Комната грустных воспоминаний

Глава 1

Когда мы виделись в последний раз, Рая была печальная и задумчивая. На вопрос, почему у неё такое настроение, она отвечала расплывчато, не походя на обычную себя: улыбчивую, ласковую и невыносимо точную в своих изречениях. Она будто знала, что случится.

Хотя, пожалуй, если бы знала, то сказала бы прямо. Я могу это представить.

— Мы больше не встретимся, — она говорит это с серьёзным выражением в глазах. — Не спрашивай, откуда я знаю. Просто обними меня. Пожалуйста.

Я бы обнял и, наверное, даже заставил её остаться, и мы бы в унисон вскрикнули и рассмеялись, когда в интернет обнародовали новость о том, что её автобус попал в автокатастрофу и перевернулся, и выжили лишь немногие.

Но реальность в том, что она ничего не сказала. И мне теперь одиноко, хочется заснуть и не проснуться, но я иду — еду, точнее, но "иду" звучит как-то получше, — по коридору к той комнате, с которой всё началось.

Я почти уже "пришёл". Остался один поворот и коридор, вот уже только коридор, длинный и пустой. Наш дом сплошь состоит из таких, меняются лишь пейзажи, которые расположились на одинаковых васильково-синих стенах.

Нужная мне комната находится в конце этого минималистичного ужаса. Мятного цвета дверь выделяется, притягивает взгляд. Не сопротивляясь, я замираю напротив, совсем рядом, и смотрю. Отчасти из-за упомянутой выше нелепой насыщенности, но по большей части из-за воспоминаний.

Мы с Раей сами красили эту дверь. Рае тогда было одиннадцать, а мне — девять, и это отчётливо видно по аккуратности однообразных штрихов. У Раи слои ложились ровно и симпатично, а у меня криво и неравномерно, хотя видно, что старался маленький я изо всех сил.

Рука поднимается и толкает дверь, но я не двигаюсь, лишь с некоторой заторможенностью смотрю на свою ладонь, почти всерьёз ожидая увидеть следы свежей краски на пальцах. Но вместо краски вижу лишь пыль, и смотреть на неё больно, так больно, что я тут же вытираю её о футболку и медленно продвигаюсь в комнату.

Я будто бы готов ко всему — к толстому слою пыли на прикроватной тумбочке, к паутине в каждом углу, — но всё же не к тому, что в итоге открывается моим глазам. Никакой пыли, конечно, нет, паутины тоже. Ничего просто не изменилось. Оглядывая эту комнату, я понимаю, что она выглядит точно так же, как выглядела раньше, как выглядела год назад, через неделю после смерти Раи, когда я переехал в другое помещение. Кровать, заправленная голубым покрывалом, книжный стеллаж, узорчатый ковёр, увешенные детскими рисунками стены. Наверное, мама позаботилась о том, чтобы здесь ничего не менялось.

Это было выше моих сил. Я закрываю лицо руками, сжался, желая исчезнуть и одновременно проклиная свою слабость.

Собравшись с силами, я отстраняю ладони от лица и двигаюсь вперёд. Взгляда я не поднимаю, но мне того и не требуется, чтобы знать, что двигаюсь я в правильном направлении.

Приблизившись к кровати я, не давая себе времени подумать, заползаю на кровать. Следом затащил культяпки, которые мама и моя нынешняя сиделка, Анна Борисовна, почему-то называли ногами. Какие ноги? Ноги — это сильные, покрытые мышцами конечности, полноправное средство передвижения. Ноги — это не бесполезные отростки с гладким окончанием. На ноги и вместо них не нужно крепить протезы, очень странные и неудобные, на которых я так толком и не научился ходить.

Устраиваюсь на кровати, опираясь на подушки. Сейчас я без протезов, и это не является чем-то необычным, но именно сейчас вызывает воспоминания. В первую нашу с Раей встречу я тоже был без протезов, на этой самой кровати, под голубым одеялом. Она пришла со своей матерью, моей тогдашней сиделкой, и смотрела на всё вокруг большими серыми глазами.

Бесполезно пытаться вспомнить, когда я влюбился. Возможно, ещё в тот миг, когда она взглянула на меня и улыбнулась невозможной маленькой улыбкой, а может, когда однажды, гораздо позже, она помогла мне сесть в коляску, не указав на мою безнадёжность.

Опираюсь на подоконник, находящийся за кроватью и такой же белый, как сугробы, которые буграми лежат за окном. Дом, который купила мама, располагается возле города. Она специально искала что-то приличное где-нибудь на окраине, так как не любила шум, который был обыкновенным явлением в городах. При этом она не предусмотрела, что зачастую дома только я да сиделка, в то время как она приезжает только по выходным, и то не всегда. Работа и мероприятия, с работой связанные — вот настоящий дом моей мамы.

Я долго рассматриваю вид за окном, ничего на деле не видя. И лишь наткнувшись на пристальный кошачий взгляд, понимаю, что не один. И вздрагиваю.

— Боже, — смеюсь я ошарашенно. — Т-ты откуда здесь? Ой, извини, что-то я туплю.

Подтягиваюсь к шпингалету и, одной рукой открыв окно, другую протягиваю кошке. Отчего-то мне ясно, что это именно кошка. Она подставляет затылок, и моя рука скользит по гладкой белой шерсти.

— Так мягко, — рассеянно говорю я, чувствуя, как от окна тянет морозом. Каким-то образом кошка тоже это отмечает, и, глядя мне в глаза, медленно протягивает одну лапу за границу оконного проёма. — Хочешь внутрь?

Осторожно втягиваю мохнатое тельце в комнату, тут же поворачивая шпингалет.

Кошка проскальзывает ко мне на колени, потираясь лбом о мой живот.

— Откуда ты?

Конечно, она не отвечает. Только смотрит на меня гипнотизирующим серебристым взглядом.

У меня перехватывает дыхание.

— Знаешь, — мой голос дрогнул в начале фразы. — У меня раньше была подруга, вот точь в точь с таким же взглядом, как у тебя. У неё и волосы белые были, как твоя шерсть.

Кошка просто смотрела на меня, слушая.

— Я её очень любил, — продолжая говорить, я поглаживаю кошку. — Пожалуй, даже не как друга. Далеко не как друга. И — я лягу, хорошо? спина побаливает, — около года назад она умерла. Это был почти единственный дорогой мне человек. Она умерла в аварии. Какой-то пьяный идиот на грузовике врезался в автобус, и он перевернулся, вылетев с обрыва. Я почти не знаю подробностей. Слишком больно читать о таком происшествии, когда в нём каким бы то ни было образом замешан твой близкий.

Говорить о подобном впервые, будто снимать камень с души — больно и ужасно тяжело, но после испытываешь облегчение. Я чувствую, как кошка возится, устраиваясь, на кровати рядом с моей шеей. Держать глаза открытыми, вспоминая такое, невозможно, а я и не пытаюсь.

— Как забавно, — еле слышно шепчу перед тем, как заснуть. — Сначала я потерял ноги в аварии. А потом едва ли не самого близкого мне человека, и тоже в похожей ситуации. Если Бог существует, он явно хочет, чтобы я возненавидел машины.

Рае не было больно. Она чувствовала что угодно, но не боль, слушая своего старого, любимого друга. Сожаление. Нежность. Радость встречи, пусть и омрачённую витающей в воздухе тоской.

Рая хотела бы сказать, что больше никогда его не оставит. Что смерть её была временной, что она теперь рядом, и больше никогда не уйдёт. Но Рая теперь была кошкой, и потому она ничего не говорила.

Рая была кошкой, и потому она молча клянулась последовать за раннее покинутым ею другом даже на тот свет, надеясь, что когда-нибудь её услышат.