко держала локоть Вити. Возможно для неё эта встреча была слишком скорой, или слишком волнительной. Но для Димы Саша была не больше, чем призрак прошлого. Света казалась ему фотографией, сделанной ещё в далеком детстве и, когда ему уже перевалило за шестой десяток, он достал её, выцветшую, но все такую же. Саша — это напоминание детства и юности. Для неё он, наверное, часть жизни. Для неё прошло не настолько много времени и не было таких кардинальных изменений.
Саша и Витя сели напротив и, если присмотреться, можно было заметить, как девушка замерла, задрала нос, а после начала бросать слегка виноватые взгляды.
— Ты давно приехал? — подозвав официанта спросил Витя, — Чего нам не позвонил? Все наши о тебе спрашивали.
— Месяца четыре как. У вас все те же номера? А у вас как? Как жизнь?
— Отлично, — решительно кивнул Витя, — недавно взяли на работу в одну фирму. Ты же не знаешь. Я после института работу нашел, два года угробил на неё, а повышением вообще не пахло. Бросил её, тяжело было, но хорошо, что Сашка поддержала, помогла, и вот теперь нашел работу в фирме получше. Теперь точно пойду вверх по карьерной лестнице.
Он громко рассмеялся и взмахнул руками.
Подошел официант с блокнотиком и круглых очках с толстыми линзами.
— Нужно за встречу выпить, — улыбнулась Саша, посмотрев в глаза Диме, но тут же быстро, по-девичьи, опустила взгляд своих больших карих глаз.
Когда-то, он был влюблен в эти глаза и в эти взгляды. Он помнит, как сходил с ума из-за этих взглядов украдкой, как она томно глядела из-под ресниц и еле заметно улыбалась. Теперь Саша научилась это делать ещё более искусно.
— Отличная идея, — одобрил Витя, закинув руку на плечо девушки, — Тебе что? Мартини? Так, принесите мартини и, что ты будешь?
— Водки, — Дима покрепче взял чашку, чтобы поднять её, бросил взгляд на темный напиток, на пошедшие по поверхности кофе круги, когда он оторвал чашку всего на сантиметр от поверхности стола, и поставил её обратно.
Витя хохотнул и заказал водку и себе, Саша же бросила на него полный осуждения взгляд.
— Ты же плохо переносишь крепкое, — даже не спрашивала она.
— Но как я могу не составить компанию Димке?
Дима тяжело сглотнув вязкую слюну. Где-то на кухне кафе что-то громко упало и разбилось и он вздрогнул, крепко сжимая кулаки, стараясь не подскочить на месте. Прикрыл глаза, глубоко вздыхая. Но это лишь погружало его в воспоминания.
От громких выстрелов и взрывов в ушах все гудело, а сердце колотилось где-то в глотке. Адреналин поглощал с головой и заглушал собой боль. Благодаря ему не ощущалась тяжесть автомата и не ощущалась боль в мышцах. Но глаза из-за ветра и песка стали сухими. Мелкие песчинки, казалось, вплавились в глазницу и никогда её не покинут. Не промыть глаза, не проморгать. Доля секунды может стоять жизни и убрать песок из глаз, что в принципе невозможно, не стоит того, чтобы отдать за это жизнь.
У Саши упала сумка и блестящая золотом эмблема ударилась об кафель. Девушка тут же её подняла и попыталась повесить на спинку стула, но та постоянно соскальзывала и несколько раз опять едва не упала.
Дима заметил, как Саша недовольно поджимает губы, а потом скривилась, когда ручка сумки заскрипела. Ещё раз попыталась, немного неуклюже оттопыривая мизинец, чтобы случайно не повредить наращённые ногти, но вновь ничего не вышло, и девушка поставила сумку себе на колени.
— Эх, помню времена, — Витя приобнял Свету за плечи, — когда вы были вместе. Мы все так тебе завидовали.
Витя рассмеялся, глядя на бывшего друга и Дима слегка натянуто улыбнулся, бросив взгляд в свою чашку с кофе. Сколько же лет прошло с тех пор? Воспоминания такие размытые и далекие, но он помнит, что институтские друзья вечно болтали о том, какая Саша красавица.
— Но теперь мне завидуют, — громко рассмеялся Витя, а Дима бросил на него взгляд, немного хмурясь. Из-за его смеха, у него начинает болеть голова и он понять не может, о чем говорить его старый знакомый, — Ты чего волком смотришь? Обиделся, что ли? Да, признаюсь, немного некрасиво вышло. Но вы ведь расстались давно.
— Все в порядке, — ответил Дима и бросил быстрый взгляд в сторону, надеясь увидеть официанта с их заказом. Когда вы пьете не обязательно слушать и говорить.
К счастью официант как раз подошел вместе с бокалом для девушки и бутылкой с двумя рюмками для мужчин. Официант тут же разлил крепкий напиток по рюмкам и умчался дальше выполнять свою работу, Дима же с легким скрипом пододвинул к себе рюмку.
— Ну что? — поднял свою рюмку Витя слегка улыбаясь.
Дима заметил, что, когда тот улыбался на его подбородке появлялась совершенно крошечная ямочка, которая по какой-то непонятной причине только добавляла этому парню миловидности.
— За встречу?
Дима кивнул, надеясь, что вышло не очень угрюмо.
Его мама, первое время после его возвращения часто говорила об этом, что он выглядит угрюмым. Он помнит, как застал её за просмотром его старых фотографий, а мать, не ожидавшая его увидеть, нервно вздрогнула, а после с какой-то виноватой улыбкой позвала посмотреть с ней фотографии.
Тогда с его возвращения прошло немного больше недели и он практически всю эту неделю беспрерывно спал. Казалось, он пытается отоспаться за всё то время, когда для него был утерян спокойный сон на мягкой перине. Но даже дома просыпался он таким же угрюмым, как и ложился и шел на кухню, лениво ковырять заботливо приготовленный матерью завтрак. К завтракам ему привыкнуть не удавалось. Слишком долго по утрам только затягивался горькой сигаретой и запивал её не менее горьким кофе.
Мама, глядя на это, поджимала губы, как будто винила себя. Первое время допрашивала, что же случилось, но каждый раз ей в ответ звучало глухое «не голоден». Она вначале оправдывалась какими-то делами и уходила в комнату, а после начинала молча бросать полотенце, которым до этого вытирала помытую посуду, на стол и уходила в комнату.
Дима не хотел обижать мать и запихивал в себя пару ложек завтрака. Но мать громко вздыхала и резко выдергивала у него тарелку из-под носа говоря о его недовольном лице.
После он сказал, что по утрам привык не есть, надеясь, что это уменьшит её материнскую прыть, но женщина ещё более яростно бросила полотенце на стол, а после полным возмущения голосом ответила, до того, как привычно умчалась по несуществующим делам в комнату.
— Ты всегда завтракаешь. Не ври матери! Думаешь, я не помню?
А Дима мысленно спрашивал у себя: «разве?». Он и не помнит этого.
После этого мать прекратила готовить ему завтраки.
Он сел на диван возле матери и тот под ним просел. Старая коричневая обивка немного колола ладони, которыми он оперся. Казалось, он проваливается, а сам диван натужно скрипел. Но мать сидела на нем спокойно, а перед ней, на столике, лежало множество фотографий. Цветные фотоальбомы, которые он помнит ещё с далекого-далекого детства.
На стене напротив висело круглое зеркало без какой бы то ни было рамы, а в его самом низу был небольшой скол. Когда Дима сидел на диване зеркало было напротив его лица. На мгновение он замер, всматриваясь в старое зеркало. В круглом оформлении, когда вокруг лишь безликий фон он напоминал фотографии, которые он видел множество раз.
Его сослуживцы. Их фотографии на доске почета в таком же круглом оформлении, их фотографии в военных фуражках на надгробных досках. У них были такие же лица, преждевременно постаревшие. С тяжелыми веками и глубокой носогубной складкой. С проседью на висках и короткой стрижкой.
Он смотрел на себя в этом зеркало, на свое загорелое лицо. На короткие русые волосы и тускло-карие глаза. На густые, грозно нахмуренные брови. Шею обвивала цепочка военного жетона.
— Смотри, сынок, — прозвучал голос матери, вырывая из мыслей.
Он тяжело перевел взгляд на мать. Та бережно держала фотографию, казалось сделанную совершенно недавно. Но её краешек был затертым, там, где чаще всего касались пальцы. Наверняка, это была последняя фотография до того, как он уехал и потому она была особенно дорога его матери.
У неё слегка дрожали руки, то ли от волнения, то ли от возраста. А ноготь на большом пальце был слишком коротким, со следами от зубов. Он не помнит, чтобы его мама когда-либо грызла ногти.
Она низко склонилась, глядя на фото, но Дима все равно мог его рассмотреть. Это была фотография сделанная, когда он закончил университет. У него была модная стрижка, которой он с гордость лишился, когда его признали годным для военной службы. У него были блестящие весельем карие глаза и веселые морщинки-лучики возле глаз от широкой улыбки. За плечи он обнимал своих студенческих друзей.
Дима поднял рюмку, позволяя легонько чокнуться с ней, а потом быстро выпил, слегка морщась. Витя, плотно закрыв глаза, прижал тыльную сторону ладони к носу, закрывая всю нижнюю часть лица.
Витя поставил пустую рюмку на стол и поднял взгляд на старого друга.
— Ну рассказывай, чем занимаешься? Ты ведь среди нас был одним из лучших. Мы все понять не могли как ты все успеваешь. Вроде бы постоянно где-то. То на вечеринке, то в кино пошел, то с девочками, а все выучил, что аж от зубов отскакивает. Небось хорошо устроился?
— Та нет, я ведь вернулся недавно. А вы как? — попытался он быстро перескочить с темы.
— Я переводчиком устроилась, — откинув волосы назад, заговорила Саша, — платят хорошо, фирма хорошая и коллектив тоже.
— Ты же фотографом хотела быть? — неуверенно спросил Дима, думая о том, не спутал ли он с кем-то Сашу или не спутал ли он её мечту с мечтой кого-то другого.
Девушка громко фыркнула, как будто ей припомнили не мечту сроком давности в несколько лет, а желание стать принцессой, которое она написала в письмо Деду Морозу, когда ей было лет шесть.
— Мечтала, да что с этого? Знаешь сколько сейчас фотографов и знаешь, как-то расхотелось. Мечты на то и мечты, чтобы не воплощать их. Вот ты воплотил и, что, рад?
— Саша, — негромким шепотом попытался укорить девушку Витя.
— Не думаю, что можно мечтать воевать… — задумчиво ответил Дима, немного пожевав нижнюю губу, — мечтать убивать кого-то и видеть, как умирают друзья. Об этом не мечтают.
Саша замерла, как испуганная маленькая девочка, затравленно глядя на Диму. Витя же всем своим видом был олицетворением неловкости. Он не знал, куда можно деть глаза и казалось, что он не вольготно закинул руку на Сашино плечо, а хватается за неё.
— Было приятно повидаться, — положив деньги на стол сказал Дима. Он медленно поднялся и кивнув все так же сидящим без движения знакомым и пошел к выходу с кафе.
Когда Дима развернулся спиной к ним они, наконец-то, осмелились поднять взгляды. Они смотрели безмолвно в его спину. Совсем немного, но Диму это забавляло. Часто у людей становилось лицо полное детской обиды, когда он заговаривал о своем прошлом. Как будто они злятся на тебе, что ты посмел их поставить в неловкую ситуацию заговорив на тему, из-за которой они должны чувствовать себя виноватыми.
Дима медленно побрел вдоль набережной. Мимо проходили люди и их незаинтересованные взгляды соскальзывали с него. Он подошел к перилам, что огораживали реку. Бросил быстрый взгляд вдоль ограждения и не обнаружил никого, кто так же, как и он просто подошел к реке.
Река ему нравилась, это было одно из немногого, что рождало в его душе умиротворение. Где-то месяц он пытался найти работу и каждый раз после он подходил к реке, вдыхал влажный соленый воздух, что с трудом пробивался сквозь запахи города и только после этого шел дальше.
Он сам решил найти работу, все-таки диплом у него был в кармане и пусть опыта работы не было ни дня, к бывшим военным специальное отношение. Мама и некоторые знакомые, с которыми он вместе служил и, с которыми поддерживал общение, говорили, что работа поможет ему влиться в городской ритм жизни.
Мама говорила, что не видит смысла все время сидеть и ничем не заниматься, знакомые говорили, что это поможет не чувствовать себя выброшенным из повозки с названием Жизнь.
Поиски работы был сущей пыткой. Множество людей в однообразных костюмах, множество одинаковых вопросов, повторяющееся из раза в раз «значит без опыта?». И множество бумаг, бланков и стопок какого-то текста. Люди сновали туда и обратно, бегали с бумагами, смеялись, переговаривались. Казалось бы, именно в этих местах жизнь. Активность и действие, а не жизнь комнатного растения, как говорила его мать.
Но глядя на это все Дима жизни не видел. Он видел, как постоянно смотрят на часы и бумаги-бумаги-бумаги. Его пугало, что он застрянет в этой трясине и выбраться у него не получиться, но он прогонял эти мысли. Ему нужно это. Ему нужно вновь почувствовать себя живым. Но из раза в раз ему отказывали.
Однажды его взяли в разваливающуюся конторку, с дырами в бюджете и множеством неправильно оформленных бумаг. Ему вручили кипу работы и умчались по делам, а Дима брал в руки листы, вчитывался в них и не понимал. Попытался втянуться, помогали, казалось бы, позабытые и утерянные знания, но ему не удавалось отстраниться от чувства, что это происходит не с ним и что время, как и было до этого, не шло.
Он уволился к величайшему недовольству матери. Но винить он её не мог, он понимал. Понимал, что ей тяжело. Как будто вернулся совсем не её сын и все её попытки расшевелить его оканчивались провальными.
Дима, не отрывая руки от ограждения, пошел дальше. Метал был шершавым и холодным, кое-где черная краска цеплялась острыми краями за ладонь. Он шел так несколько минут, пока не засунул руки в карманы и побрел дальше.
Его конечная цель была не так уж близко. Если спрашивать дорогу посоветовали бы доехать на автобусе, но Диме спешить не было куда. Он медленно брел по улицам и ему казалось, что он призрак этого города. Он шел наполненный воспоминаниями и, казалось какой-либо звук, прошедший мимо человек или хлопнувшая крыльями птица, могли возродить эти воспоминания. Сделать их реальностью. Ему казалось, что весь он состоит лишь из воспоминаний, воспоминаний и всепоглощающей пустоты, которая росла там, где должна находиться душа.
Он не замедлил шагу, когда дошел. Было привычно проходить сквозь эти ворота. Когда-то хотели сделать высокие и красивые ворота, ему как-то рассказывал сторож, что они должны были выглядеть как множество переплетённых то ли веток, то ли ещё чего. Он не был человеком искусства и всю сознательную жизнь провел на неблагодарной профессии охранника кладбища. Но о этой задумке говорил с восторгом, а потом огорченно сплевывал. Финансирование урезали, то ли ещё что, и уже вместо красивых ворот как десять лет стоит лишь основа будущего художественного изыска. Сделали коряво, но сторож вздыхал и говорил, что, хотя бы пытались.
Могила Степы была обычной, как и у множества других солдат. Что близких знакомых удивляет, ведь никто секрета не делал с того, что Степка погиб не благородной смертью солдата, а сам отдал себя в костлявые и загребущие руки Смерти.
Дима безмолвно остановился напротив надгробия, глядя на фотографию друга. Степан, как значилось на граните, был единственным за последние годы, другом Димы. Они служили вместе и вместе переживали первые наступления, первую кровь на своих руках, первую потерю боевых товарищей. Поддерживали друг друга как могли, бывало просто молча сидели и этого тоже достаточно было.
Общего у них было немало. С одного города, одного возраста, даже внешне они были чем-то схожи. Только Степка, его все только так называли, а он и не возражал, был жутким сказочником и мечтателем. В Димке с каждым проведённым днем там этого было все меньше, в Степке же не уменьшалось. Он стал жестче, потерянней, печальней, но оставался все таким же мечтателем. Но казалось, что он сам больше в эти мечты не верит. Все говорил, что вернется и пойдет работу искать, а потом женится. Но никто у него не спрашивал даже о том, кем он планирует пойти работать, казалось Степка это все говорит, чтобы себя успокоить. Успокаивал себя, что ему есть куда возвращаться. И никто не посмел бы отрицать это.
А потом он вернулся и вот тут-то его мечты и рассыпались. Дима и Степа вместе вернулись и вместе потом храбрились. Ходили хмурые, взирали на мир волком и в какой-то растерянности, а между собой шутили, но от шуток больше плакать, чем смеяться хотелось.
Они шутили о том, что корабли в море не тонут, но и на берег попасть не могут, а если пытаются, то разбиваются об прибережные скалы. А они как те корабли.
Знакомые, которые вместе с ними на родину вернулись и попытались вылезти «на берег» чаще всего натыкались на рюмки. Они со Степой наблюдали, как их сослуживцы спиваются. Некоторые жались к их одинокому дуэту как цыплята к курице в поиске хоть какого-то понимающего.
А потом Степа повесился. Мать нашла его холодным, под потолком, болтающегося в петле. Ещё один военный несокрушимый корабль столкнулся с реальностью.
Дима привык терять людей на фронте, но не привык их терять уже, в, казалось бы, безопасном мире. Но страшно было ещё то, что он понимал его. Он не задавался вопросом, не гадал, почему же тот полез в петлю. Он так ясно понимал причины, что, казалось бы, побывал в голове друга. Или тот побывал в его.
На надгробие присела маленькая птичка. Она склонила голову немного в бок, глядя на Диму черными маленькими глазками.
— Как же ты сюда попала? — поинтересовался Дима, глядя на оранжевую грудку птички и неуверенно потянулся к ней. Та тут же взмахнула крыльями и скрылась в небе, сопровождаемая взглядом.
Дима последний раз посмотрел на надгробие, на фотографию и немного сутулясь побрел из кладбища. Уже смеркалось, а идти было не близко. Садиться на автобус ему не хотелось и потому дошел он до дома только, когда уже темнота опустились на город.
Квартира встретила его тишиной. Мать была или у подружек, или уже спала. На всякий случай Дима старался не шуметь. В темноте нашарил рукой шнур и воткнул его в телефон. Тот тут же засветился и замигал табличкой, что идет зарядка, а после начал включаться.
Дима отвернулся от режущего глаза яркого света и попытался что-то разглядеть в коридоре, в котором он и замер, слегка согнувшись над телефоном. Голые стены, шкаф, тумба и темнота.
Телефон поприветствовал его стандартной мелодией и Дима вздрогнул. Перевел взгляд на экран и с удивлением заметил пропущенные звонки не от матери. Телефон вновь зазвонил и Дима тут же нажал на кнопку ответить, все ещё опасаясь разбудить мать.
— Димка, а я уже не надеялся к тебе дозвонится! — оживленно послышалось по ту сторону.
Дима отодвинул немного телефон и посмотрел на экран, чтобы узнать, с кем же говорит. На экране горело «Витя».
— Прости, телефон разрядился.
Дима оперся об стену и задрал голову к потолку, пытаясь что-то разглядеть.
— Я чего тебе звоню? Помнишь говорил тебе сегодня, что устроился в хорошую фирму? Я вспомнил, что у нас вакансия свободная и звякнул шефу,
Спросить, что да как и заодно тебя предложить. И знаешь, что? Ты подходишь. А фирма у нас не абы какая. Ну что? Согласен?
Дима замолчал. Ему показалось, что в черноте потолка, днем немного сероватого, он видит землю, в которую упирался носом, он видит землю, которой засыпали могилу Степки. Землю, которой закапывали его друзей и боевых товарищей. Он видит взрывы и видит глубь городской реки. Он видит маленькую птичку с черными глазками и видит пятна пролитых чернил. И горы запятнанных кровью бинтов.
— Спасибо, Витя, но нет…
ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ДНЕЙ ПОСЛЕ МОЕЙ СМЕРТИ
«Дорогой Савва! Это звучит так отвратительно, да? Банально, скучно, в стиле тех романчиков, что читает Настька. Совсем не мой стиль. Хотя нет, мой. Ещё как мой. Идеально для такого эгоистичного человека как я. Вся моя жизнь — это попытки показать мою значимость. Попытки оставить после себя как можно более жирный след. Запомниться. И не важно, как именно. Быть хорошим человеком?…»
***
Раньше Савва чувствовал себя неуютно в этой богатой, но какой-то наполненной подростковым хаосом комнате. Он был единственный ребенком в семье и его родители были обычными рабочими. Отец вкалывал с раннего утра до вечера, а его руки покрывали трудовые мозоли, черные следы, казалось, впитались в кожу и как бы он не тер руки те все равно оставались со следами чего-то тёмного. То ли машиной смазки, то ли ещё чего.
Мать работала на хлебном заводе. Так же, как и отец Саввы она работала не покладая рук получая за это усреднённую зарплату, которой хватало на жизнь как у всех.
У них была обычная семья. В доме была парочка запылённых книг, на кухне всегда пахло какой-то едой. Иногда пирожками, иногда картошкой или кисловатым супом. Этот запах перемешивался с запахом чистоты и до конца своей жизни Савва знал, что именно так пахнет дом. Его мать каким-то образом поддерживала в доме идеальную чистоту. На её крепких плечах возлежала эта ноша. Она мужественно тянула её, она считала, как и подобает, советской женщине. Хозяйство, готовка, уход за ребенком и мужем. Она успевала делать все это, правда, позабыв о себе.
Она следила за чистотой в комнате своего единственного сына и от того знала, что где лежит лучше Саввы. Возможно, от того его комната не стала полностью его собственностью. Потому он никогда даже не допускал мысли, что где-то по-другому. Он не знал, что в некоторых семьях родители стучат в дверь перед тем как зайти в комнату своего ребенка.
Он узнал об этом, когда был у Захара и его мать была дома. Когда та постучала в дверь это вызвало у Саввы смятение, а после даже смех. Ему показалось это забавным, а Захар ему показался важным и напыщенным. Как учитель, который заставляет стучать в свою дверь, перед тем как зайти.
Он никогда не задумывался о том, какая жизнь в других семьях. Его это не интересовало, а когда он внезапно узнал вызвало смешанные чувства. Это подлежит сравнению лишь с тем, что он испытал, когда на одном уроке он узнал о существовании Африки и чернокожих людей.
Но со временем ты начинаешь принимать все как должное. Но в случаи с семьей Захара он чувствует неловкость. Неловкость перед комнатой друга, перед его родителями и перед его жизнью.
Комната Захара, казалась, противоположена его собственной.
У Захара было много книг. Некоторые лежали раскрытыми на столе и тумбе. Они не были запылёнными, позабытые со временем, как в доме у Саввы, они были зачитанные, на некоторых были пятна или же помятые страницы.
Часто Захар читает, когда пьет чай, бывало, он неосторожно проливает его на страницы и хватает ближайшую вещь. Промакивает осторожно, от того, что хрупкая бумага становится совсем мягкой, а чернила плывут.
Он испортил так не одну свою книгу, но ничего не мог поделать с этой своей привычкой. Его не останавливало даже то, что из-за этого некоторые слова приходилось угадывать — так сильно размывались чернила.
А бывало он читал книги позабыв о сне. Захар был из тех, кто не убивал время книгой, а погружался в неё с головой. Он ложился в кровать с книгой в обнимку и близоруко щурил глаза, от того, что те болели из-за слабого света ночника. А когда уже светало он так и засыпал, обнимая книгу, от чего хрупкие страницы мялись, а иногда и надрывались.
От того самые любимые книги Захара выглядели хуже всего, с некоторых и вовсе выпадали страницы. Но, казалось, мальчишка находил в этом что-то извращенно-романтичное и даже подшучивал над своей небрежной любовью.
Савва, оглядываясь спустя года на тринадцатилетнего Захара, пытается понять была ли в его друге эта способность так странно любить. Или не любить вовсе.
Захар утверждал, что любит книги, но его любовь проявлялась лишь в разрушении. Была ли это мальчишеская небрежность или же это были крупицы, которые прорастут спустя года?
Вся комната Захара говорила о его противоречивой натуре. Тот был небрежен с вещами. Казалось, те не значат для него ничего. Но с другой стороны вещей в его комнате было множество. Шкафы и полки — все было забито. Многие вещи валялись на полу, кровати, под кроватью. Захар забывал о них, но яростно отказывался выбрасывать. Казалось, он чувствовал себя уютно, когда его окружает такая же путаница, как и путаница в его голове.
Почему-то Савва был уверен, что в голове Захара мысли путаны. Их множество. Они жужжат подобно диким пчелам.
Однажды его одноклассники нашли улей с дикими пчелами недалеко от школы. Тот был большим, наслоённым, а вокруг него летали крупные пчелы. Они ползали по улью, по дереву и не обращали внимания ни на школьников, ни на собратьев. Каждая пчела была отдельно, но вместе они создавали что-то поразительно великое. Они напоминали механизм чьи детали соединены тонкой, еле заметной леской.
Его охватил смутный страх. И других мальчишек, наверняка, тоже. Но те спрятали его, как и свойственно мальчишкам. Они громко смеялись, топали, кричали, бросали камни и палки до тех пор, пока одни из камней не разрушил этот идеально налаженный механизм.
Савва всегда был меланхоличным мальчиком, но тогда ему почему-то хотелось позорно разревется. Он опустил голову, чувствуя, как щиплет в носу и неприятно от хохота одноклассников. Ему хотелось по-детски топнуть ногой и заявить, чтобы они все исправили. Но ведь это невозможно и единственное, что он вызовет — это издевательства и какую-то прилипчивую обидную кличку.
Мальчишки в его классе и все его знакомые, даже его отец и учитель физкультуры, были любителями давать какие-то клички. Казалось, они не утруждали себя запоминанием имен и, если в тебе есть хотя бы что-то, что выделяет тебя среди других мальчишек — это твое новое имя. Если твои волосы рыжие — то навеки твое имя Рыжий. Однажды пустил слезу — Девчонка, Плакса.
Почему-то за Захаром не было закреплено, какого-то одного прозвища. Казалось, все, даже те, кто видел его лишь пару раз, понимали какая он переменчивая личность и от того, в один день он мог быть Индюком, а во второй Тупицей.
Для всех Савва был Собачонкой. Многие даже не знали от чего у него такая кличка, но упорно его так называли. Лишь те, кто ввел это «погоняло» знали его значение. А суть его была в том, что мальчишки считали, что Савва бегает за Захаром как собачонка на привязи.
Не маловажную роль в формировании этой клички сыграло то, что однажды Савва с Захаром решили полезть в пасть к местной грозе всех мальчишек.
Тогда им было по лет десять, и они дружили не больше пары месяцев. Захар только переехал в их небольшой городок и почему-то решил, что Савва его друг. А тот был слишком мнительным, чтобы сказать, что это не так или отказать уверенному мальчишке с щербатым зубом в чем-то.
У Саввы не было друзей и от того он был даже рад такому раскладу. Ему лишь не нравилось, что Захар разрушал его размеренную жизнь. Захар постоянно попадал в какие-то неприятности и втягивал Савву в них за собой.
В тот день к Захару пришла мысль полезть через забор к местной собаке, что славилась своим дурным нравом. Та была огромной и мальчишки считали, что она больна бешенством. Каждый раз, когда мимо двора где она сидела на привязи, кто-то проходил она заливалась пронзительным лаем.
Она постоянно рвалась с цепи, натягивала ту так, что становилась на задние лапы, а металлические звенья скрипели и трещали.
Этого пса боялись все местные мальчишки, но у них было негласное правило не говорить об этом. Они не лезли к псу, проходили мимо и делали вид, что им не страшно и всех это устраивало.
Захар решил перемахнуть через забор. Он не хотел доказать свою смелость или подразнить пса, казалось, он хочет это сделать для того, чтобы сделать. Ему было все равно на мальчишеское «слабо», ему хотелось этого и он не утруждал себя тем, чтобы объяснить как-то это или же не делать этого.
Савва трусливо дергал его за рукав и бурчал, пытаясь отговорить. Даже несколько раз говорил, что уйдет. Но у него не хватало смелости ни на то чтобы уйти, ни на то, чтобы перелезть забор.
Тот был не высоким. Мальчишкам их роста нужно было оперится на деревянную перекладину, а после подтянуться. А дальше дело было за малым, лишь перебросить ногу. Захар был спортивным, от природы крепким, от того он перепрыгнул через забор за считанные секунды. Савве показалось, что он не успел и моргнуть, а Захара от него уже отделяет забор.
Он же от природы был пусть и высоким, но худощавым. На уроках физкультуры он беспомощно висел на турнике на своих тонких, костлявых ручках. Потому ему казалось, что перелезть этот забор для него было непреодолимым. Настолько тот казался высоким, что Савва даже не осмеливался попробовать. Ему прежде даже не приходила в голову мысль о том, чтобы перемахнуть через этот забор. Он проходит каждый день мимо него два раза и ни разу не закрадывалась такая мысль. Теперь же он стоит перед ним, а по ту сторону стоит Захар. Пес рвется с цепи, надрывно лает и скалит клыки, а Захар стоит так, как будто его это не тревожит. На его лице что-то высокомерное, самоуверенное. Ещё едва проглядывающееся и лишь тогда, когда мальчишка осмеливается сделать то, что никто не смел сделать до него, но уже четкое, искажающее детские черты. Возможно из-за этого самоуверенного в самой сути Захара на него часто «кидались» мальчишки, подобно псам, которым бросают вызов.
Савва подпрыгнул, с его ростом ему не нужно было опираться на перекладину, и уцепился пальцами за вверх забора. Пальцы и руки тут же сковало от напряжения, а на лбу выступил пот, как и над верхней губой. Он попытался подтянутся кряхтя, но руки начали дрожать. Он нервно облизал губы, слизывая соленую каплю пота.
Ноги скользили по дереву и кое-как, положив грудь на верх забора, он смог перекинуть ногу и замер, не решаясь ни спрыгнуть, ни вернуться. Он смотрел на Захара какими-то осоловевшими глазами, ещё крепче вцепившись в забор. Ему казалось, что его шатает, что он упадет от малейшего ветерка. Отчаянно лающий пес лишь ещё больше пугал. Но не так как то, что он перелез через этот забор. Как будто он нарушил какую-то границу. Перешагнул через что-то важное, но он ещё не мог понять, что это. Тогда он, казалось, жил ощущениями. Лишь спустя года, когда он вспоминал, он мог понять, что же чувствовал на самом деле.
Савве было десять, но он помнит, что солнце в тот день светило особенно ярко. Оно пекло в шею и слепило глаза. Он помнит, что необработанное дерево забора неприятно кололо пальцы и ему казалось, что все его пальцы и ладони в занозах. Едва ощутимо пахло дымом, от него горчило на языке. Где-то через несколько улиц от них сжигали листья и мусор и ветром доносило слабый запах. А ещё пахло яблоней — та росла всего в метре от будки пса, а её крепкая ветвь была рядом с Саввой.
Ничего не было слышно помимо лая и скрипа цепи.
Он помнит, как на мгновение все звуки и его собственное сердце замерло, когда с особенно громким звоном, с каким-то звонким щелчком, разжалось одно из звеньев и пес рванул вперед спустя лишь мгновение, как понял, что случилось.
Савва не мог пошевелиться от страха. Он даже не поднял ногу, на которой могли с легкостью сомкнуться мощные челюсти животного. Реакция Захара была же полностью противоположенной. Он рванул к забору и, казалось, способный перемахнуть через него ещё до того, как пес осознает, что случилось. Но вместо этого он толкнул Савву и тот неуклюже шлепнулся на задницу по ту сторону забора, ободрав ладони и щиколотку.
Эти царапины зажили спустя неделю, от них не осталось и следа. Мальчишки лет десяти получают такие каждый день.
Савва спустя года помнит ужас и непонимание. Помнит крик Захара, как тот пытается вырвать свою левую руку из пасти пса, как пытается оттолкнуть того ногой.
Возможно, именно тогда зародилась их дружба, возможно, именно тогда была положена основа клички Саввы — Собачонка.
Савва ненавидел эту кличку, но спустя года с иронией и какой-то горечью признает себе, что кличка отображает его суть. В «Собачонка» больше его собственного, чем в «Савва».
Захара смешила эта кличка. По крайней мере так казалось Савве. Ни тогда, ни после он не мог до конца понять, что же чувствует Захар. Иногда Савве казалось, что пусть они друзья, но между ними какая-то непреодолимая пропасть. То, что кажется простым для Захара, для него недоступно. То, что чувствует Захар никогда не будет понятно Савве.
Казалось, Захар сам чувствует эту разницу. То, что его и окружающих его людей отделяет что-то незримое, но непреодолимое.
Для него не было авторитетов, для него не было истины. И это стало тем, что раздражало учителей и одноклассников Захара, но тем, что восхищало Савву. Он наблюдал с каким-то смущением и пониманием, что никогда не будет таким же. Если он попытается вести себя, как Захар то превратиться в шута, бунтаря против системы, которого на самом деле волнует лишь общественное мнение.
Он всегда был за спиной Захара, следовал за ним на шаг позади и с восхищением ловил каждое слово, каждое движение. Он был его тенью.
Потому отличия Захара и других людей были для него настолько очевидны, что резали глаза. Кололи, были как яркие пятна. Невозможно не заметить.
У Захара были волосы длиннее, чем положено, что было постоянной темой споров с учителями. У некоторых мальчишек тоже были длинные волосы, постоянно не заправленные рубашки и хамство, как способ общения.
Юра — их одноклассник, был именно таким.
Юра сидел на соседнем ряду с Саввой, на одну парту позади от него и их разделяло не больше полуметра. На уроках Савва всегда видел его краем глаза. Часто Савва специально садился немного в пол оборота, странно нагнувшись над тетрадью и тогда Юра становился не размытым образам где-то немного позади. Когда он так поворачивался и склонялся над тетрадью делая вид, что пишет, он мог разглядывать Юру немного стыдливо, опасаясь, что его могут заметить.
Но они встретились взглядом лишь раз и Савва тут же отвернулся, пряча покрасневшее лицо. Его уши горели и он странно скрючился над партой, а сердце бешено стучало. Ему казалось, что его застали за чем-то постыдным.
В тот день он больше ни разу не посмотрел на Юру, ему казалось, что тогда раскроется какая-то страшная тайна.
Ему хотелось разреветься от ощущения, что он лишь после смог квалифицировать. Он чувствовал себя жалким. Ему казалось, что его чувства, его тайны делают его таким же отвратительным, как собака с странно выкрученными задними лапами, от чего она не может ходить. Даже хуже.
Ему хотелось спрятаться от себя, ему казалось, что он отвратительный.
Но на следующий день он вновь поглядывал на одноклассника украдкой. Это было как какая-то позорная привычка от которой ты не можешь избавится. Это было как самоудовлетворение.
Для его одноклассников это было признаком взросления, от того они гордились этим. Для них самоудовлетворение, как и первые темные волоски подмышками или в паху, говорили о взрослении. Савва стыдился этого. Он прятал глаза, как когда встретился взглядом с Юрой и жевал губы. Но как и для других мальчишек в его возрасте для него это было важно. Ему хотелось с кем-то об этом говорить, но единственный с кем он мог поговорить — это Захар. Но, казалось, что тот слишком далек от приземленных проблем Саввы.
Но желание поделиться с кем-то этим было слишком сильно и от того однажды он заговорил. Савва проглатывал слова, говорил практически не дыша, от чего его голос был очень тихим. Он не осмеливался поднять глаз, а лицо было таким красным, что практически обжигало. Даже начали слезиться глаза. То ли из-за мучительного стыда или же из-за жара, каким пылало его лицо.
Захар приподнял бровь, каждый раз, когда этот мальчишка делал так, Савва чувствовал себя несмышленым ребенком. От этого становилось ещё более мучительно стыдно. Но, на удивление, Захар не высмеял его и не говорил с напыщенностью, как одноклассники. Он как-то поистине по-взрослому сказал, что это ничего не значит. Просто физиология. И это заставило Савву стыдиться ещё из-за того, что он не знает таких элементарных вещей. Захар умел говорить так, что все казалось элементарным. А Савва до этого даже не знал этого загадочного слова «физиология».
Но этот разговор запомнился Савве не только мучительным стыдом, но ещё каким-то восхищением по отношению к другу. Он, как будто, убедился, что Захар далек от всего приземленного. Но это и стало одной из причин, почему он больше никогда не осмеливался говорить с Захаром о том, что его волнует. Ему казалось, что его друг слишком далек от этого.
Но то что Савва не осмеливался говорить с Захаром на личные теме, не означало, что тот не знал, что терзает его друга. Иногда Захар с какой-то злобной насмешкой намекал на чувства Саввы, заставляя того стыдится. Так было и с Юрой.
Почему-то того Захар невзлюбил и когда он говорил об однокласснике с пренебрежительным злорадством Савва не осмеливался возразить. Он всегда понуро угукал, глядя себе под ноги. Его все ещё терзало то странное чувство.
С течением времени его чувство, казалось, приобрело ещё более странный оттенок. Он часто не мог оторвать взгляда от Юры, а когда тот был рядом постоянно нервно дергал то одежду, то лямку сумки.
Ему казалось, что у них есть много общего и представлял, как они заговорят о чем-то, а потом станут друзьями и тогда он сможет смотреть на Юру беспрепятственно. Юра бы смеялся над его шутками и они бы иногда соприкасались плечами, когда шли бы рядом домой со школы. У Юры обязательно должна была быть горячая кожа.
Юра был смуглым парнем и он уже перешагнул черту «мальчик». Он был старше Саввы на полгода, но эти полгода казались неопределимой чертой. Слишком сильно они отличались. Пусть Савва и был высоким, но выглядел он ребенком со своими длинными конечностями и глазами на выкате.
Юра не был высоким, возможно, он был даже немного ниже Саввы, но его фигура приобрела какие-то мужественные черты делая его красивым. Он не был самым крепким в классе и над верхней губой не росла темная поросль, но ни у кого уже не появилось бы желания назвать Юру мальчиком.
Юра никогда не делал домашнюю работу, носил волосы длиннее положенного и не слушал учителей. И Савва восхищался этим, тем с каким пренебрежением парень делает все это. С каким изяществом и наглостью он проявляет свой бунтарский дух. Для скромного по своей натуре Саввы было непосильной задачей возразить учителю, Юра же делал это постоянно, даже без необходимости.
Домой Савва ходил только с Захаром. Но мальчишка как будто забывал о их негласной договоренности ходить домой вместе. От того Савва частенько стоял под школой, похожий на собаку, которую оставили у дверей магазина. Бывало, что Захар уходил даже не думаю о том, чтобы подождать его — Савву, а бывало не считал нужным предупредить, что ушел по каким-то своим делам. Савву не беспокоили даже те случаи, когда Захар проходил мимо по своим делам, не соизволив даже бросить слова, чтобы Савва его не дожидался.
И даже, когда они шли вместе их всегда разделял как минимум шаг. Савва всегда шел немного позади лишь подтверждая свою кличку.
Чаще всего на Захара называли индюком, говоря, что тот такой же напыщенный. Но сколько раз бы Савва не смотрел на Захара он не мог уловить той напыщенности, о которой говорили мальчишки. Он вглядывался в его фигуру, в его лицо, но напыщенности не видел.
Они часто ходили домой, когда солнце уже заходило и небо становилось ярко-багровым. Тогда их тени становились продолговатыми, а осеннее листье, казалось, начинало гореть. Они проходили мимо небольшого водоема и, если в это время садилось солнце, вода начинала переливаться и искриться.
Захар любил это время, он говорил, что в закатах есть что-то романтичное. Он часто романтизировал окончание, придавая особое значение смерти, которое не мог понять Савва. Для него слава, признание, любовь могла быть лишь прижизненными.
— А ты представь, — как-то увлеченно заговорил Захар, когда в очередной раз остановился у воды во время заката.
Захар повернулся слегка к Савве и его глаза горели увлеченностью, его лицо было необычно оживленным. Кожа золотилась, а лучи заходящего солнца скользили по его лицу и рукам. В таком свете его волосы казалось переплетались с янтарными и золотыми нитями, теряя обычный оттенок шоколада.
— Представь, — повторил Захар и взмахнул рукой. Рукава были закатаны и Савва видел белеющий шрам и золотистые волосинки, — ты читаешь книгу. Потрясающую книгу. Но вот ты читаешь последнюю страницу и ничего. Нет ни слова, которое ты мог бы запомнить, она заканчивается на чем-то пустом. И ты забываешь всю книгу, ты разочаровываешься в ней. В этом и есть очарование конца. Именно оно оглушает, заставляет тебя запомнить. В конце есть кое-что трагичное. Конец означает, что больше ничего невозможно исправить. Это все. Окончание. Больше ничего. Оглушающее безмолвие.
Савва не понимал. Он смотрел на Захара, пытался понять, но не мог.
— Но ведь конец — это смерть, — неуверенно возразил Савва.
— Не всегда, — задумчиво сказала Захар, задумчиво засунув руки в карманы, повернув голову немного в сторону.
Когда он так поворачивал голову его черты приобретали мужественность, становились более заметны остро-очерченные скулы, густые, четкие брови и прямой нос. Но вот губы у него были немного девчачьими, нижняя была очаровательно немного пухлее, и Савва не знал, стыдился ли Захар этого. Иногда, ему казалось, что Захар не способен чего-то стыдится.
Савва посмотрел на небо, пытаясь рассмотреть то, что так завораживало Захара, но не находил этого.
— Пошли, — бросил парень, немного ухмыльнувшись и качнув головой, все так же держа руки в карманах.
Он пошел вперед, не дожидаясь Савву, но во всех его действиях было что-то, что говорило о том, что он не против того, чтобы Савва пошел рядом с ним. За все года дружбы парень научился смотреть и видеть эти безмолвные знаки, от того он послушным щенком, едва ли не виляя хвостиком, пошел рядом, пытаясь идти нога в ногу, глупо улыбаясь.
Захар негромко фыркнул и качнул головой, его длинные волосы растрепались, а несколько прядей прилипли к вспотевшей шее.
Савва смотрел на их тени, те были одинаково безобразно длинными. Иногда, когда кто-то один делал шаг больше их тени сливались в одну и Савва наблюдал это с мальчишеским удовольствием и ребячливостью.
Захар сегодня был поразительно разговорчивым, он был как взрослый пес, что спокойно позволял щенку дергать себя за уши и хвост и безропотно позволял молодняку бегать кругами вокруг него и лаять, зазывая в игру.
Захар был таким не так часто, потому Савва пользовался моментом, расспрашивая обо всем, с восхищением слушая, едва ли не заглядывая в рот друга. Его не останавливало даже хмыканье, ироничные ухмылки и взгляды, которые пробирали до мурашек.
— Это так не честно, что Юру отстранили! — неожиданно для себя воскликнул Савва, тут же смутившись такого сильно проявления чувств.
Но это волновало его весь день. Кто-то разбил стекла на первом этаже и учителя обвинили в этом Юру, тот слишком вяло сопротивлялся, чем учителя воспользовались, как подтверждением его вины.
Юра растерянно вытаращил глаза, открыв рот, как будто не понимал происходящего, а после горделиво вздернул нос, ухмыльнувшись. Но его губы еле заметно дрожали, разрушая так искусно созданный образ «и что вы мне сделаете?».
Впрочем, в его удивлении не было ничего удивительного.
Посреди урока к ним в кабинет залетел директор с яростным румянцем на щеках и растрепанный завуч. Они начали кричать, не извинившись перед учителем, чей урок они прервали. Обычно, такое поведение не было свойственно вечно-строгим учителям. Лишь между постоянными криками срывающимися голосами можно было понять, что на первом этаже разбили с десяток стёкол. Лишь после выяснилось, что тот же мальчишка разукрасил стены похабными граффити, которые видеть другим ученикам явно не стоит, от того их закрасили в тот же день слишком яркой красоткой. Из-за этого на стене был неровный квадрат ярко голубой краски, на стенах нежно-голубого цвета, который был напоминанием для директора о наглости одного ученика. Он всегда раздражался, когда видел это напоминание.
До этого Юра никогда не бросал вызов школе, директору. Не совершал серьезных проступков. Его удел — мелкое хулиганство и хамство, но этим он заслужил нелюбовь учителей и ужасное мнение о себе. Потому учителя практически единодушно и сразу же решили, что виновником был Юра. Разумеется, разбирательства не было. Школа — это не суд. Иногда твои оценки и даже, как в этом случаи наказания, зависит от того, какого мнения о тебе учителя.
Савва наблюдает несправедливость учебного учреждения каждый день. Как самый близкий и единственный друг Захара он не может не знать о его незаурядном уме. Но оценки того лишь кое-когда — это высшая отметка. Кажется, что учителей оскорбляет сама мысль, о том, что такой хамоватый, нарушающий правила мальчишка, который никогда не делает домашнюю работу, может иметь способности к обучению.
Захар на уроках часто дремает, рисует какие-то карикатуры и почему-то учителя уверенны, что мальчишка с таким поведением не может быть способным. Их оскорбляет сама мысль, что поведение Захара может быть следствием того, что учителями им не нужно было становиться. Они не рассматривают такой вариант. Они уверены, что поведение Захар означает, что он ужасный ребенок, а не то, что они не могут донести детям свой предмет.
В это раз жертвой предрассудков стал Юра. Он не стал яро отрицать свою вину, и директор лишь гордо уверился в своей правоте. Впрочем, если Юра начал бы отрицать, директор был бы уверен в своей правоте не меньше, ссылаясь на то, что преступник всегда отрицает свою вину.
— А мне кажется справедливым, — как-то лениво сказал Захар, к счастью, не обратив внимания на эмоциональность Саввы.
— Но он же этого не делал! — оскорбленно возразил Савва, остановившись, пристально глядя на друга.
Захар тоже остановился, он повернулся немного, примерно в пол оборота. Выражение его лица стало серьезном, он немного прищурил глаза и под этим взглядом Савва смутился, опуская глаза. Когда Захар так смотрел, создавалось впечатление, что он читает тебя как открытую книгу.
— Тебя так волнует, что его отстранили, — как-то зло ухмыльнулся мальчишка и Савве показалось, что его сердце замерло и упало куда-то.
Он ненавидел это в Захаре. Тот беспрепятственно пользовался совей способностью «видеть души» людей. Савва сам не раз становился жертвой этой способности, от чего после во рту оставался неприятный вкус горечи, а в груди было тяжело. Напоминало камень, что давил на грудную клетку, мешая нормально дышать и усложняя работу сердца.
Захар мог определить, что чувствую люди, но, казалось, они оставались ему непонятными. Он как мальчишка препарировал жабу, с любопытством рассматривая её внутренности, без какой-либо жалости к животному. И если тем мальчишкой руководит только любопытство, то в Захаре есть ещё какой-то злой, скрытый умысел. Он давит на больное и получает от этого удовольствие.
Но он никогда не давил до предела. Как будто только слегка нажимал, намек на боль. Как когда ты обдираешь коленку и нажимаешь на рану ваткой с перекисью немного сильнее необходимого. Он оставляет недосказанность, заставляет думать Савву о том, действительно ли знает о всех его тайнах или же просто-напросто Савва боится быть раскрытым и видит это даже там, где этого нет из-за своего собственного страха.
— Он так хотел внимания, — как ни в чем не бывало продолжил Захар, — хочет показать какой он взрослый и крутой, что даже не стал отрицать.
— О чем ты? — с искренним любопытством спросил Савва.
— Все что он делает, — зло ухмыльнулся парень, — это для того, чтобы добиться чужого уважения. Если на него не будут смотреть он превратится в обычную посредственность. Хотя мне кажется посредственностью быть лучше, чем таким ничтожеством.
Савва стоял как громом пораженный. Правда ли это?
— Хотя знаешь, — ухмыльнулся Захар, слегка запрокинув голову и с наслаждением немного прищурился, глядя на оранжевое небо, по которому как будто размазали множество красок, — мне нравятся посредственности. Особенно мне нравится, как они пытаются показать, что не такие как все.
— А я? — полюбопытствовал Савва как-то понуро.
— Ты мне нравишься, — уверенно сказал Захар.
Он говорил так, как будто говорит о очевидных вещах, в которых даже не сомневался. И это его манера говорить о своих чувствах безоговорочно как-то смущала Савву, от того он потупился, застенчиво краснея.
Захар всегда с уверенность и без доли стеснения говорил о своих чувствах, что вызывало много у кого растерянность. Для него не было чем-то удивительным признаться в своей антипатии или же симпатии. Он говорил об этом просто, как не было принято у мальчишек его возраста.
Он с поразительной откровенностью говорил о том, что своих родителей он не любит. И для Саввы, выросшем с вложенным в голову уставом, что родителей нужно любить и уважать это было чем-то ужасающим и ещё более ужасающим для него было то, что Захар не стеснялся говорить об этом.
Но поразительная особенность Саввы была в том, что чтобы Захар не делал он не мог его осуждать. Он принимал это как должное.
Для него Захар был особенным, в некоем роде центром его мира, который с каждым днем вытеснял все другое, и он не заметил, как Захар вытеснил с его поля зрения Юру. Лишь когда ему было семнадцать, и учеба заканчивалась, он смотрел на Юру пораженно и пытался вспомнить, когда в последний раз смотрел, пытаясь скрыть свой интерес, мучительно смущаясь и краснея.
В его жизни больше ни для чего не осталось места.
«Я был ужасным другом. Я был ужасным человеком. Но я был гением… Но даже гениям не все простительно. Я знал, что ты всегда будешь со мной. И я был не благодарен тебе за это. Я не благодарен до сих пор. Даже эта записка — это попытка сказать что-то даже после смерти. Это все мой эгоизм…»
Им шел девятнадцатый год, но их дружба продолжалась несмотря на все противоречия между ними.
— Эй, Савва!
Парень вздрогнул от грохота распахнувшейся двери и окрика друга и поднял голову. Савва скрутился над чертежами — домашним заданием. Он пошел учится на инженера, и теперь его крошечная комнатка была завалена чертежами и учебниками.
Ему выделили эту крошечную комнатку, стипендии же почти ни на что не хватало, лишь на вещи первой необходимости. Родители, конечно же, помогали, но этих денег все равно было мало. От того Савва и выглядел как множество студентов. В старых, потертых рубашках или свитерах, с выстиранными брюками, которые висели на его худощавой фигуре и протертых носках мутного цвета.
Волосы он стриг коротко и это делала его ещё больше похожим на множество других парней, которые посвящали себя учебе. Казалось, даже его комнатку легко можно было перепутать с комнаткой других парней.
Некоторые вещи выделялись в этой тусклой, как будто покрытой пылью, комнате. Они выглядели как яркие капли на белоснежной глади снега. И эти вещи появлялись здесь из-за Захара. Они появились незаметно, как запах, который следует за человеком.
За Захаром следовали яркие, ослепительно яркие краски. Он весь был таким. С годами его яркость становилась лишь выразительней. Даже его запах был до отвратительного сильным и после того, как Захар ночевал в этой комнатке нужно было проветривать её, чтобы избавится от этого въедливого запаха.
Захар частенько заходил к Савве просто так и бывало оставался ночевать, устроившись на второй части кровати. А бывало после очередной пьянки он мог дойти только до убежища друга, когда до своего дома было идти дальше. Но бывало и такое, что Савва находил своего ещё школьного приятеля на лестничной клетке или даже возле подъезда. Захар слишком часто перебирал и засыпал не дойдя до дома.
Возможно из-за этого от Захара всегда немного пахло алкоголем. Сигаретным дымом крепких сигарет, от которых першило в горле, прелой листвой, пылью старых книг и стойким запахом красок.
В пятнадцать парень пристрастился к изобразительному искусству и алкоголю, что, утверждал, было связанно.
— Алкоголь помогает замылить мир и не видеть его таким, какой он есть на самом деле, — немного на подпитии, говорил Захар Савве, опершись на стену, немного запрокинув голову, глядя в потолок, и куря сигареты из-за которых комната была заполнена дымом, — когда ты рисуешь, ты показываешь всем каким ты ведёшь мир.
Савва этого понять не мог. Он не любил алкоголь, а картины Захара не вызывали у него никаких ассоциаций. Для него эти картины были просто слишком. Слишком яркие, слишком непонятными. Но прекрасными. Они были такими же как Захара.
Захар утверждал, что в конце концов его поймут. Он станет известным, но пока он оставался одним из множества непринятых и непризнанных художников. Его картины не хотели брать на выставки, а Захар становился все больше осуждаемым обществом. По словам Захара «слишком правильным обществом».
О Захаре даже как-то писали статьи, точнее о его картинах, замаскировав под мудреную рецензию картин травлю художника.
Савва читал эти статьи. Он помнит саркастичные комментарии критиков про алкогольные галлюцинации, «псевдоинтеллектуален», «ещё один асоциальный элемент».
Захар рвал статью на клочки, сжигал, рычал. Запивал свое горе алкоголем, беззвучно выл побитым животным. Вечный любимчик жизни — любимый сын, мальчишка, награждённый умом и красотой, не обрел того, чего хотел по первому щелчку пальцев.
А после Захар хохотал над ещё одним экземпляром этой статьи в компании знакомых. Запивал алкоголем строчки о спившемся художнике и алкогольных галлюцинациях. Свистел вслед девушке на строчке об асоциальном поведении. А потом под громкий хохот друзей бесстыдно обжимался с ещё одной девушкой в подрезанной юбке, которая с восхищением смотрела на его кривоватую ухмылку.
Савва всегда смотрел на Захара и если в детстве это было беспричинное обожание, то с годами он научился как никто распознавать отголоски чувств Захара и даже замечать недостатки последнего.
А самый большой недостаток Захара — это то, что ему жизненно необходимо было, чтобы все взоры были обращены к нему. Ему требовалось обожание в глазах. Преданность, любовь.
И ему удавалось получать это без каких бы то ни было усилий.
В шестнадцать он очаровал молодую учительницу, потеряв с ней невинность, и забрав на память, как трофей, её чулок.
Молодая женщина с поразительным помешательством жаждала новых и новых встреч, но Захар с холоднокровием не свойственным шестнадцатилетнему парню отказывал, жестоко ухмыляясь.
«Я заявлю об этом», — тихо прошипел Захар угрозу, показывая край чулка, что был в кармане.
Он смотрел на хныкающую женщину с жестокостью и раздражением. Та попросила задержаться его после урока и оставшись с парнем один на один в кабинете просила о встречах, говорила о любви. Но Захару это раздражало.
Удивлённая учительница замерла, даже перестав всхлипывать, смотря широко распахнутыми глазами на ожесточившиеся черты. Это разрушит её карьеру. Её жизни. Она не посмела окликнуть его, когда он вышел, беззвучно закрыв дверь и больше не осмеливалась не то чтобы поговорить, даже смотреть в его сторону. Никогда больше она не вызвала его отвечать, а если встречалась с ним взглядом, как пристыженная школьница, опускала его.
Казалось, он излучает эгоизм и самовлюбленность. Это скользило во всем его образе. В том, как он поднимает брови, как ухмыляется и как говорит. Но по странному это завораживало. Возможно, от того Захар постоянно и был в центре внимания.
В последних классах школы он все чаще и чаще пропускал уроки, увлекшись своими новыми друзьями и знакомыми. Хотя Савва понимал, что эта компания нужна Захару лишь для того, чтобы на него было больше обращённых взглядов.
Но он был жаден и ему было их все мало.
Потому Захар никогда не позволит Савве уйти. Потому взгляд Саввы всегда обращен к нему и на этом и держится их странная дружба.
Сколько бы новых друзей не появлялось у Захара он всегда с легкостью избавлялся от них, без сожалений расставался, но он никогда бы не оставил Савву.
Из-за постоянных прогулов и драк Захара выгнали с последнего класса школы. Впрочем, в этом случаи Захар стал козлом отпущения, как когда-то стал Юра. Вины Захара в постоянных драках не было. Он терпеть не мог насилие и относился к нему с каким-то презрением, но постоянно был в центре драки. Его ухмылка и то с какой он гордостью принимал ненависть других людей, как будто провоцировало их начать драку. Мальчишки того возраста особенно резко реагировали на него, а иногда и постарше. От того Захар постоянно был покрыт синяками. У него был небольшой шрам, пересекающий левую бровь, а ребра постоянно были лиловыми от синяков.
Савва всегда обрабатывал его ссадины, с молчаливым укором в глазах. Ведь можно было убежать или извинится, но Захар никогда этого не делал, как будто это было ниже его достоинства.
Когда закончилась школа он так и продолжил обрабатывать его ссадины. Казалось, Захар не может жить без того, чтобы не нарваться на драку.
Но когда его выгнали со школы многое изменилось. И эти изменения не обошли стороной жизнь Саввы, он остро почувствовал одиночество и даже сам начал прогуливать уроки ради того, чтобы побыть со своим единственным другом.
В такие дни, когда он сбегал со школы, он приходил домой к Захару, днем тот почти всегда был дома. Он садился на небольшую койку и брал одну из множества книг, невнимательно её читая. За все это время он не дочитал в комнате Захара ни одной книги. Он читал какие-то урывки, несколько страниц, несколько диалогов и это мешалось в его голове во что-то безумное, утратившее всякий смысл.
Иногда Захар заполнял свой дневник. Он начал его вести, как только ему исполнилось пятнадцать. Записывал какие-то короткие урывочные фразы в коричневый кожаный блокнот. Они напоминали случайные мысли, а иногда там встречались карикатурные зарисовки. Почерк скакал, некоторые строчки были написаны наискосок или ещё как по чудному.
И пусть суть дневника писать о своей жизни там было мало что о самой жизни Захара, что было странно учитывая самовлюблённость его натуры.
В некотором роде эта книга даже была детской, казалось, что он записывает все что вызывает у него вопросы и непонимание и возможные варианты ответов. И это было странно-философски, это напоминало абсурд и слишком сильно подходило для такой переменчивой натуры, как Захар.
Савва любит те времена, когда он жил в небольшой коморке заполненной кучей чертежей и некоторыми вещами Захара. Немым напоминанием о его друге была стеклянная пепельница с небольшим сколом на боку. Дно той посерело от пепла и не отмывалось от того казалось, что с неё не до конца вытрусили пепел. Как бы Савва не пытался отмыть её она всегда оставалась немного сероватой, как будто присыпана пылью.
Иногда он находил в разных местах книги. Бывало под подушкой или на кухне. Эти книги он никогда бы не спутал со своими. Савва почти не читал художественную литературу, а если читал, то это никогда не было чем-то историческим или философским. Ему нравились дешевые романы в бумажных обложках, в которых почти не было смысла. Захар же читал большие книги с замысловатым языком и жутковатым подтекстом.
Некоторые книги были запрещенными, но Захар без какого-то опасения оставлял их у Саввы, даже не стараясь спрятать.
Впрочем, Савва не воспринимал это как жест доверия. Скорее это была особенность Захара. Он с большим удовольствием курил под табличками о запрете курения. А ещё он любил курить на детских площадках под недовольными взглядами матерей маленьких детей. Он как-то хитро, по-юношески ухмылялся и затягивался с удовольствием, прикрыв глаза. Как будто осуждение приносит ему ещё большее удовольствие, чем курение.
Он не выкидывал сигарету даже когда к нему подходили полицейские. А те подходили к нему часто, даже если Захар в этот момент ничего не нарушал.
— Знаешь, — с каким-то восхищением в голосе начал Захар.
Они сидели на скамейке, пока мимо быстро сновали люди. Савва сидел, смущенно сложив на коленях руки, совершенно противоположенный Захару. Тот немного наклонился вперед, сгорбившись и немного раздвинул колени, опираясь на свои ляжки локтями. Парень медленно курил, с наслаждением выпуская сизый дым с легких, немного щуря глаза, от того, что дым попадал в них. И ухмылялся кривовато, только Захар так умел, приподнимал один уголок рта. Казалось, в его голове происходит что-то, что ему кажется забавным.
— Когда я был последний раз в кутузке, — он провел каким-то многословным, но непонятным взглядом женщину, которая быстро от него отвернулась, крепко вцепившись в ремень своей сумки, как будто Захар какой-то прокаженный и только взгляд на него может принести ей несчастье, — я слышал разговор двоих полицейских. Ты знал, что жертвы сексуального насилия часто становятся таковыми вторично?
Захар повернулся к Савве, слегка приподняв брови, как будто вопросительно. Савва качнул головой, разглядывая друга.
— Как будто в них есть что-то такое, что притягивает насильников. Мне кажется это так интересно, — Захар улыбнулся так по-юношески, искренне и как-то задорно. У него появилась небольшая ямка на левой щеке, и эта улыбка была причиной, от которой Савва не мог сказать об аморальности таких мыслей.
— Товарищ, — раздался грубоватый голос рядом.
Захар спокойно повернулся, Савва же удивленно приоткрыл рот, а после виновато опустил глаза, как будто он в чем-то провинился, когда понял, что к ним подошел полицейский. Ещё никогда его не арестовывали, в отличии от Захара, но он не любил полицейских, скорее даже опасался. И это было ещё одно отличие его от Захара. Пусть тот и часто просиживал ночи в кутузке, казалось он совершенно не испытывает антипатии к служителям закона. Больше он испытывал к ним какое-то безразличие.
Даже сейчас, когда он понял кто к нему обратился его лицо приобрело такое выражение, как будто он удерживается от зевка. Он выдохнул серый дым и как-то устало произнес:
— Ну что? Чего вы постоянно ко мне подходите?! За сегодня уже третий, — как будто по секрету, немного повернувшись к Савве сказал Захар, громким шепотом.
Полицейский кашлянул в кулак и его взгляд стал суровым. Савва, как только это увидел то тут же понял, что Захару вновь ночевать не дома, а на жесткой скамейке кутузки среди запаха бездомных и мочи.
— Потому что вы подозрительный молодой человек, — голос у служителя закона был грубым и прокуренным и выдавал его возраст. Тому был лет сорок, но его фигура ещё была сбитой и крепкой, но начала покрываться слоем жира, который ещё не бросался в глаза. Но ещё пара лет и этот мужчина заплывет, как будто в один момент прибавив десяток лет и обретет старческую выправку.
Захар громко рассмеялся, выкинув бычок под ноги полицейскому. Тот проследив окурок грозным взглядом, а потом так же грозно посмотрел на смеющегося парня.
— Не врите, товарищ, я просто вам нравлюсь. Всем вашим, — подсмеиваясь сказал Захар, а полицейский задохнулся от такой наглости.
Но внезапно Захар прекратил смеяться, как-то ошарашенно замерев, распахнув глаза. Он выглядел как человек на которого снизошла благодать, если бы Савва верил в пророков, он был бы уверен, что, когда к тем приходят видения те выглядят так же.
Полицейский выглядел растерянным, он даже бросил взгляд на Савву, которого до этого игнорировал. И тот явно оказался не готов к тому, что Захар сорвется с места, убегая. К такому был не готов и Савва, он не мог припомнить, когда его друг, так резво удирал от полиции.
— Стоять! — взревел полицейский, рванув вслед.
Но у того не было и шанса. Захар был парнем спортивным и его преимуществом была молодость. Его ноги были быстрыми, а курение ещё не разрушило его легкие. Он курил, пил, а на следующий день просыпался без следов похмелья. Захар ловко лавировал, перепрыгивал, казалось без усилий, как будто взлетал и вскоре скрылся за каким-то поворотом.
Савва, как только потерял с виду Захара, тут же быстрым шагом ушел с насиженной скамейки. Лучше ему не попадаться на глаза тому полицейскому. Ведь тот, не сумев поймать Захара скорее всего вернется за Саввой. А пока тот о нем не вспомнил и не набросился озлобленной собакой ему лучше уйти.
Но пошел Савва не домой, а сделав парочку крюков, постоянно нервно озираясь, пошел к квартирке Захара.
Вскоре, как Захара выгнали со школы, родители купили ему небольшую однокомнатную квартирку под крышей, как будто желали убрать отпрыска подальше от своих глаз. Его квартира еще больше походила на коморку, чем комнатка Саввы.
Там не было места, чтобы протолкнуться. Все место занимали стопки книг, мольберты, краски, гитара и небольшая кушетка. И все. Больше места не оставалось. Савва искренне не понимал, где Захар хранит одежду и ещё какие-то бытовые вещи.
Коморка была запыленной и зимой в ней было чудовищно холодно. Ветер дышал в щели, которые были размером с палец, вокруг окна под самым потолком и ничто не помогало. Захар напихивал тряпки в эти щели, но, казалось, что холод стал низменным спутником этой коморки.
Летом же было чудовищно жарко. В коморке как будто застывал весь воздух, становясь густым и обжигающим. Савва не любил ни летом, ни зимой быть в этой квартирке. Ему казалось, если он летом побудет там больше пятнадцати минут его губы потрескаются от жары, как у человека, что бродит по пустыням.
Савва открыл хлипкую дверь подъезда, та протяжно заскрипела. Краска на ней облупилась, а петли и замок с ручкой были яркого ржавого цвета. Он пошел вверх по лестнице, а под его ногами скрипели и прогибались ступеньки, как будто готовые поломаться в любой момент. На них стерлась краска от множества ног. Он поднимался, проходя мимо дверей. На одной была большая дыра прямо над замком и можно было расслышать крики молодой четы с этой квартиры. Возле другой двери слышались задушевные вои младенца, усталый голос матери и пьяные крики отца. С другой квартиры был слышен звонкий, капризный женский хохот. Савва смущенно быстрее прошел мимо этой двери. Там жила молодая девушка, взявшая себе имя Сонечка в честь известного книжного персонажа аналогичной профессии.
Этой девчушке было лет семнадцать и у нее была капризно оттопырена нижняя губа и мягкие кудри. Её декольте было слишком глубоким, а юбка слишком короткой с под которой были видны ремешки чулок. Когда она улыбалась, а она улыбалась почти всем мужчинам, было видно, что с левой стороны не хватает третьего зуба.
Савва подошел к обшарпанной Захарьиной двери и толкнул ту, она, конечно же, оказалась не запертой. Иногда Захар совершенно забывал это делать. Впрочем, не нашлось бы такого вора, который решил бы полезть в эту квартиру в поиске наживы. В квартире Захара было откровенно нечего красть.
Квартирка была такая маленькая, что как только Савва сделал первый шаг в неё он тут же увидел Захара. Тот был в уличной одежде, лишь закатил рукава своей рубашки. Его руки уже были покрыты краской, а холст не пустовал.
Савва не думал, что шел в обход к дому Захара так долго. Он за своими опасениями быть пойманным тем полицейским выбрал самый долгий путь, что заняло у него, похоже, не меньше часа.
Захар не бросил на него и взгляда, и Савва прошел в глубь квартиры, он как-то неловко сел на не заправленную кровать и начал наблюдать за тем, как Захар увлеченно рисует, а после улегся на кровать все ещё поглядывая на холст.
Там появлялись непривычные образы. Обычно это было что-то яркое, сюрреалистичное и непонятное, но сейчас же Захар рисовал, казалось, всеми оттенками серого, разбавляя их черной краской. Он с педантичной точностью вырисовывал какие-то плавные изгибы, воздушные кружева, мягкие волны.
Савва повернул голову, чтобы посмотреть на книги, что лежали на полу, и уткнулся носом в подушку. От той пахло пылью, сыростью, краской, алкоголем и женскими духами.
Он потянувшись взял одну из книг на полу, пролистал несколько страниц в поиске неизвестно чего. Книга была толстой, а название говорило о явно несоветском происхождении, он не был уверен, но ему казалось, что книга итальянская из-за каких-то его собственных стереотипов.
Савва расслабленно развалившись читал книгу иногда зевая и совершенно не понимая, о чем же он читает. Его убаюкивало постукивание кисти, когда Захар клал её на деревянный табурет, на котором стояли краски, банка с водой и ещё множество различных предметов. Деревянное сидение стула было полностью в пятнах краски.
Форточка была закрыта и в комнате стоял насыщенный химический запах краски и нужно было бы встать и проветрить помещение, ведь Захар точно этого не замечает, погрузившись в рисование. Но Савва сам не заметил, как уснул, а книга позабытой лежала на его груди.
Захар бывало забывал обо всем, когда на него снисходило вдохновение. Мысли о еде и сне маячили где-то на периферии сознания, но ему они казались неважными. Он как будто находился в блаженном наркотическом опьянении и боялся, что, если оторвется от холста этот дурман пропадет как по щелчку пальцев. Боль, усталость, недосып и прочее казались ему достойной платой, которую он был готов заплатить. Он выжимал из своего организма все возможности, как будто жил на последнем издыхании и казалось, становился зависимым от этого состояния.
Ему уже как неделю отключили свет и от того он с раздражением расставил зажжённые свечи рядом с холстом после захода солнца. Воздух стал ещё более тяжелым, от чего его дыхание было хриплым, а горло саднило. Он потерял счет времени, вырисовывая детали нового произведения, который никто не купит, которое нигде не выставят. Но когда он рисовал, он не думал об этом. Он мечтал о признании, но это не было целью.
Когда небо начало светлеть с восходом солнца он оторвался от полотна, тут же хватаясь за табурет, который из-за этого пошатнулся и один тюбик краски упал на пол. Голова кружилась, то ли из-за слабости, то ли из-за запаха. Руки дрожали как у алкоголика или же человека больного страшной болезнью. Захару оставалось лишь удивляться тому, что его мазки были четкими и правильными, когда он рисовал.
Колени дрожали, а ноги не держали. Последний раз он ел что-то позавчера вечером, а вчера утром не завтракал, в обед на него нахлынуло вдохновение. От того в его рту уже сутки не было и крошки. Но он не спешил идти на кухню, чтобы что-то съесть. Он и так знал, что там из съестного нет ничего. Тем более он слишком устал, потому еле доковыляв до кровати, сделав два крошечных шага, он плюхнулся на неё.
Савва заворчал, потому что легли практически на него и повернулся на бок. Захар устало вздохнул и как только закрыл глаза тут же погрузился в сон, больше похожий на обморок, нелепо свесив половину тела с кровати. Слабый хвост, в который он собрал волосы, распался и волосы рассыпались по подушке и его лицу. После того, как его выгнали со школы его волосы стали ещё длиннее, такую длину обычно не носят мужчины. Теперь их длина не была слегка выходящей за допустимый предел, теперь его прическу можно было назвать даже женственной.
Но почему-то женщины любили его. Несмотря на немодную прическу, отсутствие денег и даже школьного образования. От него женскими духами и пахло от того, что он не был обделен вниманием красавиц.
Савва проснулся спустя пару часов. Просыпаться рано, казалось, стало его постоянной привычкой из-за школы, а после и техникума. Он просыпался вскоре после восхода солнца.
Спину тут же прострелило болью — кровать-кушетка была неудобной. Он лежал причудливо скрутившись из-за того, что рядом лежал Захар. Тот крепко спал, слегка морщась во сне, а его рот был немного приоткрыт.
Савва едва сдержал надрывный кашель из-за запаха в квартире. Он закрыл рот рукой, приглушенно кашляя, чтобы не разбудить друга, но тот даже не вздохнул от шума. Глаза Саввы заслезились и он тихо, но быстро поднялся, открывая форточку. Он высунул лохматую голову с жадностью глотая свежий воздух и ещё парочку раз кашлянул.
Он неловко оглядел комнату и затушил огарок свечи, о котором позабыл Захар, покачав головой.
Картина выделялась чернильным пятном в этой квартире, и Савва отошел к самой кровати, чтобы её разглядеть полностью. Из-за этого кончики пальцев спящего Захара прикасались к его икре, и Савва немного потоптался на месте, пытаясь уйти от прикосновения.
На картине была женщина нарисована в серых тонах. Её контуры были то мягкими, практически размытыми, то жесткими, режуще-черными. Её мягкие формы напоминали картины ренессанса, Савва видел несколько примеров в одной из книг Захара. Она сложила в молитвенном жесте руки на крепкой, пухлой груди. Её пальцы и ладони были пухловатыми, а плечи круглыми. Шея же была тонкой, с ярко очерченной ямкой между ключиц.
Лицо женщины выражало страдание, рот кривился в плаче, но глаза были сухими. Они были ярко-черными, как бездны. Черты лица были смутными, размытыми, но вместе с тем странно отточенными. В ней была какая-то болезненная утонченность.
Волны темных волос тяжело лежали на плечах, как-то неприлично спадая, растрепавшись. Одежды практически не было и Савва мог видеть округлость груди и левый ореол соска, правый был прикрыл плотным корсетом.
Эта женщин вызывала у него какое-то внутреннее смятение и противоречие, заставляла думать, кто же она. Какова её история?
Казалось, талант и одержимость Захара живописью росла из года в год. В школе это были забавные карикатуры на учителей и одноклассников, в тот год он лишь был на пути к своей одержимости. Он рисовал, иногда так, как в этот раз, увлеченно, безумно, но такие случаи были редки.
Савва с теплотой вспоминал те времена. Ему казалось, что тогда Захар действительно дорожил ним.
Эти воспоминания отдавали светлой грустью, сладковато-холодным привкусом первого снега, который тает, едва коснувшись своими колючими гранями кончика языка. А после остается послевкусие горьковато дыма сигарет и приторно-сладкого алкоголя.
Им было по девятнадцать. Для Саввы те времена были быстротечно-яркими. Напоминали современный трейлер с печальной музыкой на фоне и яркими улыбками персонажей.
Захар, как никто другой, был похож на киноактера, со своей ямочкой на щеке и красивой улыбкой, пухловатой нижней губой и ярким, живым блеском глаз.
В тот год был ранний первый снег и для Саввы он стал символом того времени. Захар пришел к нему поздним вечером немного на подпитии, с шальной улыбкой и с блестящими каплями воды в волосах — растаявшими снежинками.
Он бесцеремонно зашел в коморку Саввы и, даже не потрудившись снять обувь, упал на стул в насмешливо-приказном тоне велев Савве собираться. Он в своей нагловатой манере перебирал учебники и другие книги, пока Савва быстро одевался и чувствовал стыдливость из-за разглядываемых книг. Захар в своей манере ухмылялся, иногда приподнимая брови. Но у того было слишком хорошие настроение, чтобы бросать обидные комментарии о скудности литературного вкуса Саввы. Захар был любителем говорить пренебрежительно о людях, которые не понимали искусства литературы, живописи и музыки. Это были его страсти, и он отстаивал их преданнее, чем мужья отстаивают честь своих жен.
Захар просто повел его вдоль улицы, потом вдоль полузамёрзшего водоема, идя немного впереди. Они ходили по этой дороге вместе со школы. И идти по ней вновь отдавала грустью ностальгии. Савва немного улыбнулся, привычно глядя в спину Захара.
— Пошли! — весело крикнул Захар, хватая его за запястье и потащил вниз — к реке.
— Стой! — испуганно воскликнул Савва.
Наклон был довольно крутым и ему пришлось согнуть колени и немного поворачивать стопы, чтобы не скользить. Из-за этого за ним оставались глубокие следы в промёрзшей, но какой-то глиняной земле.
Захар же не тормозил. Он на всех порах спускался вниз, таща за собой Савву. Руку неприятно тянуло из-за этого и даже немного пекло. Пальцы Захара были теплыми, а ладонь немного влажная, она крепко держала, а парень смотрел вперед, широко и искренне улыбаясь, с восхищением ловя мгновение замершей вечерней реки.
— Не трясись, — весело фыркнул Захар и в его голосе не было привычной злой издевки, она была безобидной.
Они спустились к самому берегу и Захара немного занесло от чего на земле остались прямые борозды, и он едва не упал на колени. Савву потащило по инерции следом, но он довольно легко удержал равновесие, лишь шапка съехала на глаза и он неловким движением её поправил.
Захар отпустил его руку, подходя к самой кромки воды, едва не соприкасаясь носками ботинок замершей воды. Он засунул руки в карманы, а после достал сигарету, как-то лениво прикуривая.
Они молчали и от этого Савва чувствовал себя неловко, но казалось Захар сейчас испытывает странное удовлетворение, на которое не способен Савва. Для него отдохнуть было полежать, поспать, почитать книгу, отдых Захара же кардинально отличался. Казалось, он отдыхает, когда на пределе человеческих возможностей несколько дней рисует, не отвлекаясь даже на еду. Пусть Савва был человеком, который понимает Захара лучше всех, но для него он все равно оставался непонятным. Как будто смотришь на картинку, но видишь лишь составляющие и не можешь составить в одно полноценное изображение.
Спустя много лет, которые прошли как одно мгновение, он читал дневник Захара. И только тогда он узнал, что даже без него Захар часто приходил к этой реке. Обычно парень любил приходить за полночь, когда улицы были пустынными и темными. Он стоял на возвышении, а под его ногами плескалась муть воды — ночью та казалась черной. Иногда Захар наклонялся, вглядываясь в воду, как будто вглядывался в темноту бездны и рассчитывал увидеть там что-то. Он хмурился сосредоточенно, разглядывая то ли свое отражение, то ли что-то за ним.
Часто Захар приходил, когда был расстроен, даже скорее разочарован. Савва считал, что он не может испытывать таких чувств, но правда была в том, что ничто человеческое не чуждо Захару.
Он приходил к реке, садился на землю, подтягивая к себе колени и медленно курил. Из-за горьких сигарет саднило горло и слезились глаза. Иногда он, напрягая глаза из-за темноты, делал какие-то корявые зарисовки на страницах старого блокнота. Карандаш скользил по желтоватой бумаги со скрипом, оставляя за собой немного дрожащие линии.
А иногда он напивался на этом же берегу. Но такие пьянки отличались от тех случаев, когда он пил с друзьями.
Это было только его место, только его время, которое он не был готов с кем-то делить. И только его печаль.
Бывали случаи, что на Захара нахлынывала обреченность. Он чувствовал себя потерянным в другом городе, где никто не говорит на его языке. Он как-то растерянно смотрел на проходящих мимо людей, не понимая, чувствуют ли они это. Задаются ли они теми же вопросами, что и он? И со временем он осознал, что нет.
Он читал легенду, где праведнику Бог сказал, чтобы он не пил с колодца, потому что тогда сойдет с ума. Он послушался и остался один в городе полным безумцев, которые считали, что безумен он.
В конце праведник выпил из колодца.
Иногда Захар чувствовал себя персонажем этой легенды. Ему казалось, что даже цвета, которые он видит отличаются от цветов, которые видят окружающие. Потому одиночество, даже в компании, было его вечным спутником. Оно как тень — следовало за ним неотступно. И он с жадностью хватался за людей, в которых угадывал собственные черты. Даже мимолетные, как налет на мысли и поступки.
Но каждый раз его ожидало разочарование. Со временем эта особенность спадала подобно шелухе и перед Захаром стоял один из множества, который вызывает у него лишь скуку.
Ему казалось, что он персонаж книги. В старых книгах герои ищут своих идеальных противников, которые равны по силе и уму. С которыми у них есть что-то общее. Так и Захар искал кого-то, кто будет схож с ним, но вместе с тем идти параллельно ему.
Савва совсем не годился на эту роль. Савва был верным оруженосцем, к которому он привязался, к которому испытывал нежность, подобно той, которую испытывают люди к своим питомцам.
Захар же жаждал встретить Мориарти совей истории, если он Шерлок.
Захар самоуверенно полагал, что он гений, принимая это без гордости, а как обычный человек принимает свой цвет волос или неспособности к математике. Захар с легкостью и какой-то небрежностью говорил, что является гениальным. Пусть его ещё таковым ни разу не признавали, не называли. Он думал о том, что да Винчи тоже был молод и тоже не признавался тогда гением. Но это не значит, что он не чувствовал пропасть между собой и другими людьми. Захару казалось, что он чувствует эту пропасть.
Он обреченно гневался, когда его картины вновь и вновь отвергали. Но это не был гнев гордеца, который жаждал признания. Захару казалось, что, если его признают, обозначат его гением во всеуслышание он наконец-то сможет встретиться кого-то кто развеять его скуку, что давит на него вечным грузом. Подобно камню, что давил на Сизифа.
Этот кто-то, кто будет равным, кто будет его понимающим противником и развеет его одиночество. Захар был тем, кому нужно доказывать истину в споре, а не оглашать подобно непорочному закону. Он мысленно проговаривал свои речи, доказывая свои взгляды на жизнь, на истину, на все что угодно. Но не было противостояния и эти мысленные дебаты становились бесполезными. Заставляя Захара ещё больше мучатся по несбыточному.
В девятнадцать он заметил, что чем больше вокруг тебя шума, тем легче заглушить стремления души. Потому он стал завсегдатаем вечеринок. И более того — он часто был их душой.
С его очаровательной улыбкой подлеца, громким смехом и бесспорно великолепным чувством юмора это не составляло трудов. Впрочем, чувство юмора не играла существенной роли. Все же если твоя внешность заставляет цепляться взгляду, то шутки как по щелчку пальцев стают смешнее в разы.
В те времена к Захару тянулись люди, как к какой-то живительной влаге, как будто на каком-то инстинктивном уровне видели его отличия, горящие ярким пламенем. Его внимания, общения с ним, жаждали не только девушки, но и парни.
Захар любил один из баров. Тот находился в полуподвальном помещении, слабо освещаемое тусклыми лампочками. В этом баре был ужасный алкоголь разбавленный водой или водкой, а стены были выложены кирпичами. Но благодаря этому и цены на алкоголь были низкими.
Об этом баре знали немногие, а узнавали, в основном, по знакомствам, от того его постояльцы знали друг друга, едва не став товарищами. Это напоминало клуб по интересам, а постояльцы были чем-то схожи между собой. От того такое сравнение было довольно точным.
Когда Савва впервые попал в этот «клуб» он выделялся подобно экзотической птице на их серых улицах. Это было те место, где неординарность была обычной, а обычность неординарностью.
У бара не было названия и его в шутку именовали клубов бродячих поэтов, художников и музыкантов. Что же, в этом была правда.
В баре всегда была музыка, от того что постояльцы часто играли на импровизированной сцене, а за это бывало получали бесплатную выпивку. А бывало они играли лишь для того, чтобы где-то играть.
Ведь второе название этого бара — это бар неудачников. У них всех не было денег и не было признания. Музыканты едва обеспечивали свои музыкальные инструменты, ходили в обносках и еле через день. Поэты выглядели ещё более истощёнными, а художников было не так уж много. Захар и ещё пара человек, которые вскоре покинули клуб. Принадлежащих этой славной профессии осталось только двое: Захар и Настя.
Насте было двадцать пять, и она коротко стригла волосы, немного на мужской манер. Носила мужские брюки, высокие каблуки и открытые кофты. А ещё она красила губы в ярко-алый цвет.
Настя курила горькие сигареты и была до безумия влюблена в Захара.
Впрочем, она была не единственной такой. Захар пленял женские сердца, а сам любил не дольше нескольких недель. Он погружался в любовь с головой, с жадностью утопающего выцеловывал острые девичьи плечики. Иногда он посвящал девушкам свои картины, рисовал их смутные портреты.
Захар был тем, кого чувства вдохновляют. Бывало он с постели, в которой спал со своей очередной возлюбленной, срывался к мольберту. А после, когда краски тухли он уходил. Его чувства тухли удивительно быстро.
Он помнил каждую свою возлюбленную, но помнил, как смутный образ с одной единственной деталью. Он не помнил имен, но помнил то во что влюблялся. С опьянением рассказывал о глазах, форме пухлых губ или очаровательных ножках на каблуках.
Возможно, от того по его картинам невозможно было узнать его любовниц. На одной сидела молоденькая девушка, напоминающая тень. Она была серой фигурой, лишь смутно угадывалось её игривое настроение и нрав.
Она болтала туфелькой на пальцах ноги, закинув ногу на ногу, а её наготу скрывал лишь тонкий халатик, распахнутый на груди, обнажая маленькие, даже какие-то подростковые, округлости. Халатик был стянутый на тонкой талии пояском, но ноги были обнажёнными.
Черты были прорисованы подобно эскизу. Лишь набросок маленького носа пуговкой, несколько полос губ и едва прорисованные глаза.
В глаза бросались лишь копна короткий, но пышных волос. Они вились и спадали на хрупкие плечи, линяя которых была прорисована мягкой полосой.
У него было много картин обнажённых девушек, которые выглядели так, как будто он рисовал в блокноте, не вылезая с кровати, глядя на натурщицу. У него были и такие небрежные эскизы, но он никогда не выставлял их на всеобщее обозрение. Они казались Захару слишком личными.
Он рисовал такие эскизы, когда был ещё опьянен чувствами и детально прорисовывал муть глаз, тонкие пальчики и овальные ноготки. Но это стиралось с его памяти и тогда он вдохновлённо хватался за кисти, изображая то, что его пленило.
Девушки на его картинах были совершенно разными и Савве нравилось рассматривать эти картины и не находить ничего общего. Несмотря на свои размытые черты, девушки на картинах Захара казались живыми. В движении плеча, в изгибе губ или в сложенных руках угадывался нрав, история и Савве казалось, что он, глядя на этих девушек может узнать, как именно они любили.
Девушка с пышной копной волос громко смеялась и была влюблена по-детски наивно.
Другая девушка была нарисована со спины. Она слегка нагнулась вперед, натягивая на длинную, красивую ножку темный чулок. Её волосы укрывали одно плечо, а губы были слегка приоткрыты, что было заметно из-за того, что девушка слегка повернула голову, как будто демонстрируя свой точеный и красивый профиль и тонкую, лебединую шею с цепочкой.
На ней был лишь темный чулок. Она была обнажена, но Захар детально прорисовал лишь изгиб шеи и острые лопатки. Он оставил без внимания округлые ягодицы и аккуратные бедра.
Эта женщина, почему-то у Саввы не возникало сомнения, что перед ним молодая женщина, любила гордо, не позволяя себе принижаться. Гордо, но трепетно-нежно, мучаясь от собственной любви и боясь показаться слабой.
Для Саввы картины Захара, несмотря на обнаженные натуры, были лишены эротизма. Но критики упорно называли их бесстыдно-откровенными. Они говорили о порнографическом содержании отбросив какую-то невинность изображений, как будто Захар восхищался чисто эстетической стороной женского тела.
Для Захар не существовала канона женской красоты, как было в то время, и, наверное, во все времена. В журналах девушки были с «идеальными» телами, Захар же скучающе перелистывал такие изображения.
Он стремился к живой красоте и ради неё был готов на все.
Он полулежал на скамейке под ярким солнцем, вытянув ноги и лениво покуривал, читая толстую книгу. Он закинул длинные волосы назад и стряхивал пепел на землю, но пару раз тот все же упал на страницы книги, когда он переворачивал страницы.
Многие бросали на него неприязненные взгляды. Казалось они искренне не понимаю, как он может в рабочее время сидеть на скамейке в парке, а не в поте лица работать где-то на заводе. Не понимали, как он может курить, в том месте, где его могут увидеть дети, совершенно позабыв, что отцы этих детей беззаботно дымят в своих собственных домах при детях, по возвращению домой.
А ещё они не понимали, как у него хватает наглости сидя в парке на скамейке читать запрещённую книгу. Впрочем, книга не была официально запрещена, скорее это был негласный запрет.
Захар затушил сигарету об скамейку и выбросил окурок поднимая голову. В тот же момент мимо него прошагала девушка, игриво цокая каблучками. Она бросила на него быстрый хмурый взгляд и попыталась растворится туманом, умчавшись, как будто её и не было.
Но уже в тот момент, Захар понял, что встретил свою новую любовь.
Он резво соскочил со скамейки и спокойным, но широким шагом последовал за девушкой, даже не пытаясь скрываться или делать вид, что идет он не за ней.
Девушке было где-то за двадцать пять, но тридцати не было. У неё были темные, густые волосы. Они казались тяжелыми, как будто оттягивали голову девушки немного назад. Она заколола их на затылке в строгую прическу и было в этом что-то, что подталкивало дернуть за заколку, распустив пышные волосы.
У девушки были строгие черты лица и строгий костюм, но Захар улавливал в её походке, в темных глазах что-то лисье. Как будто она лишь играет и желает быть раскрытой.
А ещё на её аккуратном безымянном пальчике было обручальное золотистое колечко.
— Зачем вы за мной идете? — остановилась девушка, повернувшись к Захару, строго хмуря тонкие темные бровки.
— Вы покорили меня, и я не мог не последовать за такой красотой, — в своей беззаботно манере признавать чувства сказал Захар, вводя девушку в какой-то ступор.
— Вы шутите? — как-то растерянно-испуганно спросила девушка, но в её голосе все ещё были нотки строгости, как будто они намертво приклеились к её голосу.
— Как я могу шутить с такими вещами? — улыбнулся своей улыбкой подлеца Захар.
— Послушай, мальчик, — сняв очки в тонкой оправе, сказала девушка, — не знаю, что на тебя нашло, но оставь меня в покое. Мой муж явно не одобрит такое.
— Хотя бы скажите имя! — как будто в отчаянии воскликнул Захар.
И это определенно польстило этой женщине, от того она гордо бросила «Жанна» перед тем как уйти. Если женщина назвала свое имя, она хочет, чтобы о ней думали. Захар усвоил это давно и понимал. Что шанс у него есть. И, несмотря на напускную строгость, Жанна, когда останется одна будет улыбаться подобно маленькой девочке и расскажет подружкам как будто невзначай о странном парне и не обмолвится о нем и словом при муже.
Захар остался стоять на месте, а Жанна поспешно уходила прочь, гордо выровняв спину. Она была напускно строгой, возможно это была печать профессии или же весь её образ порядочной жены и матери.
Она была учительницей в школе уже как пять лет и с гордостью несла эту ношу. Жанна была красивой женщиной, но благодаря строгости её уважали ученики. Возможно, она не была их любимой учительницей, но на её уроках было тихо.
Но правда была в том, что за строго нахмуренными бровями и холодно-бесстрастным голосом скрывалась неуверенность. Она не шутила на уроках, боясь показаться не смешной, она не пыталась подружиться с учениками, боясь стать посмешищем. Она пряталась за строгостью и безразличием.
Удивительным было то, что никто этого не замечал. Молодые, только пришедшие в школу, учительницы смотрели на Жанну с уважением и восхищением. Для них она была идеальной.
Для многих Жанна была олицетворением добродетели.
Муж с гордостью представлял её на собраниях и корпоративах. Демонстрировал её как дорогой, достойный трофей, заслуживая ещё большее уважение коллег.
Она была учительницей, а он полицейским. Они были олицетворением идеальной советской семьи. У них была трехлетняя дочка Женя и это делало их семью ещё более идеальной, как будто вырезка из брошюры о семейном счастье. Они были так идеальны, что никому и в голову не могло прийти, что за закрытыми дверьми есть какие-то тайны. Они восприняли бы это, едва ли не как личное оскорбление.
Но Захар умел смотреть сквозь мишуру и видел за строгим блеском глаз хитрые искорки. Она как будто ненавязчиво стреляла глазками и незаметно демонстрировала длинные ноги. При ходьбе немного более допустимого виляла бедрами.
Она была лисой, которая убегает, сказав «я ничего не обещала». Но Захар понимал, что она хочет, чтобы за ней погнались. Она сама хотели осквернить картинку идеальной семьи, вылить как можно более темные краски на их идеально белое полотно.
Захар отлично играл в такие игры. Он не шел напористо, не задаривал подарками и цветами. Он постоянно находился где-то рядом. Вначале на улице, после возле работы, а после и недалеко от дома.
Он смотрел на неё не таясь, немного хитро щуря глаза и ухмыляясь. Он лениво курил, не отводя от неё взгляда. Даже когда девушка сердито смотрела в ответ. Он немного приподнимал открытую книгу, как бокал, призывая выпить за неё, когда ждал её на скамейках с книгой в руках, впрочем, в которую он не опускал взгляда.
Жанна фыркала, как будто оскорблённая. Сердито хмурила брови, когда он оказывался слишком близко, а взгляд становился слишком откровенным. Ей казалось, что этим он рушит сценарий, который она давным-давно написала.
Её очаровывала суть тайных возлюбленных. Её очаровывала опасность, то что ты хранишь страшную тайну, за которую будешь осуждаем. Ей казалось забавным смотреть на людей, которые непорочно следовали социальным нормам, а самой думать о том, что этим вечером встретится с любовником.
В Жанне было что-то неправильно-грязное, она как будто не была способна на искреннюю и верную любовь. И именно это привлекло Захара в ней. Он как будто понял это по походке и взгляду. Раскрыл за мгновение то, что никто прежде и не подозревал.
Жанна была заботливой женой, но в ней просыпалось возбуждение от мысли об измене.
Захар понимал это и понимал, что их игра приведет к одному неизменному финалу. Они оба хотят этого, а игра в заигрывание и неприступную жертву просто забавляет Жанну. Это пробуждало в ней дремлющую интриганку. Как будто с появлением Захара в ней проснулось то женское, что требовало любви, зрелища и крови.
С появлением Захара её смутные мысли, что были всегда, стали слишком отчетливыми. Она стала оживленной как никогда, она как будто впервые испытывала томность влюбленности. Но эта влюбленность была приправлена интригой и грязью.
Ей казалось забавным говорить с наивной девчушкой с работы, которая только закончила институт. Та рассказывала, что не осмеливается раздвинуть ножки перед своим женихом, Жанна понимающе кивает, а в голове рисует картины, как встретится в грязном номере отеля со своим любовником. Они не будут предохранятся, и она будет бесстыдно кричать, а в соседнем номере будет кричать проститутка. Простыни желтые, а вода в кране ржавая. Потому она только вытрется полотенцем и умчится домой, туго завязав волосы. Она вернется домой, поцелует мужа, солгав о том, что встречалась с подружкой. Он обнимет её. Не заметив запаха другого мужчины. А после она погладит по волосам свою дочурку и чмокнет её в лобик, все так же с налетом прикосновений любовника на теле.
Её фантазии удивительным образом были схожи с реальностью. Она оказалась в грязном номере отеля спустя полторы недели ухаживаний Захара. Казалось, она находит грязные маленькие номера романтичными, как будто видит что-то совершенно другое. А возможно так и было. Правильная девочка злорадствовала, но неизвестно над кем. То ли над мужем, что восхищался её непорочностью, то ли над всеми окружающими, что считали её идеальной. Ей даже, в неким роде, хотелось, чтобы их раскрыли.
Она представляла хаос, крики и слезы, битую посуду и осуждающие взгляды и жадно целовала губы Захара.
У них была традиция — каждый раз после они лежали на узкой кровати и их ноги переплетались. Жанна клала голову на грудь Захара, и они медленно курили. Серые облака размеренно поднимались к потолку. Иногда они пили — за алкоголь всегда платила Жанна. Как и за номера. Жанне казалось это до колик смешно, что добродетельная жена встречается с любовником при этом оплатив номер и алкоголь. Как будто это ещё больше унижало её мужа и её и от того она получала какое-то извращенное удовольствие.
Они были отвратительно липкими и иногда Жанна, не вытаскивая сигареты со рта, медленно спускалась ладонью по животу Захара, а потом так же медленно поднималась к его шее. Она игриво запрыгивала сверху, затушив сигарету о прикроватную тумбы и клала ладони на шею Захара, как будто в угрозе задушить.
— Если ты уйдешь, я убью тебя, — проникновенно обещала она, не убирая рук с шеи Захара.
Он лениво делал последнюю затяжку, а после тушил сигарету о ту же тумбу. Он выглядел в такие моменты на удивление взрослым. Они как будто менялись ролями. Он казался взрослым мужчиной, а не едва перешагнувшего черту подростковости, а Жанна казалась совсем юной игривой девочкой. Казалось, что Захар великодушно прощает её игры, принимая их как должное в силу её возраста.
— Слышишь? — серьезно говорила она, наклоняясь вперед.
Её волосы падали на обнажённые светлые плечи, на левом была небольшая родинка, которая выделялась яркой каплей краски. Она была полностью обнаженной, но её это не смущало. Она тесно прижималась к нему, а её грудь практически прикасалась к его груди.
— Слышишь? Я не шучу. Я убью тебя, любовь моя, — она мокро и грязно целовала Захара, нежась, подобно кошке.
— Я так люблю тебя, — мурлыкала она, перед тем как вновь бесстыдно поцеловать парня.
Захар был очарован её сумасшествием, её жадностью.
После они начали встречаться в квартире Захара. Жанна приходила к нему не предупредив, на пороге скидывая с себя плащ и платье, даже не закрыв за собой входную дверь, как будто хотела, чтобы кто-то увидел её.
Захар захлопывал дверь, к её разочарованию, и никогда не кричал из-за неожиданных визитов. Но он не принимал это как должное, если Жанна врывалась к нему в моменты вдохновения Захар игнорировал её, чтобы та не делала. Когда он смотрел на неё в такие моменты его лицо искажалось в презрении. Жанна задыхалась всхлипом и, гордо задрав голову, уходила прочь, хлопнув дверью, а цокот её каблучков был слишком громким. Казалось, его можно было слышать до того момента, как она выйдет на улицу.
Но она возвращалась спустя день или два, позабыв обиды, как будто их и не было и с порога предлагала себя. Она часто сердилась на Захара, устраивала ему истерики, рыдала и хлопала дверью. Не приходила несколько дней, а после срывалась и вновь оказывалась в его объятиях, с жадностью целую и крепко обнимая.
У неё не возникало и мысли о разводе, впрочем, об этом не думал и Захар. Помимо того Жанна любила ложиться в постель к мужу после жарких объятий молодого любовника. И когда в такие дни муж решал прикоснутся к ней она получала настоящее удовольствие, позабыв о начавшей лысеть голове и небольшом животике мужа. Она думала о том, что не приняла душ после времени с Захаром.
Но в отношении Захара она была до безумия ревнивой. Она без зазрения совести перебирала его личные вещи и устраивала истерики, если находила хоть что-то, что говорило о предыдущих чувствах парня. Когда она нашла один из обнажённых портретов то силилась его порвать, но Захар в приступе ярости толкнул её, вырвав портрет. Жанна убежала в слезах, но спустя несколько дней Захару пришло любовное письмо полное страсти и противоречий. Она извинялась, обвиняла его, говорила о любви и о том, что не может жить без него. Жанна просила его о встрече у неё дома.
С того дня они начали встречаться в доме Жанны. Это была красивая квартирка в две комнаты. У них были высокие потолки и обои по последней моде.
Жанна хлопотала вокруг своего юного любовника, дала ему халат своего мужа и предложила воспользоваться бритвой того.
Халат был коротковат и лодыжки Захара смешно обнажались, от чего он без зазрения совести хохотал, глядя в зеркало, а Жанна была так окрылена, что даже не сердилась.
Он читал вслух книги, увлекаясь так, что забывал о своей любовнице, с жадностью глотая строку за строкой. В начале их странных отношений Жанна пыталась вслушаться, понять, чтобы разделить любовь к литературе с возлюбленным. Но читаемые Захаром книги казались ей жестокими, грубыми, откровенно-грязными и она теряла к ним интерес. Взгляд её как будто покрывался дымкой, и она погружалась в свои мысли и мечтания.
Ей нравилось представлять, как её муж узнает о её романе. Она представляла себя главной героиней драмы. Её будущее представлялось ей как драматичная эпопея на сцене театра. Она представляла себя едва ли не Джульеттой.
Ей казалось, что для полного драматизма, для того, чтобы зрители восхищенно ахали и аплодировали, срываясь с мест, крича «браво», не хватает смерти. Или же внезапной беременности.
Жанна лежала в постели, рядом с Захаром, и представляла, как в спальню врывается её разъярённый муж. У него должно быть отчаяние и ярость на лице, горящие глаза и револьвер в руке. Она бросится к его ногам, умоляя сохранить им жизнь, взывая к милосердию. Она будет кричать о том, что разве любовь может быть вознаграждена смертью. Её волосы растреплются, а шелковая ночная сорочка будет спадать с плеч.
Она будет плакать и цепляться за его ноги и одежду. Будет кричать, что, если кто и заслужил смерти, так это она. Она будет молить не убивать Захара, а после прокричит, что ребенок, чья жизнь зародилась в ней, невиновен в грехах матери.
Она так красочно представляет какое лицо должно быть у её мужа в этот момент, что было удивительно, что это лишь её фантазии. У него должно быть растерянное лицо, полное боли и трагизма. Как маска на сцене театра древней Греции.
А после её муж выстрелит в неё. Захар подлетит к ней, обнимая её, притягивая её голову к своей груди. Он будет молить её не умирать, будет говорить о том, что она не может уйти вместе с ребенком, что он не сможет жить без них.
Она положит свою руку на его покрытыми слезами лицо и испустит дух. А после её муж выстрелит в Захара. Обязательно в голову. И они должны умереть рядом. Держась за руки или хотя бы прикасаясь кожей к коже.
Ей казалось, что это будет идеальная сцена, заслуживающая высшей награды.
Но она позабыла, что после смерти на сцене актеры поднимаются и кланяются публике продолжая жить дальше. Казалось, она не понимала, что после своей драматичной смерти не сможет увидеть дальше «спектакль». Она усиленно вытисняла эти мысли. Она хотела умереть, но вместе с тем, хотела, чтобы это было «понарошку».
Но, несмотря на свои мечтания, она оказалась не готова быть раскрытой. Они были в комнате, валялись в супружеской постели. Захар как-то отстраненно лежал, прикрыв глаза. Она прикасалась к его коже, накручивала его волосы на палец, но ей казалось, что он где-то далеко. Они были вместе несколько месяцев, и Жанна с отчаянием замечала, что парень как будто начал охладевать к ней. От того она все отчаяние и все чаще устраивала ему сцены ревности после которых бежала к нему, но не чувствовала его радости от их соединения.
Она плакала на его груди, завывая, что он её разлюбил. Захар устало вздыхал над её головой. От того она плакала ещё сильнее, задыхаясь от собственного плача, когда понимала, что её догадки были подкреплены правдой.
Но Жанна продолжала упорно врать сама себе, говоря, что им просто нужно время. Что Захар любит её, возможно, он ревнует её к мужу или ещё что-то. Но только не разлюбил. Все что угодно, но только не это.
Это было самое неподходящее время, чтобы быть раскрытой.
Её муж и Женя уехали к её матери и должны были вернуться лишь вечером, и она без опасения, уже привычно, позвала Захара к себе. Со временем они совсем перестали ходить по дешевым отелям, но Жанна все равно иногда заходила без предупреждения к Захару домой. Но все чаще и чаще он не реагировать на такие визиты как на приятные сюрпризы. Все чаще он сердито поджимал губы. Все чаще он бросал злые насмешки. Захар никогда не кричал, даже когда был зол, он намеренно бил словами в самые болезненные места.
Жанна лежала на груди Захара и увлеченно щебетала, а он задумчиво, иногда, угукал, совершенно не слушая девушку. Возможно за своим собственным голоском она не услышала щелчка замка входной двери, а за своим громким смехом, она рассмеялась от собственно рассказанной истории, она не расслышала громких и глухих шагов мужа и звонкого голоска своей дочурки.
Когда дверь открылась она замерла изваянием, продолжая, по какой-то странной инерции, улыбаться. Казалось, замерли все, даже ничего не понимающая Женя.
Лицо её мужа исказилось и застыло в странном выражении. Удивление, огорчение.
Они молчали, а Жанна не смела сказать ни слова. Она чувствовала себя актрисой, перед которой внезапно упал занавес, а она стоит без грима, в панталонах, не успев выучить слов. И иррационально её накрыла ярость на мужа. Он в очередной раз все испортил.
— Да, — с вызовом бросила она, садясь и опуская босые ноги, — я изменяю тебе.
Захар тоже поднялся, но выглядел он, на удивление, спокойно. Казалось, он просто проснулся с утра и начла собираться на работу. Он натягивал на себя рубашку, застегивал пуговицы, затягивал ремень брюк. Он откинул волосы назад и завязал небрежный хвост на затылке, под молчаливыми взглядами.
Жанна смотрела в каком-то удивление, казалось, она даже оскорблена этим. Как будто Захар предавал её, отказываясь следовать приписанной ему роли страстно влюбленного любовника.
— Солнышко, — глухо сказал мужчина, — иди в свою комнату.
Жанна гордо поднялась, откинув волосы назад. Волосы не были уложенные в пышные, но небрежные кудри, как она представляла. На ней не было шёлковой ночной сорочки, которая скользила бы по её стройных ногах. На ней была грубая хлопковая рубашка, застегнутая криво на несколько пуговиц. Но она все равно выглядела полной достоинства, как будто была готов принять бой.
— Не буду вам мешать, — спокойно сказал Захар, пытаясь пройти мимо мужа своей любовницы.
К удивлению Жанны, тот не пытался его остановить, бросил лишь один взгляд, как будто пытался понять, что его жена заметила в этом парнишке. По сравнению с ним — статным, уважаемым человеком Захар был парнишкой.
Но девушка не хотела окончательно разрушать прописанную сцену, она воскликнула, рванув веред, как будто хотела схватить Захара.
— Постой, не уходи. Не смей бросать меня! Мы уйдем вместе!
— Куда? — искренне удивился Захар, как будто такое развитие событий для него было настоящей неожиданностью.
Мужчина махнул на Захара рукой, как будто говорил «уйди с богом уже» и тот вновь попытался это сделать, но Жанна подбежала, отчаянно хватая его за рукав рубашки.
— Не смей уходить, — зло прошипела она, — ты же меня любишь! Я убью тебе, если ты уйдешь.
— Заткнись, — неожиданно прервал её муж, — не падай ещё ниже. Мне за тебя стыдно перед твоим же любовником!
Она удивленно открыла рот, не зная, что сказать, переводя взгляд больших черных глаз с одного на другого. Её дебют, её гениальная сцена стала провалом. И на смену разочарованию и отчаянию — она все поставила на эту сцену! — пришла ярость. Она дернула за рукав рубашки, яростно сжимая зубы, ткань под её цепкими пальцами затрещала, а Захар неаккуратно дернул свою руку к себе, пытаясь избавится от крепкого захвата.
— Хватит с меня сцен! — он яростно дернул рукав на себя и часть ткани осталась в руке Жанны и она, не удержав равновесия, упала на задницу.
Рубашка криво задралась, волосы растрепались ещё больше, делая похожей её на помешанную, а в руке обрывок светлой грубой ткани. Она хлопала глазами, глупо открыв рот, а над ней возвышались двое мужчин. Один смотрел холодно, в его глазах плескалось презрение, а второй прожигал её безразличием.
Захар отвернулся и вновь попытался уйти, но Жанна подалась вперед, обняв его ноги, хватаясь за них мертвой хваткой и отчаянно мотая головой в отрицании.
Момент, на котором она должна быть печально-возвышенной, самоотверженной, стал её падением. Она должна была умолять сохранить жизнь нарождённому ребенку и его отцу у своего мужа во имя величия любви, а на самом деле пытается остановить своего любовника.
Он пытался уйти, но Жанна не хотела отпускать его, от чего эти попытки выглядели смешно. Девушка немного проехалась на коленях, а Захар держал свои штаны, чтобы те не упали. Девушка сама не заметила, как начала рыдать в истерики, умоляя не уходить.
Её грубо дернули за воротник рубашки, тот затрещал и надавил на шею. Её муж, как какого-то котенка, поставил её на ноги, держа её за шкирку. Казалось, ещё мгновение и ткань порвется или же она задохнется.
Жанна в смятение переводила взгляд с одного мужчины на другого и не могла понять происходящего. Почему глаза её мужа полны такого безразличия, когда он смотрит на её юного любовника и почему в его глазах столько презрения, когда он смотрит на неё?
Её жизнь рушилась, а сценарий, который она любовно написала горел, а времени, чтобы написать новый и раздать новые роли и новые речи не было. От того она в ужасе начала импровизировать. А импровизация виноватой женщины — это обвинения. Сцены, как защитный механизм.
А возможно, боль, которую она испытывала из-за крушения ожиданий заставляла её обвинять, кричать и плакать. Она чередовала попытки вернуть все назад, с попытками причинить как можно больше боли.
Она кричала, захлебываясь слезами, а Захар и её муж молчали. Первый выглядел раздраженно, он ещё по-юношески не мог умело спрятать своих чувств. Её муж же выглядел до неприличия серьезно и спокойно. Как будто он выслушивал свидетельские показания, сохранная презентабельный вид и уверенность в образе.
Он оставался непреклонно молчаливым. Пусть он не сказал ни слова Жанна знала, что её увешивания и истерики не влияют на него. В его благородном молчании отчетливо слышалось «нет». Оно было четким и непреклонным.
Он оставался безразличным к её метаниям, пока не заметил Женю, что стояла испуганно, заглядывая в дверной прем. Девочка сжимала кулачки и испуганно опускала глазки. Она не понимала, что происходит, но понимала каким-то образом ужас происходящего.
— Заткнись, — тихо, но угрожающе сказал мужчина. Жанна захлопнула рот, не смея возразить, — Солнышко, что ты здесь делаешь?
— Я не могу уснуть, — пожаловалась девочка, переступая с ноги на ногу.
На ней была милая, светло розовая пижамка, теплая и немного большая на неё. Она была одета немного криво, но Женя не так уж часто одевалась сама, чтобы обратить на это внимания.
— Я сейчас подойду. А ты иди в кроватку. Мне нужно помочь маме. Иди-иди, не волнуйся, я сейчас приду.
Девочка ушла как-то неуверенно, пару раз оглянувшись.
Повисла тишина. Жанна тяжело дышала, как будто пробежала марафон. Даже если бы она вновь начала отыгрывать сцену это было бы нелепо, как после того, как зашел секретарь с чашкой чая, продолжить страстно целоваться и говорить о любви. Для любви и скандала нужна определенная атмосфера, которую слишком легко разрушить.
— Выметайся, — бросил мужчина неотрывно глядя на затихшую Жанну.
На мгновение наступила оглушительная тишина, поскольку женщина изумленно задержала дыхание. Она подняла округлившиеся глаза полные неверия. Но непреклонность слишком явно читалась в фигуре, в сложенных на груди руках и нахмуренных бровях.
— Возьми свои деньги, переоденься и выметайся. Завтра я отправлю все твои вещи. А здесь, чтобы тебя больше не было никогда.
— Ты не можешь со мной… — промямлила еле слышно Жанна.
— Пошли, — прервал её Захар. В его голосе и резковатом взмахе руки читалось раздражение.
Жанна была права в том, что его чувства угасали. Обычно они превращались в ничто и девушки становились для него лишь приятными воспоминаниями, а при личной встрече не вызвали никакого отголоска чувств.
Захар уже знал, когда их отношениям бы пришел конец и до этого момента оставалось лишь пара дней. Он бы ушел, а после нарисовал портер. На портрете была бы полностью обнажённая девушка. На ней были бы только туфли на высоком каблуке. Удивительно красивые ноги он бы вырисовал с поразительной педантичностью, затемнив ямочку у коленки и красиво изогнул бы косточку у щиколотки.
Но сейчас все теплое, что было в нем по отношение к этой женщине растворилось и на его месте вспыхнул пожар раздражения. Он смотрел на эту женщину — свергнутую актрису, и не мог понять, что вызывало в нем такой трепет. Это был первый случай, когда после разрыва он испытывал не безразличие, а жгучее раздражение.
Захар вспомнил, что, когда был маленьким, ему было десять лет от силы, он вместе с семьей ходил в театр. Где-то несколько месяцев его родителей тянуло на этот вид искусства, и они стали постоянными посетителями их местного небольшого дворца искусств.
Захар, на удивление, был тих для ребенка. Он практически никогда не шумел, а с поразительной внимательностью смотрел на происходящее на сцене.
Тогда его сердце впервые забилось быстрее при взгляде на девушку. Это была юная актриса, которая, в основном играла Джульетту и других трепетных женских персонажей.
Она всегда играла девушек, которые посвящали себя любви. Вокруг неё могло разворачиваться пламя революции, но она падала в объятия возлюбленного. Всегда. Каждую её роль — это влюбленный трепет.
Она была удивительно бездарной актрисой. Джульетта не отличалась от принцессы в её исполнении. Она не могла передать трагизм, но была очаровательно мила и от того из роли в роль отыгрывала влюбленность. Хотя бы эта роль стала ей привычной, и зрители не видели ужасающую правду её актерской игры.
У неё были милые губки бантиком, большие глаза и пышные светлые волосы. Перед выходом на сцену она одевала, почти всегда, светлые платья в пол в старом силе, иногда расшитые желтыми нитками. Почему-то все были уверенны, что этот безобразный желтый кто-то примет за золотые нитки.
Она обильно пудрила лицо и подкрашивала губки нежно-розовой помадой.
Захару было около десяти, и он не видел ничего пошлого, когда девушка излишне откровенно невзначай распахивала платье на груди. Для него она стала воплощением нежности и женственности, и он со всей внимательностью, на которую только был способен, ловил каждое её движение.
Возможно, родителей позабавила эта первая и наивная влюбленность или возможно они думали о вычитанном совете для родителей о способствованию интересам ребенка, но так или иначе они решили познакомить Захара с его прекрасной возлюбленной.
Они подошли после спектакля к гримерке, как-то странно улыбаясь. То ли насмешливо, то ли предвкушающе. Захар был излишне возбужден и голос его постоянно пропадал, а сердце билось так сильно, что его лицо начало гореть от слишком большего притока крови.
Девушку предупредили заранее, и она не умчалась сразу же после спектакля, а согласилась подождать семейную чету немного, в тайне надеясь, что она так им полюбилась, что ей подарят что-то из модных журналов. Кольцо или колье, а возможно красивое платье или хотя бы пышный букет цветов, собранный специально для неё.
Но молодая актриса заскучала и пока ждала решила перекусить. На столике как раз стояли бутерброды с паштетом, и она принялась их уплетать. Когда постучали в дверь, она еле слышно кашлянула, поперхнувшись от неожиданности и запихнула в рот оставшуюся часть бутерброда. Но та оказалась слишком большой, и её щека с одной стороны надулась, а лицо странно вытянулось.
Она быстро зажевала, но все равно, когда дверь открылась она поздоровалась ещё не проглотив и парочку раз двинув челюстью наконец-то проглотила бутерброд. Она улыбнулась и пошла на встречу чете.
Захар шокировано смотрел на это приземлённое создание и единственное, что ему хотелось — это убежать и проплакать, как минимум, этот вечер.
Без своей маски влюбленной юной девы девушка потеряла свое очарование. Она была одета в потертые штаны, что собирались складками на коленях. Через тонкую кофту просвечивалось темное белье и его каемка выглядывала в вырез.
Она смыла белоснежную пудру и без неё её кожа отдавала легкой желтизной, а кудри не казались такими мягкими и воздушными.
— Это наш сын — Захар, он большой поклонник вашего творчества, — представила его мать.
Девушка перевела на него взгляд, а после наклонилась и быстро обняла, пару раз хлопнув узкой ладонью между лопаток. Она отстранилась, а родители смотрели на него в ожидании, видимо думаю, что он начнет задавать вопросы или по-детски наивно говорить о любви. Но он молчал, и они рассмеялись, сказав о смущении.
Но Захар не чувствовал и доли смущения. Его тошнило и хотелось уйти как можно быстрее. Он не мог оторвать, с каким-то отвращением, взгляда от губ девушки. На них осталось немного светлой помады, а с левой стороны остался кусок паштета, а крошки прилипли к помаде.
Волосы прикоснулись к его щеке, когда девушка его обнимала и те оказались поразительно колючими, от них разило лаком для волос. От кожи воняло приторно-сладкими духами, но сильнее всего был запах паштета.
Тогда впервые в его жизни произошло падение идеала. И вот теперь вновь. Он смотрит на Жанну и чувствует, как рушится тот пьедестал обожания, который он самолично воздвиг под её ногами.
Её муж вызывал в нем невероятной силы уважение. И это чувство достигло максимальных высот, когда мужчина с нескрываемой нежностью говорил со своей дочерью.
Презрение к Жанне было ещё сильнее от того, что он знал, что та заметила Женю раньше мужа. Тот стоял к дверному проему спиной, Жанна — лицом. Она видела, когда там показалась дочурка, но даже не думала прекратить скандал.
Мужчина бросил на него быстрый взгляд, как будто парадоксально мог почувствовать уважение Захара. В этом быстром взгляде скользила мимолётная благодарность, что было до странного смешно, учитывая, что именно Захар был любовником. Но маска непреклонной-холодности трещала по швам.
Жанна, всхлипывая, быстро натягивала на себя вещи. Она путалась в рукавах, криво застегивала пуговицы. Она спешила, как будто пыталась сбежать от унижения, но от этого только дольше собиралась. Её пальцы дрожали и у неё никак не получалось застегнуть несколько последних мелких пуговиц блузки. Те выскальзывали из пальцев и не желали попадать в небольшую, тугую петельку.
Она пыталась одеть несколько вещей одновременно, но из-за этого выглядела ещё более неуклюжей. Она натянула штаны, но чулок с одной ноги сполз и образовалась неаккуратная складка и тот никак не получалось поправить. Он мешался и раздражал.
Она взяла с тумбочки свой тугой кошелек, но тот оказался расстёгнутым и со звоном половина его содержимого выпала. Жанна, продолжая всхлипывать, присела на корточки и попыталась собрать выпавшие деньги, сгребая их вместе, но руки продолжали дрожать, а деньги выпадали.
Захар пошел к выходу, как будто обозначил этим, что им пора уходить. Её муж отступил на шаг, хотя проход был достаточно широким. Он сложил руки на груди и приподнял подбородок, поджав губы. Жанна бросила на него последний умоляющий взгляд, но тот не посмотрел на неё. Он стоял слишком далеко, как будто ему было неприятно даже находится с ней рядом.
Она все ещё держа горсть денег в руках попыталась проскользнуть мимо, но несколько купюр упало в дверном проеме, и она нагнулась, чтобы поднять их. Волосы упали на лицо, а одна купюра скользнула дальше по коридору из-за прохладного, еле ощутимого сквозняка. Она не задумываясь отметила про себя, что опять забыла закрыть форточку на кухне. Несколько бумажек вновь выпало с её рук, когда она поднимала упавшие до этого. Позади стоял её муж. Его тень падала недалеко от его лица, он давил своей тяжелой аурой, своим молчаливым осуждением. Он напомнил ей тюремщика, от его присутствия она лишь больше дрожала и желала убежать или отмотать время назад.
Входная дверь протяжно заскрипела — Захар открыл её. С подъезда потянуло холодом.
Девушка надела туфли на шпильке и, бросив быстрый взгляд на неподвижно стоящего мужа, вышла в подъезд. Она тут же обняла себя за плечи, стараясь удержать дрожь от холода. За её спиной громко захлопнулась дверь.
Во дворе шумели дети. Все было заполнено привычным шумом.
Захар засунул руки в карманы и начал спускаться по ступенькам. С каждым шагом он становился на шаг ниже и дальше, а Жанна продолжала стоять у закрытой двери. Она в отчаянии рванула вперед, вцепившись в рукав рубашки Захара, глядя на того большими заполненными слезами глазами.
— Куда ты? — еле слышно прошептала она, опустив глаза.
Она облизала губы, те дрожали и были солеными от слез. Все её тело дрожало, и она не могла это контролировать. Её пальцы, как будто свело судорогой, ей казалось, что даже если она захочет она не сможет отпустить рукав рубашки.
— Домой, — дернув рукой, ответил парень, немного повернувшись назад, глядя на неё так, как будто она была незнакомкой, мимо которой он проходил на улице, а та почему-то уверилась, что они старые друзья.
— А я?
— А ты куда захочешь, — он вновь дернул рукой.
— Нет, — воскликнула она в ужасе, подняв голову, с неверием глядя в лицо Захара, — ты не можешь меня бросить!
— Отвали, — раздраженно бросил Захара.
— Нет! — воскликнула девушка, вцепившись и второй рукой в Захара.
Казалось, что она отвечает даже не ему.
Жанна вцепилась в его рубашку на груди, натягивая ткань. Та скрипела под её пальцами и казалось, что пуговицы вот-вот отлетят. Ворот неприятно надавил на шею парня, от чего на ней появилась красная полоса и он поморщился от неприятного ощущения.
Захар схватил девушку за запястья, пытаясь отодвинуть её. Но та, как будто вложила все свои оставшиеся силы в то, чтобы не разжимать кулаков, как будто от этого зависла её жизнь.
— Нет-нет-нет, — шептала девушка.
— Да отвали ты, — воскликнул парень, толкнув Жанну в плечи. Она сделала несколько шагов назад, наконец-то разжав кулаки.
Захар тяжело дышал, как будто пробежал марафон, крепко сжимая кулаки, хмуро глядя на растерянную девушку.
У той подкосился каблук с еле слышным хрустом, и она плюхнулась на пол, потерянно глядя на Захара широко распахнутыми глазами, с которых до сих пор катились градом слезы. У неё дрожали губы как у маленькой девочки.
Несколько секунд над ними висела тяжелая тишина. До этого никогда в жизни Жанны не было такого, чтобы она слышала объяснение чего-то в тишине. Теперь это безмолвие было лучшим объяснением. Она понимала, что хочет, но не говорит Захар и от этого было ещё больнее.
Он уходил и его громкие шаги сливались с болезненными ударами сердца. Каждый его удаляющийся шаг был как приговор.
Больше они не виделись ни разу. Захар с поразительным безразличием не интересовался, что с ней стало.
Казалось, что он пытается вычеркнуть её из своей жизни. Если другие девушки оставались для него как приятные воспоминания, напоминанием про которых служили картины, то воспоминания о Жанне отдавали кисловатым привкусом разочарования. Он не нарисовал её портрет. Но нарисовал смутные темные образы в недопонятом экспрессионизме.
Лишь Савва знал о чувствах Захара и лишь Савва знал, что источником вдохновения для этой картины была не красота любви и девушки. Разрешение идеала, падение Венеры — вот что стало источником вдохновения.
Это не были самые долгие и самые яркие отношения, но они внесли свои изменения, которые Захар ненавидел. Эти изменения в нем не давали ему быть тем, кем он был. Они были напоминанием, что отдавало горечью, которое он хотел стереть, но у него не получалось.
До Жанны каждая его любовь не приносила ему ничего помимо наслаждения. Но с появлением Жанны он как будто осознал, что у всего есть вторая сторона медали. Он с поразительной уверенностью знал это всегда, но как будто не встречался с этим ранее. Теперь же, как будто увидев что-то однажды, он видит это постоянно. Глядя на цветы он как будто мог наблюдать их увядание, глядя на влюблённых мог видеть, как они влюбляются в других, как их жизнь заполняют измены и потухшие чувства.
Эти изменения в нем внесли необратимые изменения в каждую его картину. Они лишились неописуемо прекрасного. Теперь в каждой картине была мрачная тень, как будто в зеркало смотрит неземная красавица и в отражение искажается её облик, обретая неизгладимое уродство.
Захару казалось, что он жил и в его организме по маленьким каплям накапливался горьковатый яд. Он не замечал его, но тот был. Он черным облаком бесновал где-то внутри, бурлил и ждал момента чтобы вырваться. А после появилась Жанна в этот сосуд полный густой жидкости упала последняя капля и яд выплеснулся, вытекая нескончаемым потоком.
Жанна не была причиной — она была как последний гвоздь в гроб.
Этот яд заполнил Захара, заполнил все, что его окружает и такой отравленный мир, как будто физически причинял ему боль.
Большинство портретов были разорваны в клочья, обрывки он бросил в печь, вместе с остатками чувств и воспоминаниями, и способностью любить. Больше никогда, ни одна девушка не была награждена фразой из его уст о любви.
Потому у Насти, появившееся после Жанны, не было и шанса.
Савва искренне жалел девушку, где-то глубоко внутри она даже ему нравилась и ему казалось, что та подходила Захару. Они были обо немного сумасшедшими и казалось, что Настя любила его сильнее и безумней чем кто-либо до этого.
«Она меня любит? — ответил ему Захар, когда Савва начал разговор о Насте, когда они шли вдоль реки, — Любит… Любовь придает всему смысл, да? Тогда кажется, что мы не такие беспомощные, не такие мерзкие. Если ты делаешь что-то во имя любви это автоматически становится не таким ужасным. Но это ложь. Это оправдание. Любовь — это ничто».
«Я не мог себя представить тридцатилетним. Никогда не мог представить, как сажаю своих детей, а потом внуков на колени. Знаешь, мне кажется, каждому отмеряно время. Иногда мне нравится сравнивать жизнь, как в греческой мифологии, с ниткой, иногда со свечой…»
Талант Захара разгорался болезненно-ярким пламенем. Но Савву пугало то, что его талант горел на его жизни. Если обычному пламени ради поддержания своей жизни нужно уничтожить поленья, превратить мир после в себя в пепел, так пламя таланта Захара сжигало его тело, силы и дух.
Савва с ужасом ждал момента, когда на месте пепелища останется лишь черный безжизненный пепел.
Захар погружался в искусство и жизнь, что была в нем, начала исчезать с его глаз, с каждого его движения. Как будто он выплескивал все свои силы в картины, что становились все более и более непонятными, все более путаными и сумасшедшими и у него не оставалось сил на жизнь.
Он всегда стоял позади. Всегда наблюдал за ним. Сейчас было так же. Потому именно Савва заметил, как медленно, но вокруг Захара становится все меньше и меньше людей. Теперь он понимал, что людей привлекала не так необычность мировоззрения Захара, как его жизненная сила. В его фигуре, в его взглядах была какая-то сила. Даже печальные, моментами меланхоличные взгляды на бытье не убавляли его стремления и его воли. Но он начал это терять, становился слабой тенью себя же и только, когда он брался за кисть Савве казался, что возвращался прежний Захар. Но вместе с тем в таком Захаре было что-то неуловимо чужое. Он весь становился чужим для мира, а мир становился чужим для него.
Захар все так же отправлял свои картины, как будто по привычке, на обозрение публике, но забывал проверить оценки критиков и письма. А Савва регулярно читал оценку критиков, и он не мог не заметить, как вытисняется прежняя оценка картин Захара и все чаще мелькает такая оценка, как «абсурдность», «картины сумасшедшего».
— Ты даже не можешь представить, что это за чувство, — шептал Захар.
Он лежал на полу, раскинув ноги и руки в стороны, глядя в потолок как-то удивленно распахнутыми глазами. Его глаза были немного влажными, как будто он хотел заплакать, а на губах блуждала еле заметная полуулыбка. Волосы были спутанными и несколько прядей лежали на его болезненно-бледном лбу. Его кожа побелела, даже немного посерела, и как-то утончилась, став похожей на хрупкую пергаментную бумагу.
Он постоянно облизывал потрескавшиеся губы, они были красными из-за ранок и выступившей крови. Когда он делал очередной глоток дешевого пойла из бутылки, что держал в руке, немного приподнимаясь на локтях, то еле заметно морщился. Алкоголь неприятно покалывал и щипал ранки на губах.
Захар никогда не был особенно крупным, но сейчас он истончал. Четко выделялись скулы, пальцы казались совсем тонкими, а когда он глубоко дышал, и грудная клетка поднималась, Савве казалось, что он может рассмотреть очертания рёбер.
Они были в коморке Захара, которая стала ещё более захламлённой, а кровать утратила запах женских духов. Пол был запыленным, но Захар как будто этого не замечал и лежал на нем. Савва сидел недалеко от друга подтянув к себе ноги и обнял их, положив голову на колени. Они давали на левую щеку, а из-за того, что брюки немного приподнялись сквозняк скользил по щиколоткам и волоски поднялись от холода. Дома у Захара теперь было постоянно холодно, а воздух стал затхло-морозным с невыветривающимся запахом краски. Приближалась зима.
Захар был изрядно пьян, казалось, он даже не сможет подняться, Савва же не выпил ни глотка. Он молчаливо наблюдал за своим другом, как безмолвный ангел хранитель, с отчаянием думая, если бы он только мог того защитить, если бы это было в его силах.
Но Захар сгорал, Савва не мог объяснить это. У него наворачивались слезы на глаза, как будто Захар уже покинул его.
Глядя на Захара Савва думал о новомодных фейерверках. Как те взрываются множеством ярких цветов, распадаются на крошечные искорки, а после наступает пустота и лишь дым покрывает все и оседает горьким налетом.
Каждая новая картина Захара заставляла сжиматься сердце, а когда Савва видел, как тот выводит её узоры на холсте ему казалось, что он наблюдает за цветами фейерверков.
— Ты как будто делаешь глоток воздуха полной грудью, — шепчет Захар, прикрыв глаза, — только представь, что всю жизнь ты мог делать лишь треть вдоха, а то и четверть и вот, ты можешь вдохнуть полной грудью, до боли. И ты вдыхаешь воздух гор, морей, лесов. Тебе больно, но так прекрасно.
Последние слова Захар произнёс еле слышно, они практически угадывались лишь по движению губ. Он сделал глубоких вдох и с его руки выпала практически пустая бутылка, покатившись по полу. Савва понял, что тот уснул. Как же давно Захар не спал?
— Не оставляй меня, — неслышно произнес Савва, повернув голову так, что утыкался лбом в свои же колени.
Его губы дрожали, и он чувствовал на них соль от своих же слез. Плечи подрагивали от плача, а на коленях появились влажные пятна. Ему казалось, что он находится у койки умирающего.
Казалось, Настя тоже это чувствовала. Она незримо изменилась, и она чаще начала приходить домой к Захару. Но приходила она лишь тогда, когда тот был с Саввой. Им казалось, что они хранят какую-то тайну и обменивались взглядами, не произнося ни слова и в этих взглядах были все их переживания.
Даже когда Савва оставался наедине с Настей они не говорили о тревожащем их состоянии Захара. Они говорили лишь о каких-то отстранённых темах, о которых обычно говорят знакомые, которые не дают возможности проникнуть в мир друг друга.
Дверь еле слышно скрипнула и в коморку зашла Настя. Она неловко замерла на пороге, вопросительно посмотрев на Савву, когда поняла, что Захар спит. Тот кивнул, как будто давал разрешение зайти, и та неслышно закрыла за собой дверь. В её движениях сохранилась какая-то неловкость, что была раньше не свойственна ей.
— Это гениально, — эле слышно прошептала она, глядя на картину, над которой работал Захар.
— Как и все его последние работы, — еле слышно сказал Савва, подняв голову, чтобы смотреть на Настю.
Настя помялась ещё немного перед тем как сесть прямо на пол и откинуть голову на плечо Саввы, закрыв глаза. Парень положил свою руку на её, и Настя повернула руку ладонью вверх сдавив пальцы Саввы.
Савве было искренне жаль Настю, та была с того малого количества людей, что умели любить одного человека всю жизнь, ничего не требуя взамен, погружаясь в это чувство с головой.
Она говорила, что, когда она впервые увидела Захара, услышала первые его слова, у неё в груди, как будто, зажглась одна маленькая искорка — это было началом её чувства. Лишь гораздо позже это непонятное, смутное чувство выросло в любовь. Впрочем, Настя не говорила, что это было любовью. Она говорила, что её чувство слишком глубоко, чтобы его можно было объяснить каким-то одним словом.
— Столько разной любви, — как-то говорила она в баре, куря горькие сигареты, — любовь, когда ты не можешь без этого человека. Размеренная любовь. Любовь, когда вы близки друг к другу душой. И в каждой любви ты испытываешь разные чувства. Они длятся разное количество времени, у тебя возникают разные мысли. Так как можно говорить просто «любовь»?
— А что испытываешь ты?
— Мне кажется я героиня какого-то мифа, — после недолгой паузы, с легкой улыбкой сказала Настя, — знаешь, такого печального мифа, в котором персонажам не суждено быть вместе. Где он один верно служит и кладет свою жизнь к ногам другому и клянется найти его в других мирах и в других жизнях, чтобы служить ему дальше. Чтобы быть у его ног вечность. Одной жизни мне мало.
Настя любила рассуждать на тему бесконечности и ей нравилось говорить о безмерности и бесконечности любви, несмотря на то, что Захар часто высмеивал это.
— Бесконечность? Смерть — это не продолжение. Это конец. — говорил он, — У тебя нет какого-то облачка в груди с помощью которого ты сможешь жить вечно и которое запомнит, что ты любишь этого человека. Ты умираешь, твое сердце перестает биться и даже если бы была душа ты не можешь продолжить любить, потому что сердце не бьётся, гормоны не вырабатываются.
Ты думаешь, что ты умрешь и будешь все осознавать. Представьте сейчас, что будет. Давайте.
Они сидели за столиком втроем: Захар, Савва и Настя, но Захар говорил громко, как будто призывал представить всех, кто был в баре. Впрочем, у него получилось, многие в баре обратили на их разговор внимание. Здесь были поэты и музыканты — им нравится рассуждать о смерти и думать о ней.
— Я представляю, как меня закапывают, — громок отхлебнув из стакана, сказал один из музыкантов. Он был большим, напоминал медведя, с густой бородой и крупными чертами лица.
Захар кивнул, как будто сказал, что учтет его ответ. Это превратилось в некую забаву и многие начали громок высказывать свои предположения по поводу смерти и что будет после.
— А вы? — немного приподняв голову, спросил Захар, глядя на Савву и Настю.
— Я представляю темноту, — еле слышно ответил Савва, потупив взгляд. Послышались смешки. Ответ Саввы показался посетителям этого бара слишком скучным и от того забавным.
— Я думаю, что попаду в место от куда смогу наблюдать за своими близкими, — уверенно, как будто и вовсе не сомневалась, что так и будет, ответила Настя.
Захар как-то болезненно-иронично ухмыльнулся и вжал окурок сигареты в пепельницу, слишком агрессивна, превращая её в кривую гармошку, как будто поставил точку.
— А знаете, что общего у всех ваших представлениях? — громко и как-то театрально, спросил Захар, — Даже чернота. Ничем не отличается. Вы думаете, что будете осознавать, что происходит. Как будто ваше сознание сохранится. Но нет. Ничего не будет. А вы просто не можете представить это ничего. Вас не будет нигде, как до вашего рождения, так и после. Бесконечность без вас.
Этот разговор оставил осадок и Савва несколько дней не мог прекратить думать об этом. Его беспокоило это «ничто». Раньше он бы побоялся спросить у Захара, до сих пор понимая, что никогда не сможет догнать его мыслей, но сейчас ему особенно сильно хотелось понять его. Хотелось хотя бы попытаться расшифровать эту странную азбуку на которой говорило сознание его друга.
В последнее время они слишком часто ходили к реке, как когда-то в детстве по вечерам. Савва шел на шаг позади, а Захар впереди и лучи уходящего солнца перебирали его волосы, придавая им немного рыжеватый оттенок.
Они остановились на самом краю небольшого обрыва, дальше под их ногами был склон, который ввел к воде. Савва стал по левую руку от своего друга, глядя на его профиль — Захар не отрывал взгляда от воды.
— Скажи, если после нас ничего нет, то какой смысл? — тихо спросил Савва.
— А его нет, — Захар немного запрокинул голову и порыв ветра откинул волосы ему за спину, — наша жизнь такая крошечная. Ничего до нас, ничего после нам.
Он расставил руки в стороны, ловя прохладный ветер и Савва вспомнил, как Савва лежал на полу, так же само расставив руки, а в одной руке была бутылка алкоголя.
— Мы сгниваем. Ничто. Мы превращаемся в ничто.
Захар глубоко вдохнул, прикрыв глаза и Савве показалось, что у того на глазах слезы.
— Нет, — уверенно, он никогда прежде не говорил с такой уверенностью, — ты не превращаешься в ничто пока есть память. Пока тебя помнят ты не можешь просто превратиться в ничто.
— Память? — Захар посмотрел на своего друга, как будто был действительно удивлен и не рассматривал такой вариант, — И сколько ты будешь меня помнить?
Он вновь ухмыльнулся и качнул головой.
— К примеру, ты проживешь семьдесят лет. Тогда я ещё буду чем-то пятьдесят лет. Возможно твои дети ещё будут помнить об мне. Но не внуки. Недолго, да?
— Нет, — вновь уверенно сказал Савва, — ты не превратишься в ничто. Никогда.
Захар громко рассмеялся, как давно не смеялся. Кажется, он последний раз так смеялся, когда они ещё ходили в младшую школу, ещё до того, как собака оставила на руке Захара шрам от клыков.
Савва резко поддался вперед, заключая Захара в болезненные объятия, больше похожие на захват. Он впился пальцами в плечи — они стали болезненно худыми. Он чувствовал выпирающие позвонки, твердость лопаток, а ключицы, казалось, могут сломаться от легкого касания.
Руки Захара как-то безвольно висели вдоль его тела, он лишь положил голову на плечо друга. Он давил лбом на плечо Саввы, а его волосы закрывали лицо. От них слишком горько пахло сигаретным дымом. Дымом и краской. Казалось, Захар растворяется в этих запахах.
Савва слегка повернул голову, упершись над ухом Захара подбородком и носом. Он чувствовал, что у него вновь пекут глаза от непролитых слез.
Кажется, они никогда прежде не обнимались.
Раньше Савва думал, что время можно сравнить с качелями — ты мерно раскачиваешься, взлетаешь к самому небу, а под твоими ногами ничего нет. А потом тебя откидывает назад. Сильный ветер толкает в спину — вперед и ты крепко хватаешься за канат качели, чтобы не слететь с неё.
Со временем ты раскачиваешься уже не так сильно, а в самом конце до того, как качели остановится ты едва раскачиваешься и задеваешь ногами песок или землю.
Но сейчас Савве кажется, что жизнь разных людей до парадоксального отличается.
Его жизнь напоминает старые отцовские часы. Те блестят металлическими гранями, а стрелки всегда идут неправильно, но его отец почему-то не хочет их выкидывать.
Регулярно нужно закручивать пружинку, та скрипит, а стрелка дергается каждый раз на несколько секунд с каждым новым поворотом небольшого колесика. Когда отпускаешь его то стрелка тут же сдвигается с места — слишком быстро, чтобы поверить, что часы идут правильно. Стрелка, как олимпийский чемпион, рвется вперед на максимальной скорости. А когда она делает несколько быстрых кругов то начинает дрожать, как-то страдальчески.
Савва сидит на захламленной кровати рядом с Настей в квартирке Захара. Тому сегодня исполнятся двадцать два. На коленях Саввы стоит упакованный торт, а у ног Насти бутылка советского шампанского. Захар попросил их подождать несколько минут пока он дорисует эскиз, но эти несколько минут растянулись уже на второй десяток.
Савва бросил взгляд на Настю. Если его жизнь — это поломанные часы, то жизнь Насти — это бумажный самолетик.
Он помнит, как в младшей школе Захар любил их делать. Вырывал с тетради листок и аккуратно слаживал, а потом бросал в распахнутое окно. У него всегда получались идеальные самолётики, которые пролетали дальше всех.
Тонкие крылья самолетика дрожат под потоками ветра, а острый нос смотрит вперед. Он никогда не взлетает высоко, он мерно покачивается на слабом ветерке, пролитая, бывает, и несколько десятков метров, а потом плавно пикирует на землю, приземляясь на бок.
Савва смотрел на тонкие девичьи черты, на короткие темные волосы и думал о бумажном самолётике. На мгновение ему показалось, что он видит не молодую девушку с бутылкой шампанского у ног, а старушку. Та мерно и спокойно прожила свою жизнь, а теперь так же спокойно готова уйти в мир иной, уверенная в том, что там, за чертой, она увидит всех дорогих покинувших её людей.
Наваждение так же быстро прошло, как и появилось и теперь перед ним вновь сидела красивая молодая девушка, которая со светлой печалью смотрела на своего возлюбленного.
Савва посмотрел на Захара.
У него горели жизнью глаза и дрожали руки от переутомления. На полу, у двери, стояла стопка писем с отказами принять его картины.
В первое мгновение Савва хотел сравнить жизнь Захара со свечей или фейерверком, но в следующее же мгновение он понимал, что это сравнение недостаточно хорошо, оно не способно охватить всю жизнь и всю яркость Захара.
— Пойдем, — шепнул Савва Насте, поднимая с кровати.
Он оставил на кровати торт и потянул девушку за запястье. Та растерянно посмотрела на Захара, который не отвлекался от картины и нехотя последовала за Саввой.
***
Савва стоял молча, как-то потерянно. Черный костюм неприятно давил на плечи, а руки мерзли от прохладного воздуха.
Он смотрел на светлое небо как-то удивленно распахнутыми глазами.
— Он был прекрасным сыном, — слышал он как через вату.
Птица кружила над ними, немного позади по левую руку от него кто-то сдавленно плакал. Каким-то краем сознания он понял, что это Настя.
Это был ворон? Савва подумал о чайке, та так же кружит над морем, высматривая рыбу. Но ворон выделялся на фоне светлого неба своим темным телом, иногда он взмахивал своими темными крыльями, поднимаясь выше.
— Он был ответственным учеником.
Савва опустил взгляд. Была ли это мать Захара?
Она постарела. Он видел её в последний раз, кажется, когда был в девятом классе. Тогда она была моложавой, ухоженной женщиной с хитрым взглядом за очками и немного холодной улыбкой.
Он всегда удивлялся почему Захар так сильно ненавидел её и отца. Он лишь смутно как-то объяснил по-пьяному, что его всегда хотели исправить. Сделать идеальным сыном идеальных родителей.
Она промачивала влажные глаза белым платком с золотистыми инициалами в углу. Она стояла лицом к десятку людей, что стояли полукругом возле открытого гроба.
Она, как и все здесь были одеты в черное. На ней было черное платье суть выше колен и из-за этого можно было рассмотреть воспаленные выпирающие вены. Они вились под кожей, напоминая червей.
— Савва, — всхлипнула она и парень поднял на неё взгляд, — вы были такими близкими друзьями. Хочешь что-то сказать?
Он молча и как-то деревяно прошел вперед, под взглядами собравшихся людей. Слева, дальше от всех, была компания поэтов и музыкантов. Они смотрели потерянно и в каком-то ужасе, как будто им сообщили, что они будут следующими.
Савва остановился возле матери Захара, совсем рядом с гробом и опустил взгляд, рассматривая лицо друга.
Кто додумался вырядить его в скучный темный костюм? Захар терпеть не мог такие официальные костюмы. Он всегда передразнивал и корчил рожи, когда видел очередного человека спешащим куда-то по работе в костюме, с небольшим узлом галстука и гладко зачёсанными волосами.
Волосы Захара тоже попытались уложить, но это не такая простая задача. Они были густыми и намного длиннее, чем полагается мужчине. Ещё немного и они бы отросли ниже плеч. Савва облегченно вздохнул, что ему не отрезали волосы. Из-за них костюм не выглядел так ужасающе скучно, а Захар не уподобился тем, над кем всегда подшучивал.
Он был таким худым, а синяки под глазами не вышло закрасить.
Обычно, когда говорят, что кто-то умирает в двадцать два все думаю об убийстве или ещё какой насильственной смерти. Почему-то смерть молодых людей намного более ужасает. Со всех углов слышится «он был такой молодой» или же «как же так?».
Захар бы непременно рассмеялся бы над этой «традицией». Смерть молодых вызывает столько ужаса и интереса одновременно, что это бы понравилось Захару.
Но в смерти Захара не было ничего удивительного.
Савва пришел к нему, на часах было четыре вечера и двадцать четыре минуты, когда он открыл дверь в квартирку Захара. Дверь была привычно открыта. Она заскрипела, когда Савва её толкнул.
В коморке пахло затхлым воздухом, маслянистой краской и почему-то воском.
Захар лежал на полу, как и в тот раз распахнув руки в стороны, как будто для объятий.
А дальше все было как в тумане. Он стоял недалеко от Захара, а по ту сторону двери толпились люди — жильцы дома. Они перешептывались и до него иногда долетали их фразы. Те спрашивали друг у друга, что случилось и стоили теории, с полной уверенностью, доказывая, что же случилось на самом деле.
Над Захаром на корточках сидел врач с морщинистым лицом и сероватом халате.
После поднялся ещё один врач, возможно врач, Савва не знал. Тот принес носилки и когда открыл дверь жильцы начали заглядывать в дверной проем, вытягивая шеи, округлив глаза, став похожими на рыб в аквариуме.
Внутри что-то неприятно сжалось и Савву затошнило. Захотелось хлопнуть дверью, перед этими людьми и желательно, чтобы кому-то разбило лицо, которое он упорно засовывает в дверной проем.
Пришедший врач, хотя скорее всего медбрат был крупным, но каким-то нескладным, с хмурым лицом и тоже в сероватом халате. Он шмыгал носом и поморщился, глядя на окно. Видимо, ему хотелось выйти, как можно скорее на свежий воздух. Он не закрыл за собой дверь и положил носилки рядом с Захаром. Они неуклюже переложили Захара на них, потом поправили ноги, потому что одна свисала. Они накрыли Захара такой же серой, как и их халаты, простыню, с головой и взялись за ручки по две стороны носилок.
Как только они рывком их подняли на лбу врача выступила испарина. Люди расходились неохотно и потому врачи стояли, перетаптываясь, дожидаясь, когда им освободят дорогу. Врач пыхтел, а над его верхней губой дрожали капли пота. Медбрат тоже выглядел недовольным, хмуро глядя на людей.
Такое бывает, сказали Савве, когда он сидел в больнице на тонкой холодной кушетке, когда молодые люди ведут неправильный образ жизни. Он курил, пил, практически не спал. Его организм можно было сравнить с организмом старика.
Савва смотрел на врача, что сжимал в руках скупую карточку с чем-то неразборчиво написанным.
У него оторвался тромб — это Савва запомнил. Ему смутно объяснили, что это было как-то связанно с сердцем. То ли тромб застрял в сосуде в сердце, то ли то буквально захлебнулось кровью, то ли напротив же, тромб перекрыл доступ крови к сердцу.
Господи, взмолился Савва тогда, ему было всего двадцать два.
«Такое бывает», — крутилось у него в голове. Бывает, но почему именно с Захаром?
— Он был ужасным другом, — хрипловато, как будто не говорил несколько дней, сказал Савва, глядя на бледное лицо друга. Возле глаз были темно синие вены и сосуды, они казались практически черными, — я знал его лучше всех. И я знаю, что он был таким неидеальным. Но…
Савва поднял голову, потерянно скользя взглядом по собравшимся.
— Но он был, а теперь его нет. И я не знаю, как…
«Как жить дальше?» — подумал Савва.
Всегда рядом был Захар. Он всегда следовал за ним.
Что ему делать с теми вещами, что были в его маленькой квартирке? Что делать с книгой, которую Захар оставил на его столе, чтобы прочесть её, когда в следующий раз заглянет в гости?
Это звучит, как фраза из большинства романов, подумал Савва.
Иногда нет слов, чтобы выразить то, что ты чувствуешь. Он не понял Настю, когда она говорила, что неправильно называть на её чувства, которая она испытывает к Захару, «любовь».
Наши чувства не могут быть объяснены одним словом или одной фразой. «Я не знаю, как жить дальше» не достаточно.
Память ещё слишком свежа. Савве, кажется, что он помнит даже то, как дышал Захар и от того он не может прочувствовать, что его больше нет. Как можно почувствовать, что больше никогда не поговоришь с человеком, если помнишь, как звучит его голос? Ты помнишь тембр, как голос сбивается на некоторых словах, как дрожит и как смех зарождается где-то в груди. Если закрываешь глаза, кажется, что можешь услышать вновь, так ясно помнишь это.
— Я не хочу забывать, — как-то вырвано и спутанно сказал Савва.
Но ужас в том, что ты забываешь. Как бы сильно ты бы не пытался сохранить в своей памяти это. Со временем ты помнишь лишь образ, а не помнишь, как звучало дыхание. Ты помнишь отголоски чувств, но не помнишь всего.
Через двадцать, тридцать лет Савва будет помнить, как Захар стоял у берега реки, как он расставил руки ловя ветер. Но он не будет помнить запаха весеннего ветра. Он не будет помнить, как ощущал его на своей коже и не будет помнить, как солнце играла в волосах Захара и можно было рассмотреть едва видимые веснушки на носу. Они были видны лишь в особенно солнечные дни.
Захар прислал ему картину.
Две недели спустя после похорон Савве пришла посылка. Он был прав, когда думал, что Захар предчувствовал свою смерть. Там была картина, которую он повесил на стенку в своей маленькой квартире. Она жутко не вписывалась в скудный интерьер, но Савва никогда её не снимал.
Там был дневник Захара и ещё там было письмо. Савве казалось, что, когда он читал его, он слышал голос Захара. Но уже с ужасом понимал, что голос уже растворяется, как утренний туман. Он уже не мог быть так уверен, что у Захара была именно такая интонация.
Господи, прошло лишь две недели!
***
— Дед, а почему не продашь эту картину?
Савва дернулся, выронив со старчески крючковатых пальцев дневник в коричневом переплете. Его страницы пожелтели, а буквы и даже целые предложения скакали. Кое-где можно было рассмотреть орфографические ошибки, написанные твердой, непоколебимой рукой.
Возле старика, на старом, повидавшем виды, диванчике сидел молодой парень. Его внук — Паша. Тот смотрел на картину, что висела на стене. Та была непонятной, яркой, с удивительно черными тенями. Сколько он себя помнит, на этой стене всегда была эта картина. Даже когда ему было шесть годиков от роду, и он приезжал с отцом проведать старика на стене висела эта картина.
Паша искренне не понимал этого. Квартирка была крошечной, кажется, ещё с времен студенчества его старика. И тот никогда не интересовался живописью, у него даже был ужасный вкус на литературу. Но он никому не позволял продать картину, даже больше, он никому не разрешал прикасаться к ней.
Картина стояла целое состояние — она была одной из последних картин какого-то там известного художника.
Паша знал лишь то, что тот был признан молодым гением и сейчас его картины уходят с молотка за безосновные деньги. Потому все в семействе мечтают заполучить эту картины, но в их семье была уже традицией шутить, что дед уйдет с ней в могилу.
— Даже не мечтай, паршивец. Лучше налей деду чего-то покрепче и не мешай читать.
«Не позволь мне превратиться в ничто…
Художник»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
