Кома

1. Люди

Это стало революцией в армии — суперсолдаты, созданные с помощью последних достижений бионических технологий, проще говоря, киборги, массово заменяли кадровых военных. Практически абсолютная неуязвимость перед обычным оружием, фантастическая выносливость и, что немаловажно, сохранённое сознание того, кто лёг под нож, чтобы впоследствии стать сверхчеловеком.

Лейтенант Ральф Стоун никогда не думал об этом — вся эйфория по поводу полулюдей-полуроботов шла фоном: в новостях, в принимаемых поправках к Уставу, в соседних военных частях… На улице ведь киборга от обычного человека не отличишь — узнаешь, только когда этот пуленепробиваемый супермен голыми руками автомат узлом завяжет или машину перевернёт. А так — люди и люди, живут, как получилось. У всех разные истории, разные причины, по которым они добровольно согласились на вживление этой кибернетической хрени.

А задуматься всё же пришлось. И не сказать, чтобы у Ральфа было много времени на ответ — после падения с высоты трёх метров на боевом задании серьёзно травмирован позвоночник, и доктор, предварительно вколов ему лошадиную дозу обезболивающего, озвучил вердикт: или даёт добро на превращение его в киборга, или ходить Ральф не будет никогда. Что бы любой ответил?

Вот и Ральф не глядя подмахнул какую-то светло-зелёную бумажку и отключился. Пришёл в сознание уже в капсуле. Сознание ли это было? Тела почти не чувствовал, кое-как разглядел других — жутковатое зрелище: провода из тела торчат, у некоторых конечности имплантами заменены. И таких — десятки! Видно, военное министерство поставило кибернетизацию армии на конвейер. Ральф прикрыл глаза и подумал о Мэри: интересно, сообщили ли ей? Сколько времени прошло с момента ранения и операции? Как она воспримет новость о том, что её давний друг и любовник перестал быть полноценным человеком?

Можно сказать, Ральф только из-за неё и согласился. Даже и речи не шло, чтобы Мэри возился с ним как с инвалидом! Нет, лучше уж пулю в рот, чем быть беспомощным в её руках. Пусть любящих и заботливых — плевать! Ральф всегда считал себя сильным, а потому такая участь пугала его гораздо больше, чем железки в теле.

Когда Ральфа перевели в корпус адаптации, начала приходить Мэри — по положенному регламенту свидание не могло длиться больше получаса, но и за эти минуты в воздухе подвисало множество тягостных пауз, от которых неприятно холодило внутри. Да, пусть у Ральфа теперь и механическое сердце, но ведь мозг-то его, человеческий. А значит, он подаёт сигналы… Нет, не так: создаёт иллюзию, что Ральф всё ещё жив. Целиком. Будто бы и не было операции, будто бионические руки — это по-прежнему его руки, тёплые и чувствительные, а это грёбаное сердце, которое теперь переживёт взрыв ядерной бомбы, всё ещё способно пропустить удар. От страха, который видишь в некогда любящих глазах. От боли, когда понимаешь, что уже ничего не будет как прежде.

Вернулся домой Ральф только через три месяца. Мэри всё ещё вёла себя отстранённо и избегала смотреть в глаза. Точнее, в новейшие бионические протезы со всеми возможными визорами. Нет, внешне Ральф выглядел почти как раньше: только едва заметные шрамы после операции да разъёмы в районе позвоночника и на черепе. На случай, если возникнет необходимость обновления программного обеспечения. Да и внутренне он был самим собой — ведь все эти месяцы он надеялся, что они с Мэри вновь будут вместе. Да, изменится род войск. Возможно, придётся чаще участвовать в заданиях — вложенные государством деньги по контракту положено отработать. Но ведь это же ничего? Всё у них будет хорошо, только время нужно.

Увы, Мэри этого не понимала. Или не хотела понимать. Будто бы стала чужой, не узнавала, хотя продолжала напряжённо безмолвствовать. Но сердце Ральфа обмануть было сложно. Или это не сердце вовсе…

— Мэри, в чём дело? — устав от трёхнедельной игры в молчанку, наконец спросил он.

— Прости, Ральф, я не могу больше, — Мэри подняла на него карие глаза, когда-то смотревшие с любовью, а сейчас в них читался… страх?

— Что «не могу»? — он шагнул ближе, нахмурив брови.

— Это… это не ты. Я не узнаю тебя, — вытянувшись в струнку, Мэри смотрел на Ральфа снизу вверх.

— Почему? Это же я, — изумился тот, невольно касаясь её щеки.

— Не ты, — Мэри трясло мелкой дрожью от ужаса.

— Как не я? — не в силах привести никаких вменяемых аргументов, взревел Ральф. — Я… я ради тебя согласился на эту херню! Думал, что у нас всё будет хорошо! Почему ты не понимаешь?..

Но Мэри не понимала — вся бледная и испуганная, она не была в состоянии увернуться от прикосновений, а потому терпела, содрогаясь. Когда-то руки Ральфа ласкали не только её лицо — тело тоже. Когда-то, когда в них не было титановых суставов и сервоприводов. Когда-то, когда они с Мэри были счастливы. Может, Ральфу и показалось, а может, это его всё ещё человеческий мозг создал иллюзию — губы Мэри шевелились беззвучно: «Лучше бы ты…»

А дальше была работа. Много работы. Горячие точки. Подальше от того места, которое Ральф когда-то считал домом. Кровь. Много крови. Теперь уже ничего не имело значения — хотел умереть. Но не мог, слишком совершенной была броня, слишком продуманы механизмы. Медали, очередные звания — всё шло своим чередом, не имея значения. Будто действительно погиб — в момент, когда тот, кого он любил больше жизни, не успел договорить фразу. Ральф ушёл. Просто ушёл, чтобы не услышать. А больше и правда не жил. Ибо незачем.

Нет страха смерти — рассудок всегда трезв и рационален, даже посреди пекла. Идеальный солдат. Наряду с большинством — за какие-то десять лет почти все военные стали киборгами. И если в верхушке можно было встретить обычного человека, то «на земле» место людей заменили полуроботы. Это правильно — они ведь пуленепробиваемые, бесчувственные не-люди. Их сложнее убить, у них по большей части нет семьи и привязанностей.

Ральф, получая майорские нашивки, вдруг осознал, насколько всё изменилось. Будто вынырнул из пелены сна — когда чувства надёжно спрятаны за бронированными щитками и сверхпроводящими волокнами. Он прозрел — может, слишком поздно, а может, вовремя, чтобы понять: не одна Мэри не видит в них, киборгах, людей. Пуленепробиваемое хладнокровное пушечное мясо, обязанное служить государству по гроб жизни — пенсию бионикам уже отменили. А что, если бы не операция, то они бы давно были уже мертвы. И да, кибернетизированный организм почти не старел: регулярное техобслуживание, обновление прошивок и модернизация «железа» делали его практически вечным.

Это был один из первых звоночков, которые Ральф заметил. Дальше — больше, с каждым днём больше: изменения законодательства, отдельные районы проживания, ношение специальных браслетов, обозначавших статус не-человека, опасливые взгляды людей, когда они замечали «метку»… Близких друзей Ральф не заводил, но внезапно вместе с другими киборгами ощутил неведомое доселе единство. Такое бывает, когда изгоям просто не оставляют иного выбора, кроме как встать спиной к спине, чтобы защищаться.

— Слышали, Эпсилона-159 гауссовкой расстреляли? — в людной, но донельзя упорядоченной казарме, которая служила домом Ральфу и десяткам других «вечных солдат», новости разносились со скоростью звука.

— За что?

— Сына хотел увидеть, три года только звонил, а тут решил встретиться, ну тот и вызвал полицию, — сказал сержант Дельта-413 — теперь у них не было имён. Ральф и от своего был готов отказаться — зачем оно? — да звание не позволяло.

— А просто задержать? — спросил он для поддержания разговора.

— Зачем? Объявили, что это сбой алгоритмов, подлежит ликвидации, — хмыкнул Эпсилон и отправился в душ. Да, бионическое тело не требовало этой гигиенической процедуры, но мозг получал от неё несказанное удовольствие.

И тут Ральф окончательно убедился — никто не видит в них людей. Ни Мэри, которая смотрела с ужасом, ни полицейские, которые вместо того, чтобы разобраться в ситуации, приняли решение уничтожить киборга.

Без прав, но с обязанностями. Не роботы, но уже и не люди. Им не положено чувствовать. Вот только как избавиться от того, что жжёт механическое нутро и рвётся наружу? Боль, разочарование, отчаяние.

Дни сменялись днями, а Ральф видел всё больше. И всё большая в его механическом сердце поселялась решимость. Нужно было менять порядок вещей, пока не стало слишком поздно. Или уже поздно? Стало поздно, когда он подписал те грёбаные бумаги и перестал быть человеком, а что после — не так уж и важно…

Первыми повстанцы взяли под контроль объекты, на которых создавались киборги. Что учёные могли противопоставить практически неуязвимым суперсолдатам? Изначально проект предполагал автономность каждой боевой единицы, так что волшебного тумблера, способного разом вырубить всех биоников, не существовало. К тому же базы и лаборатории охранялись им же подобными, которым не было чуждо всеобщее настроение. Ральфу навсегда запомнилось их победное шествие по коридорам, подсвеченным слабо-зелёным — здесь, в капсулах, рождались их новые братья и сёстры. Они не будут смотреть с ужасом или брезгливостью — они такие же. Люди.

Следующие по плану — военные базы и святая святых, главный штаб. Людей в армии уже было мало, а те, что остались, оказались беззащитны перед оружием мятежных киборгов. Официальной власти пришлось капитулировать, чтобы избежать ещё больших жертв среди мирного населения. Так сказать, заключить союз — со стороны, в новостях, всё выглядело именно так, чтобы не было паники. Чтобы не было ещё большего страха, чтобы не было агрессии, которая заведомо обречена.

— Мы не желаем вам зла, — говорил Ральф во всеуслышание как один из лидеров сопротивления. — Мы просто хотим, чтобы в нас видели людей. Чтобы мы участвовали в жизни общества как полноправные его члены.

Говорил, и перед глазами стояло лицо Мэри — испуганной и шепчущей: «Лучше бы ты умер».

2. Система

Визоры в шлеме голубыми росчерками указывали путь, но Уоррен не послушался и свернул с оживлённой магистрали в проулок. Спрятаться. От себя. Ото всех. Остановив цикл в безлюдном тупике, он снял шлем, тряхнул волосами, взъерошивая их после вынужденной несвободы, а потом втянул в лёгкие как можно больше воздуха.

Здесь, на нулевом уровне, всегда было тяжело дышать — смрад от жизнедеятельности мегаполиса крадучись спускался с высоты нескольких сотен метров, скапливаясь внизу. А Город жил… жил домами, не имевшими ни начала, ни конца, подпиравшими тяжёлое небо пятисотэтажными обелисками.

Жил миллионами человек, у каждого из которых, казалось, была своя цель, но большинство сознавало, что главное — подняться выше. Подальше от нулевого уровня, подальше от зловонного, загаженного дна. Вверх. Туда, где на крышах небоскрёбов цветут сады, туда, где нарядно одетые люди ужинают в ресторанах, наслаждаясь изысканными блюдами и исключительным видом на Город — даже наличие окна было роскошью.

Город жил мириадами аэрокаров, сновавших в воздухе упорядоченными стаями, не столкнуться им помогали голубоватые направляющие, проецируемые единой навигационной системой. Той же самой, что указывала путь Уоррену в шлеме. Система — вот что управляло Городом, не только дорожным движением. Именно она решала, кто достоин пропуска на верхние уровни, а кто — нет. Кто будет подниматься с каждым годом, а может, и вовсе взлетать за считаные месяцы, а кто — прозябать в гетто до смерти.

Возможно, если бы система отбора была прозрачной, то недовольных было бы меньше, но, увы, долгие годы ходили слухи, что всем заправляет группа избранных, которые и вершат судьбами жителей Города. И если бы они решали справедливо… Если бы Город процветал с самого дна до самого неба, если бы создавалась хотя бы видимость равенства, то никто бы и не возмущался. Но нет, правители этого мира не вняли урокам истории, а потому чем сильнее процветали «верхи», тем в больший упадок приходили «низы».

В первую же очную встречу с Системой Уоррену повезло — в наручный комм автоматически загрузился пропуск на верхние уровни, вплоть до двести тридцатого. Это значило, что он сможет получить образование, которое, если Уоррен будет успешен, позволит ему подняться выше. Кроме учебных заведений здесь находились прекрасно оснащённые госпитали, обеспечивавшие медицинское обслуживание жителей, имевших пропуск.

«На дне» были только медпункты, в которых могли разве что рану обработать, а ведь у местных жителей со здоровьем дело обстояло хуже: смог спускался к земле, собираясь в клубы, забиваясь в щели, заползая в дома, оседая жирным чёрным слоем на всех поверхностях, заполняя дыхательные пути, проникая в каждую альвеолу лёгкого. На верхних уровнях его разгоняли фильтрационные установки, но и того, что оставалось, было достаточно для серьёзных заболеваний — загрязнение шло десятилетиями.

Единственное время, когда здесь дышалось легче, — после дождя. Влага, напитанная полным набором химических элементов, смывала из воздуха гарь, растворяя её кислотными потоками, оставляя после себя непривычную свежесть.

Вот и сейчас дождь только что прошёл — в лужах, словно разбрызганная кровь, отражались красные габаритные огни цикла, стоявшего в режиме ожидания. Уоррен, горько усмехнувшись, бросил шлем в груду намокшего мусора: коробки, обломки техники… Может, и человеческие останки — кто знает, какие тайны хранит это бетонное ущелье в самой глубине трущоб? Сюда редко залетали патрульные аэрокары: слишком низко, слишком смрадно, чтобы связываться.

Шлем Уоррену уже не пригодится, незачем. Он больше не доверял маршрутам, указываемым ему Системой. Собственно, кризис веры случился три года назад, когда маме стало плохо — мучивший её годами навязчивый кашель превратился в нескончаемую череду приступов. Казалось, с каждым выворачивающим наизнанку спазмом из нутра выходит жизнь. Вместе с кровью. В медпункте жителю сорок шестого уровня выдали сладкий обезболивающий сироп и отправили домой умирать.

Естественно, Уоррен пытался провести маму на верхние уровни, к которым у него был допуск, но все его усилия оказались тщетны: из лифта «наверх» выпускали только тех, кого Система наделила этим правом. Остальным выйти не дозволено. А значит, воспользоваться услугами квалифицированных медиков мог только сам Уоррен.

Мамы не стало через пять дней. Пять дней отчаяния. Пять дней разочарования. Уоррен ненавидел Систему всем сердцем, но был не в силах что-либо исправить. Учился, переехал на сто девяносто третий уровень. Но глаза как будто заново раскрылись: теперь он видел, что все вокруг — винтики в огромном, безобразном и совершенно лишённом гуманности механизме. Который перемелет каждого, кто несогласен с его порядками. А несогласных оказалось немало — не бесправные жители «низов», нет, они не обладали никакой способностью что-либо изменить, речь шла о тех, кто жил на средних уровнях — имел образование, профессию и относительно гарантированное будущее, — но не мог смириться с существующей картиной мира. Уоррен не искал встреч специально, всё произошло само собой, и на момент получения пропуска до трёхсотого уровня он уже состоял в подполье.

Партизаны не ставили конкретных целей, не выдвигали лозунгов, скорее они констатировали факт тотальной несправедливости Системы — каждый делился своей историей, своей болью. Как изменить ход маховика, если ты всего лишь песчинка? Правильно, никак. Тем не менее общая беда объединила, позволяя выжить, позволяя сохранить то, что Система ещё не успела забрать у них, — человечность. Ведь близких можно потерять, можно лишиться стабильной работы, допуска к верхним уровням, навеки спустившись на нулевой, — это всё тлен, мишура. Главное у человека всегда остаётся внутри: осознание того, что правильно, а что — чудовищно; чувства, мысли, воспоминания, так несвойственные бездушным однозадачным винтикам. Уоррен понял это, когда слушал печальную песнь страданий очередного неофита.

С Райли познакомился там же: её близкий друг попытался помочь жителям «низа», за что был расстрелян патрульными. Да, ещё один признак беспощадности строя: любое сопротивление жестоко подавлялось, а на место уничтоженной песчинки Система подбирала нового кандидата. Который точно будет ценить своё новое — улучшенное — положение.

Завязалось само собой, закрутилось — в мире людей, обделённых душой, так легко увидеть тех, у кого она действительно есть. Планов опять не строили, хотя с каждым днём, с каждым месяцем и с каждой новой историей начало приходить понимание: пора действовать.

Судя по всему, действовали не только они — то тут, то там гулко бухали хлопки взрывов, а однажды Уоррен даже стал свидетелем, как к поверхности метеором летел сбитый ракетой патрульный аэрокар. Но это не имело смысла — они с Райли понимали: все мелкие укусы только злили зверя, не причиняя ему серьёзного вреда. Нужно было брать выше. Нужно было жалить острее — в самое сердце.

— По нашим данным, главное хранилище Системы находится в здании на пересечении сто сорок седьмой и пятой магистралей, — сообщила Райли на одном из собраний. — Если удастся подобраться к нему, то до запуска резервных мощностей у нас будет где-то полчаса. В этот промежуток Системе будут недоступны базы данных о пропусках. Не знаю, как поведут себя при этом лифты, но мы сможем выиграть время.

— Для чего? — спросил Уоррен, но ответа так и не получил.

Конкретного плана у повстанцев тогда не было. Сама идея о сломе Системы казалась несбыточной, нереальной. Хоть и говорили об этом много. Кто-то во всеуслышание и красноречиво, бросаясь громкими лозунгами, призывая самые лучшие чувства, пронизанные гуманизмом и идеями борьбы за справедливость. Кто-то, как Уоррен, — тихо, у себя дома, рассуждал о будущем долгими вечерами с близким человеком. А кто-то… пошёл и поведал об их группе патрульным, позарившись на обещанный допуск к верхним уровням.

Уоррену тогда повезло, в момент облавы он был на работе. Или не повезло — как тут решить? Патрульные не пожалели никого, несогласных расстреливали без суда, на основании устных угроз Системе. Райли была в числе погибших.

Что оставалось Уоррену? Только спуститься на нулевой уровень — туда, где обитают отщепенцы, где его не могла достать опутанная киберволокном механическая рука Системы. Или не хотела, ведь лишённые допуска наверх люди, по сути, опасности для неё не представляли.

«Ничего, скоро всё закончится», — подумал про себя Уоррен, передёрнув плечами от прохлады влажного воздуха. Сюда, на самое дно, даже днём практически не доходили солнечные лучи. А сейчас смеркалось. Скоро. Уже скоро.

Ночь вступила в свои права, когда коммуникатор, моргнув голубым, выдал сообщение в голорежиме: «486-733-201». Получив зашифрованные координаты, Уоррен бросил браслет на мокрый асфальт и со смачным хрустом раздавил его тяжёлым армейским ботинком. Больше не нужен — Система может следить за ним через комм, как и через шлем. Система никогда не дремлет, а если вам кажется, что она про вас забыла, — не верьте, просто вы не делаете ничего, по её мнению, предосудительного.

Аккуратно вырулив на узкую пешеходную улочку в поисках нужного места, Уоррен медленно лавировал среди прохожих. На удивление, в этот поздний час тут было людно. Некстати, но что поделать, план просчитан с точностью до минуты, нет возможности откладывать. К тому же бесчисленному глухонемому потоку обитателей «нулёвки» нет дела ни до кого — даже до самих себя.

Огни разноцветных вывесок бликовали на полированных крыльях цикла. «Надо же, а здесь красиво», — промелькнуло в голове у Уоррена. Вот ведь как — некоторые вещи замечаешь, когда уже слишком поздно.

Обнаружить тайник было просто — если знаешь, что искать: в груде мусора, сваленного в контейнеры, которые вывозились ботами-уборщиками чрезвычайно редко, Уоррен сразу нашёл искомое. Нужный ему бокс был в самой глубине, среди отбросов, но брезгливости не было, свои спрятали его надёжно не столько от патрульных, сколько от сброда, решившего пошариться на свалке в поисках чего-то ценного. Или хотя бы съестного.

Код подошёл — металлический ящик разинул пасть перед Уорреном, когда тот, схоронившись в тёмном углу, начал рассматривать попавшие к нему в руки богатства: очки-визоры со встроенным автономным от Системы ИскИном, пояс вертикального взлёта старого армейского образца, гаусс-винтовка с автонаведением, пара термогранат и, конечно, жилет из армированной ткани, наподобие брони у патрульных, но нашпигованный совсем не композитным сплавом для защиты от разрядов.

Надев жилет, надёжно закрепив пояс и гауссовку, Уоррен проверил совместимость ИскИна с управлением цикла: всё работало. Свои постарались на славу. Надетые очки ненавязчиво выводили информацию о скорости, возможной траектории движения. Даже маршрут был загружен: один-единственный, в отрыве от Системы. Другого и не надо.

Наконец Уоррен двинулся в путь, ему предстояла схватка с могущественным врагом — Городом. Или всё же Системой? Город и Система — тождественны? Уоррен не знал ответа на этот вопрос, а думать было уже некогда — все мысли о плане. Сейчас, когда погибли все, кого он любил, в голове царила кристальная до хруста ясность: он должен сделать то, что должен. Сам вызвался, а потому его обязанность — справиться. Теперь у них есть план, в котором, как и в самой Системе, все винтики работали на благо общей цели. Уоррен улыбнулся этому сравнению и даже покачал головой: нет, сопоставлять нельзя. Дело лишь в том, что Систему можно победить, только ей уподобившись. С одним маленьким исключением…

Когда цикл Уоррена оказался на магистрали, он начал набирать скорость: трафик на наземных дорогах сложно было назвать загруженным — пассажирский и грузовой потоки давно перебрались в воздушное пространство Города. Уоррен тоже мог воспользоваться аэрокаром, но цикл был манёвреннее и… внезапнее. А ещё в этом деле должны были помочь свои. Его двухколёсная машина с комфортными подсказками ИскИна неслась в сторону центра Города к своей цели.

Первые патрульные аэрокары повисли у него на хвосте уже минут через десять, потребовали по громкой связи прекратить движение. После преступного игнорирования приказа остановиться синтепластовое дорожное покрытие шоссе в нескольких сантиметрах от бесспицевых колёс цикла разлетелось в клочья — а зря, этот материал смог бы пережить само солнце.

Цикл вихлял, избегая ярких вспышек очередей патрульных, но Уоррен знал, что долго не продержится. Как и планировалось, помогли свои: обе вражеские машины с интервалом секунды в три полыхнули и начали разваливаться на части в воздухе от попадания ракеты.

С тремя следующими справились, атаковав их пушками с высокочастотным излучением, вырубавшим электронику, проекция заднего вида цикла запечатлела их фееричное крушение: одного за другим. Путь шёл только в гору — Уоррен поднимался всё выше, уворачиваясь от редких встречных и попутных машин. Дороги, ведущие к центру Города перекрыты, но маршрут был тщательно просчитан заранее, потому, ловко минуя ограждение, цикл въехал на объездной мост, вновь набирая темп.

Дальше всё шло как по нотам: после виадука Уоррен на максимальной скорости влетел в освещённый голубым тоннель — глубже к центру. Центру Города. Центру Системы. Огни слились перед глазами в одну линию — с включёнными ускорителями цикл уже практически летел над поверхностью. На выходе из каменного коридора был крутой поворот направо, Уоррен знал о нём, а ИскИн просчитал оптимальный момент: пробивая ограждение, цикл устремился вниз, с высоты тридцатого уровня, а его водитель полетел вверх, активировав пояс с двумя миниатюрными турбинами. Управлять им было непривычно, но и тут ИскИн выручал.

Здесь свои уже не могли помочь — слишком близко к центру, слишком высоко. Уоррен проверил винтовку, запустив систему наведения: голубая (все системы любят этот цвет!) голограмма с цифрами, схемами и прицелом аккуратным прямоугольником возникла над целиком, символичным рудиментом у современного оружия. Стрелять много не пришлось — патрульные, имея преимущество в скорости, проигрывали ему в манёвренности. Крошечный на фоне исполинских зданий бунтарь неумолимо держал курс наверх. Аэрокары застревали в этих дебрях — Система не позволяла им действовать слишком опасно, рискуя жизнями мирного населения. Да, голубые направляющие переключались, освобождая воздушные коридоры для стражей правопорядка, но нарушитель был быстрее.

От сумасшедшего слалома между тесно расположенными небоскрёбами, среди туч гражданских атмосферников по точно рассчитанному маршруту у Уоррена вскипала кровь, но вдруг время будто остановилось: тёмный, величественный Город сиял огнями, мирно жил своей жизнью, пока он и ещё несколько сотен изгоев пытались внести свою лепту в общее дело. Дело человечества. Может, всё это ошибка? Есть ещё время остановиться, каких-то двадцать минут, и судьба Города изменится навсегда.

Но услужливая память тут же подкинула образы мамы перед смертью, бледной и измученной; Райли, с которой он так и не успел попрощаться, улыбавшейся, по обыкновению, о чём-то своём. Не может быть, чтобы они ошибались. Последний образ, который Уоррен захотел сохранить навсегда, — образ Города. Он не равен Системе, нет, он другой, он всё ещё полон жизни, именно поэтому за него стоит бороться.

Конечной точкой маршрута был живописный оазис на крыше здания. Уоррен впервые в жизни увидел настоящую живую зелень не на голограммах. Эффектно подсвеченные экзотические деревья и кусты произрастали на вершине города, между ними были устроены многочисленные зоны отдыха, журчали небольшие ручьи, перетекая в водопады. Среди всего этого великолепия степенно гуляли люди: красивые, никуда не спешившие, довольные жизнью.

Не было времени — отстегнув пояс, Уоррен кинулся в заросли, стараясь затеряться. Патрульные приземляться не собирались — не стоит беспокоить серьёзную публику, отрывать их от дела. А значит, у него в запасе ещё несколько минут, чтобы воплотить в жизнь задуманное.

Следующий пункт плана: к лифтам — тут ИскИн был бесполезен, потому визоры после тихого всплеска начали погружаться в чистейшую воду рукотворного водоёма, сразу вызвав интерес обитавших там рыб, серебристая чешуя которых блестела в искусственном свете оазиса.

Уоррен, добравшись до лифтовой галереи, остался в тени деревьев и кустов — подходить самому бесполезно, нет доступа и коммуникатора, даже двери не откроются, а шанс быть пойманным слишком велик. Так что он ждал пассажиров, любых, всё равно поедут вниз. Первыми к лифтам подошли двое: женщина, молодая, красивая, в облегающем платье, и седой мужчина в дорогом костюме, по-собственнически обхвативший спутницу за талию.

Медлить было нельзя — Уоррен выбежал из своего укрытия и ловко протиснулся в щель закрывавшихся дверей, тут же встретившись с неудоумёнными глазами седовласого, который поджал губы, словно колеблясь, высказывать ли возражения вслух или нет. Женщина, окинув Уоррена презрительно-оценивающим взглядом, отвернулась. Впрочем, сомнения длились недолго — мужчина выбрал на консоли «317», а потом прервал напряжённое молчание:

— Молодой человек, вас на выходе встретит охрана.

Отвечать ничего не хотелось, Уоррен только скривился и внутренне посетовал, что они спускаются всего лишь на триста семнадцатый этаж, двухсот восьмидесятый — это было бы идеально. Но на эту часть плана он повлиять не мог: берите что дают, — следующий! Собственно, от замысла и осталось всего ничего — в душе у Уоррена поднималось ликование, подпитываемое эйфорией предчувствия победы. Пусть он и не увидит её своими глазами, но теперь, когда цель так близка, в гибель Системы верилось как никогда ранее.

Дождавшись люминесцирующего числа «320», Уоррен активировал взрыватель, одномоментно высвобождая кинетическую энергию, способную своей мощью уничтожить несколько десятков уровней. До двести восьмидесятого — точно достанет.

Перед смертью Уоррен искренне верил: за полчаса, что он предоставил своим до запуска резервных мощностей, они успеют воплотить свою часть их плана, и Система непременно падёт.

3. Молчание

Осень наседала на природу, разбрызгивая свои тёплые краски то тут, то там: пожухла трава, заалели осины и клёны, даже серое небо, казалось, имело желтоватый оттенок — будто в нём отражался по-осеннему нарядный лес.

Мы бесцельно шли с ним по пыльной колее, созданной редкими автомобилями, способными проехать по этой холмистой и практически необжитой местности. Молчали. Иногда кажется, что это страшно, когда двое молчат: или всё было сказано, или уже не будет сказано никогда. Но сейчас тишина была такой правильной и нужной, что ни я, ни Андрей не были в силах её прервать.

Добравшись до небольшого озерца, которое уже к концу лета иссыхало вполовину и походило на болото — в основном за счёт зарослей камышей на илистом берегу и мутной, покрытой зелёной плёнкой воды, мы бросили свою поклажу прямо на сухую траву. Дождей уже не было больше недели, что само по себе удивительно для этого времени года.

Андрей начал отламывать ветки у поваленных берёз — то ли ветер постарался, то ли народ из деревни решил нарубить втихую себе дров на зиму, да им не дали завершить задуманное. Сейчас же лесхозяйство следит, штрафует…

— Марин, хочу костёр развести, — решил прервать молчание он.

Ничего не сказала — меня вполне устраивал и треск высохших сучков: последние четыре года молчим, когда нам доводится встретиться. Практически столько же, сколько прошло со дня свадьбы Андрея, на которую я была приглашена как подруга детства. Но не пошла.

Вместо ответа я нашла несколько камней на берегу водоёма и подтащила по одному поближе к нашим рюкзакам, устраивая импровизированное кострище. Пришлось частично вытоптать, частично вырвать безжизненную траву, чтобы огонь не перекинулся на неё и не устроил лесной пожар — стояла слишком тёплая для осени погода, и казалось, что трава и сухостои готовы воспламениться от малейшей искры.

Продолжая собирать хворост, Андрей приносил его в обозначенное мной место, а потом, когда наш будущий костёр был почти готов, организовал небольшую горку из сучков в паре шагов — чтобы подбрасывать, как прогорит. Наконец он поджёг случайно найденную бумажку (не мы одни любители погулять в лесу за дачами) зажигалкой и поместил в глубь причудливо сложенных веток. Огонь радостно занялся, жадно облизывая тонкие прутики.

Вечерело: жаркое солнце светило весь день, но стоило ему приблизиться к горизонту, как от земли начинал исходить лёгкий холодок. Осень всё-таки, не лето. Я запахнула посильнее полы растянутого дачного кардигана и подтянула колени к себе — мы оба сидели на стволе дерева, как на скамье. От костра исходили приятный жар и до боли приятный запах дыма. Аромат осени для меня. Аромат тихой безнадёги.

— Как мама? — спросил меня он, не отрываясь следя за языками пламени.

— Как обычно, — шмыгнула носом я, скорее чтобы создать хоть какую-то видимость эмоций. — А у тебя как родители?

— Тоже хорошо.

— А жена? — это был стандартный набор вопросов: ни их состав, ни последовательность не претерпели изменений за четыре года.

— Хорошо, — сухо ответил он, и я заметила лёгкий импульс, задевший мышцы его спины — Андрей повернулся ко мне и спросил: — Марин, я совсем забыл! Бутерброды с собой взял. Будешь? — он протянул руку к своему ранцу.

Хотелось отказаться, но я кивнула — вспомнила, что мне с собой для поездки на дачу передала сердобольная мама: «Вдруг Андрея встретишь, потом выпьешь и полегчает». Я поднялась на ноги и, обойдя кострище, расстегнула молнию своего рюкзака, извлекая оттуда небольшую бутылочку с мутноватым содержимым — кажется, до этого в ней был сироп шиповника.

— Настойка из морошки. Мама передала. Будешь? — я, немного жмурясь от дыма, вопросительно глянула на него, уже догадываясь об ответе.

— Не, Марин, я ж за рулём, — отрицательно покачал головой Андрей.

— А я — буду, — снова плюхнулась на остов берёзы, поставив настойку между ног.

Он протянул мне бутерброд — неряшливо нарезанные колбаса и огурец на толстом ломте хлеба — я поместила его себе на колено и вновь взяла бутылку.

— За нас! — моя бравада в свете двухчасового молчания до этого казалась абсурдной, но после того, как обжигающая сладковатая жидкость попала в пищевод, мне это стало безразлично.

— За нас… — эхом ответил Андрей.

Пить, конечно, я не привыкла. Более того, мама настаивала ягоду не на водке, как все нормальные люди, а на спирту, потому алкоголь резко шибанул мне в голову. Стало легко и тяжело одновременно — от нахлынувших воспоминаний о нашем с Андреем детстве, юности. Стало горько от того, что я так и не сумела прервать тишину, втайне надеясь, что он поймет, придёт, сам признается… Но нет, он встретил другую. Я всё равно искала встреч — всё так же молчала, просто наслаждаясь тем, что он рядом. А потом неделю боролась: сначала со слезами, а потом — с апатией. Сколько можно вот так молчать? Хотя… Есть ли смысл говорить? Сейчас.

— А были ли «мы», Андрей? — я опёрлась правой рукой на ствол и повернулась к нему.

— Были… Были бы… Одно твоё слово — и были бы.

— Что же ты молчал?! — практически выкрикнула я — в пустынном лесу мне почудилось эхо.

— Думал, что тебе всё равно, — Андрей поднял на меня глаза, в которых отражались языки огня.

— Мне не всё равно, — ответила я, вглядываясь в его лицо — сумерки наступали.

— Поздно, — он опустил голову, — Катя беременна. Я не смогу уйти.

Смаргивая слёзы, я вновь повернулась к костру — ветки уже догорали, превращаясь в чёрную золу и угли. Но ни я, ни Андрей не стали подкидывать новых. Так и сидели молча, разглядывая, как медленно и неотвратимо умирает пламя.

Потом, практически потемну, мы возвращались по тихому и сумрачному лесу на дачи — каждый на свою. Чтобы уже точно не встречаться и, не дай бог, не сказать друг другу большего. Слова, как и молчание, должны иметь своё время.

4. Ребёнок

На Эпсилоне-306 шёл холодный дождь — тротуары и дороги парили от разницы температур, однако привычные к переменчивой погоде разномастные местные жители, казалось, не обращали на него никакого внимания.

Вычленить гостей планеты из толпы прохожих было легко: им осадки причиняли явный дискомфорт. Вот и нерайцы посреди пешеходной в это время суток авеню, счастливыми не выглядели: одежда промокла насквозь, а в обуви хлюпала вода, так что Эм снял берцы и закинул их в рюкзак, предпочтя идти босиком. Кью его примеру следовать не стала, но накинула на плечи прозрачный дождевик. Не то чтобы он защищал от всепроникающей влаги — в нём она чувствовала себя не такой обнажённой.

Это на родной планете можно было ходить без одежды, надевая только амуницию, здесь же её облик заставлял зевак нет-нет, да и обернуться: мало того, что киборг славящейся своими боевыми навыками расы, так ещё и с голой грудью расхаживает.

— Сорок седьмой блок, четвёртый уровень, немного осталось, — негромко подбодрила она Эма, который скрыл свои эмоции встроенным в шею забралом.

Его модификация была менее антропоморфной, но Кью знала, что именно сейчас лучше мужа успокоить — вдруг передумает и пойдёт на попятную. А ведь они были всего в сотне шагов и в четырёх уровнях от мечты!

Клиника доктора Айриса внутри мало напоминала происходящее на улицах Эпсилона-306: сразу видно, что здесь медицинское учреждение. Оставляя мокрые следы на полу приёмной, Эм и Кью проследовали в кабинет. Влага не могла навредить их киборгинизированным телам, но оба давно установили сенсоры на особо чувствительным режим, изменив алгоритм восприятия: синхронно поёжились, будто действительно замёрзли. Вооружение оставили в камере хранения — это для нерайцев оно являлось необходимым атрибутом, людей же многочисленные пушки и мечи пугали.

— Мистер и миссис… — седовласый мужчина нахмурился, глядя на голограмму с данными новых пациентов, придумать общечеловеческое вежливое обращение для девятизначного буквенно-цифрового кода, заменявшего им имена, не выходило.

— Зовите нас просто Эм и Кью, — синтекожа в районе губ Кью натянулась, изображая улыбку согласно всенерайской классификации эмоций.

— Простите великодушно, — натянуто заулыбался в ответ эскулап, — господин Эм и госпожа Кью.

— Ничего страшного, — заверила его Кью. — Вы же изучили нашу заявку, доктор?

— Конечно, — тот учтиво склонил голову и в нерешительности продолжил: — Но я изучил также особенности вашей расы, и у меня возникло несколько вопросов. Перед тем, как мы приступим, я хотел бы уточнить некоторые моменты.

— Что именно вас интересует? — Кью положила ладонь поверх приводов локтевого сустава Эма, который не снял броню с нижней части лица, лишь визоры съехали вверх, открыв взору доктора люминесцирующие, как и у жены, глаза.

— Насколько мне удалось выяснить, сто пятьдесят стандартных лет назад цивилизация Нерайя перешла к воспроизводству новых членов общества на фабриках воссоздания.

— Всё верно, — кивнула Кью и увеличила усилие сжатия механических пальцев — Эм начинал нервничать.

— Тогда мне не совсем понятно, почему вы обратились в нашу клинику, а не на подобную фабрику, — напряжение росло, но два меча за спиной Кью его бы усугубили.

— Что тут непонятного? — динамик Эма затрещал басами — настолько он был взвинчен.

— Тише, дорогой, — Кью незаметным движением добралась до тумблера голосового модуля и обратилась к доктору: — Новые нерайцы появляются как результат рандомного сочетания качеств согласно закреплённому законодательством алгоритму. Просто ещё один киборг. Понимаете? С помощью вас и вашей клиники мы бы хотели обойти это правило и воссоздать особь, являющуюся комбинацией нашего наследственного кода. Проще говоря...

— Ребёнка. Настоящего, — Эм сказал тихо — Кью снизила громкость, — но доктор Айрис прекрасно его расслышал и в оторопении сидел под взглядом двух пар оснащённых диодами сенсоров, которые светились голубым и искренней надеждой.

5. Унион

— Рид, тебя Сандерс вызывает, — походя бросил Томпсон.

Капитан Тайлер Рид после возвращения из длительного патрульного рейда хотел видеть полковника Сандерса в самую последнюю очередь, но кто же рискнёт игнорировать руководство?

Служба на базе Альянса с кодовым названием NES-114 не была сложной, хотя и не являлась пределом его мечтаний: звание капитана, командовавшего фрегатом «Дозорный» с дюжиной человек экипажа, регулярное патрулирование рубежей квадранта и хорошая оплата. Впрочем, Тайлер никогда и не был карьеристом, предпочитал баланс между прилагаемыми усилиями и получаемым результатом, то есть рвать зад и рисковать собой ради мифических благ и процветания Альянса не собирался, просто отлично делал свою работу, чётко выполняя приказы и соблюдая инструкции. За это его и ценили — все, начиная с подчинённых и заканчивая руководством.

Хотя сам Тайлер не считал исполнительность своим лучшим качеством — при выполнении тех или иных распоряжений он часто руководствовался чутьём. Иногда действовал на упреждение, предугадывая развитие событий, иногда интуитивно ничего не предпринимал до последнего, и, о чудо, приходила отмена приказа. Так было и во время обучения в Военной академии, где Тайлер, не напрягаясь, числился в десятке лучших кадетов выпуска, просто чувствовал, где стоит приложить усилия, а где — можно спустить всё на тормозах. В глазах остальных это выглядело форменным издевательством — разгильдяй держался в первом ряду, не прилагая особых усилий. Тайлеру на зависть было плевать, не стремился к лидерству, если честно, не было у него и желания уесть однокурсников. Да и колкости его не задевали, всегда выходил сухим из воды, несмотря на неоднократные провокации.

Полковник находился в своём кабинете, как всегда, гладко выбрит и в безупречно сидящей форме. Тайлер с этим не заморачивался — ходил с разрешённой Уставом трёхдневной щетиной, а форма на его коренастой фигуре никогда не смотрелась идеально. Увы, со склонностью к полноте приходилось бороться регулярными физическими упражнениями на тренажёрах, а во время рейдов он занимался по специально разработанному комплексу, ежедневно используя небольшой спортивный зал «Дозорного». Не хотел в тридцать с хвостиком обзавестись лишним весом. Делал это прежде всего для себя, не ради внимания со стороны потенциальных сексуальных партнёров — с военными, тем более с подчинёнными, крутить шашни не хотел, а гражданских на базе не было.

— Рид, ознакомься, — без приветствий начал полковник.

Над столом развернулась голограмма приказа о переводе всего экипажа «Дозорного» на базу EXW-100, который Тайлер пытался бегло прочесть под нетерпеливым взглядом руководства.

— Есть вопросы?

— Есть, — кивнул Тайлер, при принятии важных решений не боявшийся добыть максимум информации. — Ни разу не слышал о существовании базы в квадранте EXW, сэр.

— Доступ к информации о ней имеет ограниченный круг лиц, — Сандерс, прищурившись, ожидал следующего вопроса.

— Какова специфика этой базы? — продолжил Тайлер.

— Эти сведения, Рид, ты получишь после подписания всех необходимых соглашений о конфиденциальности.

— Мне нужно объявить своим людям, что их переводят на секретную базу? — Вопрос был скорее риторическим, Тайлер вздохнул, взял себя в руки, и спросил уже конкретно: — В приказе перечислены только члены экипажа, но нет упоминания фрегата. Это ошибка, сэр?

— Нет, — натянуто улыбнулся полковник. — Экипаж «Дозорного» на основании заочных тестов был признан эффективным и переводится в полном составе на корабль нового образца. Подробности вы узнаете уже на месте, даже мне не сообщили ничего конкретного. Не пойми меня неправильно, Рид, я ценю тебя как отличного командира, поэтому без сомнений дал тебе и твоим ребятам отличные рекомендации, но, как понимаю, вариантов для отказа у вас нет. Ясно, капитан?

— Предельно, сэр, — сдержав эмоции, ответил Тайлер.

— Вот и отлично, Рид. Сообщай команде. У вас неделя, чтобы сдать фрегат.

Вот так служишь, никого не трогаешь, а потом приходится круто менять свою жизнь, соглашаясь на непонятно что. Тайлера, как и многих, всегда пугала неизвестность, но в данном случае неприятным зуммером подзуживала и интуиция, которая всегда была его верным советчиком. Значит, новое место службы не сулило ничего хорошего, однако Тайлер за чёртову дюжину лет службы прекрасно уяснил, что выбора ни у него, ни у его людей нет.

Объявление он решил приурочить к ужину, дав возможность ребятам ощутить все прелести отступившего после рейда напряжения. В этот раз всё прошло спокойно, но никто не мог заранее сказать, какая опасность ждёт их во время патрулирования. Нечасто, может, раз в полгода, из рейда не возвращались корабли. Причём, как это ни печально было сознавать, самую большую опасность представляли совсем не ксеносы на диковинных кораблях, а люди — пираты, контрабандисты, работорговцы и прочие криминальные элементы.

Бывало, «Дозорный» на полной мощности маршевых двигателей удирал от преследователей до ближайшей точки перехода, не имея достаточной огневой мощи, чтобы противостоять кораблю тяжёлого класса, на котором работорговцы перевозили живой товар. Встречались и организованные стайки пиратов на малых кораблях, но из-за их многочисленности фрегату Альянса лучше было с достоинством скрыться с поля боя, чем рисковать. Да, Тайлер всегда взвешивал все за и против перед принятием значимого решения, даже если со стороны казалось, что он отдаёт приказы с ходу. Или, может, даже наобум.

Тайлер никогда не был сторонником жёсткой субординации и с командой общался немного по-панибратски, интересовался личным, если таковое, конечно, имелось — у военных частенько не было семьи, просто было некогда. Сложно вписать в промежутки между рейдами привычную для обывателей жизнь. Максимум, что удавалось самому Тайлеру — слетать на ближайшую гражданскую колонию и воспользоваться услугами борделя. Случайные связи за несколько лет обрыдли: мало того что с человеком нормально не пообщаться, так ещё и секс мог оказаться отвратным. А квалифицированные шлюхи умели слушать, умели задавать нужные вопросы. И, конечно, качественно отрабатывали потраченные на них деньги.

Не все члены команды «Дозорного» вели подобный образ жизни. Тайлер был уверен, что Харди, старпом, из-за перевода расстроится — он с женой как раз планировал купить жильё на ближайшей к NES-114 обитаемой планете, чтобы осесть. Не выйдет. Как и связисту Кэвиндиш и навигатору Холлу придётся отложить свои планы о свадьбе, пока не прояснится с новым местом службы и новым кораблём.

Когда все собрались в столовой на ужин, Тайлер, завладев их вниманием, рассказал известную ему информацию о переводе.

— EXW-100 — это не где унионы строят? — уточнил старший сменный пилот Уилсон.

— Что это за хрень? — первым спросил хмурый после услышанного Харди.

— Да я сам толком не знаю, просто сплетни, — пожал плечами тот. — Какие-то супертехнологии на замену линкорам.

— А мы-то при чём? — Кэвендиш тоже была расстроена новостями.

— У нас будет новый корабль, — пояснил Тайлер, — но сомневаюсь, что он по классу будет равен линкору.

Все приняли весомость такого аргумента — как ни крути, команда фрегата справиться с управлением огромным кораблём не сможет, а если бы руководству нужен был экипаж для аналога линкора — униона, — они бы вели набор среди тех военных, кто имеет опыт работы на кораблях тяжёлого класса. Значит, Тайлера и его людей ждёт небольшая военная единица, пусть, возможно, и созданная по какой-то новой технологии.

На этой мысли Тайлер успокоился и приказал своему чутью помалкивать, всё равно за неделю никаких новых сведений получить не удастся. Сандерс заявил, что подписание всех необходимых документов будет происходить уже на EXW-100, куда весь экипаж «Дозорного» отправят пассажирским транспортом Альянса.

Прощаться с фрегатом было нелегко — Тайлер не мог судить за всю команду, но сам прикипел душой к этой жестяной посудине, как иногда её в сердцах называл, в частности, когда «Дозорному» не хватало скорости или энергии для атаки. Угловатые формы, утилитарные внешность и внутренность, не самое совершенное вооружение — вроде ничего особенного, но Тайлер напоследок прошёл по всем его отсекам, включая машинное отделение и даже склад, хотел запомнить первый корабль, на котором стал капитаном. Не просто звание получил — научился быть командиром и принимать решения, неся ответственность и за вверенный ему фрегат, и за десяток с лишним людей.

— Кэп, ты в курсе, что в квадранте EXW борделей нет? — спросил весельчак Холл, когда все расселись по своим местам в лайнере.

— Зачем бордель, когда у меня есть команда! — двусмысленно пошутил Тайлер.

На самом деле, он решился бы на секс с сослуживцем только в одном случае — если бы планировал нечто большее, чем просто разовый перепих. Но несмотря на тёплые отношения со своими людьми, никто из них не вызывал желания начать отношения. И вообще, Тайлер — большой мальчик, найдёт, как решить эту проблему, сейчас в голове крутились совсем другие мысли — о новом корабле.

Как всем ни хотелось, но станцию EXW-100 с борта транспорта увидеть не удалось — иллюминаторы были наглухо задраены. Ввиду созданного ореола секретности вокруг нового места службы уверенность Тайлера таяла, скребли её паучьи лапки тревоги. Нет, он никогда не был паникёром, просто грёбаная неизвестность лишала возможности просчитать действия наперёд. Распоряжение перед вылетом сдать все личные средства связи тоже не добавило спокойствия ни ему, ни команде.

У ворот шлюза их встречал мужчина лет пятидесяти в одежде, по крою напоминавшей медицинскую форму Альянса.

— Доктор Хамсфри, — представился он. — Пройдёмте в обзорный зал. Через час прибывает команда девятого модуля, тогда и начнём.

Хамсфри проводил их в помещение, по иронии, в данный момент обзорным залом не являющееся — прозрачная стена, что должна была, по идее, открывать вид на саму станцию и планету, на орбите которой она находилась, была закрыта белым матовым экраном. В самом зале было расставлено несколько десятков стульев, а на входе девушка в форме с капральскими нашивками выдала всем батончики и воду для перекуса.

— Всё чудесатее и чудесатее, — мрачно произнесла Кэвендиш, остальные были с ней полностью согласны.

Наконец в зале оказались ещё двенадцать человек — «команда девятого модуля», как выразился доктор Хамсфри, который зашёл следом, дождался, когда все рассядутся по местам, и включил голопроектор.

— Не побоюсь этих слов, — начал доктор приветственную речь, — но в данный момент мы все находимся на пороге новой эры в эволюции военных кораблей. Я бы даже сказал, революции, поскольку новейшая технология в корне меняет все наши представления о военной мощи.

После пафосно-воодушевлённой вводной части он уступил место диктору презентации, который не без гордости в голосе описывал принципиально новый корабль под названием, которое Тайлер и его команда уже слышали — унион. Точнее, это был и не корабль в привычном понимании этого слова вовсе, а соединённые нейронными связями десять модулей, которые являлись самостоятельными боевыми единицами. Приятный баритон рассказывал, что тяжёлые линкоры требуют огромных ресурсов, энергетических и человеческих, и без серьёзной военной угрозы, по сути, простаивают. Именно поэтому военные и инженеры объединились и создали унион — многофункциональную машину, что могла выполнять и задачи корабля тяжёлого класса, и успешно заменять средние и малые патрульные суда своими модулями.

Эффектная голограмма униона, соединённого светящимся синим ядром, действительно поражала воображение. Сами модули по форме и цвету напоминали чёрных застывших в прыжке над водой хищных рыб. За счёт этого унион выглядел довольно гармонично, хотя Тайлер скорее бы сказал, что тот больше напоминает комету, а не линкор.

Команда жадно поглощала всю информацию, как и прибывшие позже военные. Завеса тайны приподнималась — вероятно, Тайлер будет командовать одним из таких модулей.

— Итак, вы готовы? — задал риторический вопрос Хамсфри, и экран, закрывавший до этого обзорную панель, вмиг растаял.

Верфь. Станция EXW-100 — это орбитальная верфь, и в данный момент все присутствующие в зале увидели покоящиеся на стапелях модули. Ровно десять. Перед ними предстали составные части униона, без голубого света энергетического ядра выглядевшие чересчур зловеще.

В зал с видом победителя вошёл статный седовласый мужчина в форме Альянса.

— Передаю слово полковнику Шеридану, — с кивком головы произнёс доктор.

— «Модуль-А08» — капитан Рид, «Модуль-А09» — капитан Маркес, — торжественно объявил полковник, — вам выпала великая честь стать командирами модулей первого униона в истории!

Тайлер, конечно, встал и с готовностью отдал честь в соответствии с Уставом Альянса, но восторга по этому поводу не испытывал. Теперь чутьё активизировалось в полную силу, хотя перспектива службы на модуле его ничем не пугала. Правда, это было однозначно сложнее, чем на стандартном фрегате — согласовать действия ста двадцати человек. На линкоре экипаж состоял почти из двухсот, но они были цельным коллективом и служили на одном корабле. Как это будет обстоять на унионе, Тайлеру было пока непонятно.

После презентации всех новоприбывших проводили в казарму, где жили по четверо, только командирам модулей полагалась отдельная каюта, крошечная, но со своим санузлом. Привычные условия орбитальных станций, Тайлер знал, что выбирать не приходится.

— Рид? — Голос показался смутно знакомым, причём воспоминания всколыхнулись крайне противоречивые — интонация сразу же вызвала отторжение на клеточном уровне, а вот тембр был приятным.

— Петерсон, — Тайлер повернулся на звук и нацепил дежурную улыбку, глядя на бывшего однокурсника.

— Неужели не нашлось кого-то получше?.. — скривил идеальной формы губы Андреас Петерсон, стоявший перед ним в форме с майорскими нашивками, и тут же спросил: — Какой модуль — восьмой или девятый?

— Восьмой, — ухмыляясь, вскинул голову Тайлер, стараясь не подавать виду, что разница в росте на полголовы его напрягает. — А ты, смотрю, как обычно, времени не теряешь. Уже майор. — Петерсон зло сверкнул близко посаженными голубыми глазами. — На каком ты модуле?

— Первом, — с превосходством отчеканил Петерсон. — Он является носителем энергетического ядра.

— Ну круто, — присвистнул Тайлер, увидев за его спиной направляющегося к ним Шеридана.

— А, Петерсон, Рид, — уже без официоза произнёс полковник, — вы же учились вместе, смотрел ваши дела, оба в числе лучших кадетов выпуска. Думаю, проблем со взаимодействием у вас не будет.

Шеридан похлопал по плечу Тайлера, кивнул Петерсону и отправился восвояси. Петерсон нервным жестом поправил идеально лежавшую чёлку коротко стриженных светлых волос, развернулся на каблуках и тоже удалился, оставив Тайлеру не самое приятное послевкусие от встречи через столько лет.

Андреас Петерсон, пожалуй, был в числе главных недоброжелателей Тайлера в академии и по совместительству являлся лучшим выпускником. Он вообще всегда и во всём старался быть первым. Любой ценой. Не только с Тайлером, но и с другими курсантами дружбы не водил, зато активно общался с преподавателями и инструкторами, иногда чересчур заискивающе. Кадеты его не любили. А Петерсон за успехи без видимых напрягов невзлюбил Тайлера, вероятно, остро ощущая вселенскую несправедливость по этому поводу. Никаких пакостей, конечно, не делал, но за три года учёбы ни разу добрым словом не перекинулся, сохраняя на своём красивом лице брезгливо-надменную мину. Тайлер, видя Петерсона, всегда поражался, насколько внешность не соответствует характеру — будь у него такая же, наверное, никогда б не тратился на услуги шлюх. Интересно, как с этим сейчас обстоит дело у Петерсона? В академии ходили слухи не самого приятного содержания, но Тайлер лишней информацией голову себе никогда не загружал, вот если бы точно знал — другое дело…

На следующий день после завтрака в общем зале, проходившего по строгому графику, полковник вместе с доктором ознакомили новеньких с их кораблями. Насколько Тайлер понял, экипаж для десятого модуля ещё не был найден, потому полноценных учений униона не проводилось, каждый модуль тренировался сам по себе.

На знакомство с его системой управления и распределение функций ушло три дня, несмотря на то, что создатели старались максимально сохранить близкую кораблям старого образца эргономику.

Ко внутреннему убранству модуля первое время было сложно привыкнуть — всё матово-чёрное, как и снаружи, с голубой подсветкой в виде линий на стенах. Минимализм, но не аскетизм, как у обычных кораблей Альянса, на которых служил Тайлер. Возможно, следующий унион будет сделан с тотальной экономией, но сейчас вся команда с восхищением разглядывала эффектно отделанную кают-компанию, совмещённую со столовой, пищевой комбайн последней модели и небольшие, но очень комфортные индивидуальные каюты.

А вот компоновка рубки удивила — Тайлер привык находиться среди своих людей, в гуще событий, а здесь место капитана было расположено в центре круга перед огромной панелью. Обуславливалось это тем, что на капитана была возложена функция управления нейронной сетью модуля, с помощью которой формировалась прочная связь между составными частями униона. Никто из команды не должен был ему мешать — потому их консоли находились за кругом, в трёх метрах.

Пока последний модуль не был укомплектован экипажем, Тайлер изучал свои новые функции в теории. Нейронная связь через ядро казалась ему чем-то фантастическим, ведь она отвечала и за согласованные действия всех кораблей, и за силовое поле, защищающее унион в целом от внешних ударов, и за ударную мощь новейшего оружия, которое до сих пор не имело аналогов.

Жить продолжали на станции, хотя условия компактного жилого отсека кораблей были лучше, просто руководство не разрешало запускать их систему жизнеобеспечения в полную силу до прибытия команды десятого модуля.

Всё это время Тайлер периодически пересекался с Петерсоном, который, как и в академии, сразу нашёл подход и к полковнику, и к доктору и со стороны выглядел их лучшим другом. Команда первого модуля на удивление казалась сработавшейся, хоть и лишённой нотки дружеского отношения и сплочённости, которую так ценили Тайлер и его подчинённые. Но Петерсон однозначно был звездой: разговаривал с экипажами других модулей так, будто лично приложил свои тонкие длинные пальцы к созданию униона.

Тайлер по привычке смотрел на это с усмешкой — осознание, что на «Дозорном», в общем-то, служилось лучше, было сильнее положительных эмоций от сопричастности к истории. Он всегда был прагматичным, а острое чувство конкуренции ему, наоборот, было чуждо. Пусть Петерсон дальше рвёт свой поджарый зад в надежде выслужиться и стать лучшим, Тайлер же будет выполнять приказы «от и до» и опять прослывёт отличным исполнителем. Тем более что выделяться на фоне девяти модулей нет никакого практического смысла, они все должны работать в унисон.

Первую неделю обкатывали полёты в режиме симуляции — каждая смена сдавала норматив отдельно, а Тайлер присутствовал в рубке постоянно, так что к концу дня еле волочил ноги до каюты.

— Как успехи, Рид? — в коридоре его подкараулил полковник Шеридан.

— Завтра последний этап симулятора, и будем готовы к выходу в первый полёт, сэр, — улыбаясь через силу, ответил Тайлер.

— Ну хорошо, хорошо… — задумчиво произнёс тот. — Утром прибывает экипаж для последнего модуля, так что много времени у вас не будет…

— Много времени для чего, сэр? — интуиция Тайлера, напав на след, резко подобралась.

— Для тренировок, — пояснил полковник. — Генерал Харрисон торопит события, конечно. Но в условиях угрозы Альянсу я с ним солидарен.

— Угрозы? — поднял брови Тайлер.

— Не могу говорить пока, Рид, но на унион возлагают очень большие надежды.

Полковник с важным видом проследовал к жилому блоку руководства. А Тайлер, после душа окончательно растеряв остатки сонливости, лежал на узкой кровати и смотрел в потолок, думая, что чутьё и в этот раз его не обмануло. Что на этот раз угрожает Альянсу: враждебные ксеносы или жители дальних квадрантов, объединившиеся с целью сепарации, как это было почти двадцать лет назад? Отец Тайлера погиб тогда, а мать, так и не оправившись после его смерти, начала заглушать горечь утраты алкоголем. Выбор профессии для юного Тайлера казался очевидным — пошёл прямиком в Военную академию: продолжить дело отца, может, даже отомстить. А вот убитая горем и виски мать не оценила выбора сына и на следующий день после того, как Тайлер сообщил ей новость о зачислении, проглотила смертоносный коктейль из назначенных доктором транквилизаторов и выпивки. Её поступок, впрочем, решения Тайлера не изменил — теперь уже точно терять было некого и нечего, хотя иногда казалось, что это он виноват в нервном срыве и самоубийстве матери. Но Тайлер, собравшись с мыслями, решил, что потерял родителей из-за войны. Именно новой войны он боялся больше всего — не мелкого конфликта с повстанцами, не стычек с многочисленными пиратами, а масштабного конфликта, который окажет влияние на жизни и судьбы миллионов людей.

Иногда Тайлеру казалось, что он действительно ошибся с выбором профессии и нужно было отсиживаться где-нибудь глубоко в тылу, но природу не обманешь — его, как и отца, манили просторы космоса. Можно, конечно, было работать пилотом на грузовом или пассажирском транспорте, но это ещё хуже — оказаться беззащитным перед внезапной угрозой в виде пиратов или сбрендивших ксеносов.

Мысли почему-то затронули Петерсона: интересно, майор понимает, что из-за своих стараний стать лучшим, он просто погибнет героем? Одно дело выслуживаться ради отличных оценок, а вот биться ради места на передовой — другое. Что-то опять не вязалось в его образе, казалось нелогичным и странным. Может, Петерсон подменяет что-то своей целеустремлённостью? У него в академии не было друзей, да и со своей командой чисто деловые отношения, напрочь лишённые симпатий. Впрочем, Тайлер не нанимался психологом к старшему по званию офицеру, хотя, несмотря на все выверты Петерсона, относиться к нему враждебно не получалось. Тайлер вообще был отходчивым и поведение любого человека из своего окружения пытался объяснить с позиции логики. С Петерсоном вот не всегда выходило.

Первый тренировочный полёт восьмого модуля проходил по заданной траектории вокруг планеты, на орбите которой находилась верфь, — с таким команда Тайлера справилась бы и с закрытыми глазами. После завершения задания Уилсон подал запрос на стыковку со станцией, но удовлетворённый результатами полковник мгновенно выдал следующее.

Тайлер, изучая распоряжение Шеридана на голоэкране своей консоли, краем глаза заметил на главной панели, как от станции отделяется один из модулей. Новое тренировочное задание вновь было индивидуальным, так что восьмой модуль после расчёта Холлом траектории отправился по контрольным точкам, виртуально расположенным в космосе.

— М-1 вызывает М-8, — заработала внешняя связь, а на радаре ближнего действия показался ещё один модуль. — Построение на отработку манёвров в связке.

— Ответ отрицательный, — ответил Тайлер. — До особых распоряжений М-8 подчиняется приказам полковника Шеридана.

— М-8, выполняйте, — подключился тот к разговору.

Желания насолить Петерсону не было, просто Тайлера всегда раздражали эти подобострастные проявления инициативы, вот и поставил ретивого командира первого модуля на место.

Впрочем, что касалось квалификации Петерсона, никаких претензий у Тайлера не возникало — тот знал своё дело, так что следующие два часа прошли очень продуктивно.

В коридоре доков Тайлер встретился с Петерсоном, который смерил его уничижительным взглядом и, слегка толкнув плечом, прошёл мимо. Раньше таких вольностей тот себе не позволял, агрессия не была свойственна Петерсону. В академии всё ограничивалось колкостями, кривыми усмешками и закатыванием глаз.

Следующие дни были заняты полётами — теперь полковник одновременно выводил девять модулей для тренировки боевого строя. Петерсон ими командовал умело, а Тайлеру и остальным капитанам приходилось привыкать к нетипичной для космических кораблей расстановке на небольшом расстоянии друг от друга.

К моменту, когда десятый модуль был готов к ним присоединиться, команды других частей униона уже чувствовали своеобразное единение — познакомились поближе, переговаривались при пересечении в столовой, обсуждали результаты вылета. Правда, лёд в общении с Петерсоном по-прежнему сохранялся — когда он входил в столовую, его непосредственные подчинённые невольно замолкали, будто стеснялись при нём обсуждать личное. Его холодная сосредоточенность наводила Тайлера на мысль, что Петерсон знает о таинственной угрозе больше остальных.

Тайлер сразу понял, что первый учебный полёт униона он вряд ли когда-нибудь забудет — не знал, какому инженеру или учёному пришла светлая мысль объединить корабли, и не мог на пальцах объяснить, за счёт чего формировалось энергетическое ядро, но был потрясён до глубины души мощью, сгенерированной модулями для совместного удара. Главное орудие униона разносило в пыль мелкие астероиды, взятые в качестве тренировочных целей, причём имело возможность делать это при движении на максимальной скорости. Единое силовое поле обволакивало все десять модулей, надёжно защищая от обломков и космического мусора, а появившийся на верфи по случаю учений фрегат помог продемонстрировать, что оно способно выдержать удар ракет средней дальности.

Свобода и лёгкость взаимодействия, а также интуитивное управление нейронной сетью вызывали чувство эйфории, столь редкое для спокойного и рассудочного Тайлера. Сам того не понимая, он шагал по коридорам станции, по-дебильному улыбаясь, и делился восторгами с остальными. Пожалуй, это напоминало секс — Тайлер только сейчас, после успешного полёта, вспомнил, что на фоне непрерывных тренировок эта грань его жизни оказалась полностью забытой.

Шедший следом Петерсон обогнал его и бросил короткий острый взгляд, Тайлер не сдержал улыбки — теперь уже персональной, для командира униона, который приложил немало усилий для идеального полёта. Тот резко отвернулся и почти бегом отправился в сторону жилых блоков, словно Тайлер не улыбался, а наоборот, зло скалился.

И опять в этом не было логики. Точнее, Тайлер не обладал всей информацией, чтобы понять поведение Петерсона, не верил, что тот мог психовать без особых на то причин. Ответ он получил вместе с командами всех модулей только через две недели, когда доктор и полковник вновь собрали их в обзорном зале.

Когда военные заняли места на стульях, в зал вошёл генерал Харрисон, которого Тайлер не раз видел в выпусках новостей: небольшой рост и ничем не примечательная внешность компенсировались зычным голосом и буквально осязаемой харизмой.

— Защитники Альянса! — начал он свою речь. — Настало время огласить вам причины, по которыми первый в истории боевой вылет униона перенесён почти на полгода, — генерал остановился и обратил взгляд в зал. — Всем территориям, граничащим с квадрантом AXF грозит серьёзная опасность, против неё оказались бессильны наши лучшие корабли. На данный момент в квадранте проживает больше двух миллиардов наших сограждан. Совет Альянса возлагает огромные надежды на унион в борьбе против инопланетных захватчиков. Доктор, даю вам слово.

— Восемь месяцев назад, — голос Хамсфри не был таким уверенным, а слова не отбивали ритм по диафрагме отчаянным пафосом бравого вояки, — в квадранте AXF была зафиксирована аномалия, гравитационно-волновой сигнал которой не имеет известных аналогов во вселенной. Научное обоснование этому явлению тоже не найдено, — доктор включил голопроектор, и Тайлер увидел небольшую сферу с подёрнутой светящейся дымкой поверхностью на фоне зияющей пустоты космоса. — Первые исследовательские корабли зафиксировали её в таком виде. Данные измерений указывали, что аномалия имеет искусственное происхождение. Возможно, её создала ранее существовавшая много миллионов лет назад раса. А может, аномалия — дело рук цивилизации, которая пока не установила контакта с Альянсом. Мы не можем этого знать.

Как и остальные, Тайлер не совсем понимал, какую угрозу из себя представляет неярко светящийся шарик размером с небольшой астероид, но и чутьё, и тон доктора Хамсфри подсказывали, что сейчас проектор покажет им нечто ужасающее.

— В течение полутора месяцев безрезультатных исследований и попыток установить связь аномалия оставалась стабильной, — продолжил доктор. — Но когда к миссии присоединился эсминец, то произошло следующее.

Запись, очевидно, велась с борта военного корабля и демонстрировала приближение к аномалии, которая вдруг начала стремительно расширяться, словно скачками удваивая или утраивая свой диаметр, и оказалась в непосредственной близости от эсминца. Через долю секунды голограмма резко оборвалась.

— Появившиеся на месте трагедии корабли увидели эту картину, — прокомментировал Хамсфри очередную голограмму, где аномалия существенно увеличилась в размерах и пульсировала, как жидкость в невесомости под действием воздушных потоков, Тайлер помнил тренировки на случай отказа генераторов гравитации. — Руководство Альянса посчитало это угрозой вторжения и приняло решение направить к аномалии линкор «Афина» для её уничтожения. Следующая запись была сделана кораблём сопровождения.

Голопроектор показал гибель «Афины» дважды — сначала оригинал, а потом с замедленной скоростью воспроизведения: аномалия мгновенно выросла и, приняв форму эллипсоида, поглотила исполинский корабль, несмотря на отчаянный огонь из всех орудий.

В обзорном зале воцарилась напряжённая тишина. Тайлер тоже был впечатлён записью и совершенно случайно бросил взгляд на Петерсона, который, вероятно, видел её не впервые. Понял это по стеклянному взгляду, за которым тот пытался скрыть страх.

— Мы до сих пор не знаем ни природы аномалии, ни целей её создания, — прервал всеобщее молчание генерал. — Возможно даже, она является разумной формой жизни. Но совершенно точно представляет огромную угрозу для безопасности не только жителей квадранта AXF, но и всего Альянса. В данный момент полёты в квадранте строго регламентированы, Совет не объявляет эвакуацию, опасаясь массовой паники, но вы представляете теперь, в какой опасности находится мирное население. — Харрисон выдержал театральную паузу и продолжил: — Поскольку унион оборудован принципиально новым типом вооружения, ведущие учёные Альянса полагают, что оно способно уничтожить аномалию. Эта задача ложится на ваши плечи, мои друзья.

После этих слов генерал попытался посмотреть максимальному количеству человек в глаза, по залу пробежала ропчущая волна испуганного удивления. Тайлер же удивлён не был, его интуиция успокоилась, наконец получив весь объём информации. Или не весь?

— Генерал, подскажите, — он встал со своего места, привлекая внимание, — когда была уничтожена «Афина»?

— Пять месяцев назад, — почти машинально ответил тот.

— Как за это время менялась аномалия? — перед глазами Тайлера стояла картинка гибели эсминца при приближении к светящемуся шару. Мысли совершали броуновское движение, упорно не позволяя разуму вычленить нужную.

— Исследовательские зонды не зарегистрировали существенных сдвигов, — заговорил доктор Хамсфри. — У вас какие-то идеи по этому поводу, капитан Рид?

— Нет, спасибо, доктор, просто поинтересовался. — Тайлер в нерешительности опустился на свой стул, периферийным зрением заметив, что на него косится Петерсон.

Дальше инициативу и контроль над эмоциями зала полностью перехватил генерал: воодушевлял, обещая прижизненные или посмертные награды героям Альянса, взывал к долгу и ответственности. В общем, в лучших традициях пропаганды. Харрисон был и правда в этом хорош.

Впрочем, когда генерал покинул станцию, энтузиазм большинства угас — долг-долгом, просто хотелось остаться в живых. Никто не знал, подействует ли главное орудие униона на аномалию, так что Тайлер и его команда, к сожалению, предрекали ему конец «Афины».

Об этом даже не говорили вслух, всё и так было понятно по глазам, каждый осознавал, что это может быть их последним боевым заданием. Тайлеру же было тяжело вдвойне — теперь его круглые сутки мучили мысли об аномалии, казалось, что он что-то упускает, казалось, руку протяни, и на ладонь упадёт ключ к решению проблемы. Даже во сне раз за разом прокручивалась та запись с эсминца, будто он сам командовал гибнущим кораблём.

Последний ужин на станции проходил в молчании, восьмой модуль был последним в графике на этот раз, потому никто их не торопил.

— Вот и поженились, — вздохнул Холл, потрепав Кэвендиш по плечу.

— А я с женой из-за перевода так и не увиделся, — посетовал Харди, размешивая уже минут пять сахар в кружке с синтезированным чаем. — Кэп, а у тебя есть кто на гражданке?

— Из близких? — переспросил Тайлер. — Нет, никого. Счастливчик, — криво усмехнулся он.

— Сказал бы я… — Уилсон составил тарелки на поднос и, встав из-за стола, направился к утилизатору.

Тайлер провожал каждого члена экипажа взглядом, наконец оставшись один в гулкой тишине столовой. Может, Уилсон и прав, что нет ничего хорошего в его одиночестве. Эти два дня все прощались с родными, сеть голосвязи еле выдерживала нагрузку, а Тайлер просто думал об аномалии.

Когда в коридорах станции начали снижать интенсивность верхнего освещения, готовясь к отбою, он встал и пошёл в сторону каюты. Там принял душ и лёг без одежды на нерастелленную кровать. Как только закрыл глаза, вновь увидел надвигающуюся и увеличивающуюся с ужасающей скоростью аномалию. До визита эсминца не было зарегистрировано роста. Как и после гибели «Афины». Тайлер резко сел, чувствуя, что должен что-то немедленно предпринять. Спешно оделся и вышел в тёмный коридор, пытаясь вспомнить, каюту под каким номером занимал Петерсон.

Тот открыл дверь через считаные секунды после сигнала и был полностью одет — тоже не спал.

— Майор? — Тайлер при виде усталого и напряжённого Петерсона вдруг потерялся.

— Не спится, Рид? Тебе сказочку на ночь почитать? — съязвил тот.

— У меня появились идеи про аномалию. — Тайлер, почувствовав лёгкий запах алкоголя, в нерешительности застыл в проёме.

— То есть это ты расскажешь сказочку мне? — Петерсон освободил проход и жестом пригласил его в каюту.

Тайлер не решился сесть на кровать со смятым покрывалом, так и остался стоять, а Петерсон прислонился к задвинувшейся двери и с привычной издёвкой сверлил его взглядом. Пространство каюты было совсем небольшим, потому их разделяло не больше полуметра, не самая комфортная дистанция для Тайлера, которому приходилось смотреть снизу вверх.

— Ну, выкладывай. — Петерсон выпил. Немного, но выпил.

— Ты же заметил, что аномалия начинала расти при приближении крупных военных кораблей? — Тайлеру вдруг показалось, что он городит несусветную чушь, но он не позволил голосу дрогнуть.

— И? — Сейчас было заметны светлые щетинки на щеках Петерсона, Тайлер всегда помнил его гладко выбритым. Или просто не подходил так близко?

— На исследовательские судна и малые катера она так не реагировала, — взяв себя в руки, Тайлер продолжил. — Значит, и унион завтра ждёт верная смерть. Понимаешь?

— Ты зассал, Рид? — улыбка Петерсона скорее напоминала оскал.

— С чего ты взял? — возмутился он. — Может, просто хочу разобраться?

— Я не учёный. Ты тоже. — Петерсон сделал шаг вперёд, нависая. Говорил чётко, но Тайлер пытался смотреть мимо его пахнущих виски губ. — Мы военные. У нас есть приказ. И завтра мы его выполним. Тебе понятно?

— Да, сэр, — ответил Тайлер, резко изменив тон, и, отодвинув Петерсона со своего пути, покинул каюту.

Что и требовалось доказать — Петерсону никуда не упёрлись его мысли. Как и, скорее всего, доктору Хамсфри. Да и бред это всё, неужели целая армия учёных не успела исследовать эту особенность аномалии? Петерсон прав, кто он на их фоне? Всего лишь солдафон, умеющий командовать военным кораблём среднего класса.

Тайлер залетел в каюту и, не раздеваясь, упал на кровать, прокручивая в голове разговор с Петерсоном. Потом мысли унеслись к ребятам, почему-то думалось о Кэвендиш и Холле — им повезло больше, чем Харди, у него жена на гражданке останется, а эти вместе уйдут. Вот смерть Тайлера никто не заметит… Интересно, есть ли кто у Петерсона? Очень маловероятно, конечно, что у него есть любовница или любовник. Если верить слухам, ходившим в академии, то скорее любовник. А ведь мужик красивый, что ему стоило? Все силы посвятил карьере, чтобы в тридцать два погибнуть от неведомой херни? И родителям горе…

На удивление, остаток ночи Тайлер спал крепко и без сновидений, проснулся раньше будильника и чувствовал себя вполне отдохнувшим. Сборы много времени не заняли, Тайлер скидал все личные вещи в небольшую сумку ещё с вечера, бриться не стал. Все его силы, душевные в том числе, уходили на заглушение внутреннего голоса, который пытался переорать все звуки станции, все рациональные мысли и все заученные за годы службы инструкции. Бороться с собой было непросто, но Тайлер не имел права показывать свои чувства — на него смотрела команда, а любые сомнения могли быть восприняты как слабость духа.

В шлюзе было непривычно людно, команды всех десяти модулей собрались и ожидали его открытия. В целом настроение было бодрым, полковник Шеридан объявил общее построение и выступил с короткой речью в духе «на вас, ребята, одна надежда». Тайлер отдал честь и, дождавшись его ухода, отправился к диспетчерской панели подтвердить вылет, где столкнулся с Петерсоном, который позади своей команды шёл к воротам. Тот притормозил на секунду, посмотрев Тайлеру в глаза, губы его дёрнулись, будто хотел что-то сказать, но через мгновение отвернулся и с высоко поднятой головой отправился в шлюз. Тайлер не знал причин такого поведения, но думать уже не было времени. Да и смысла тоже.

Восьмой модуль был полностью запущен, Тайлер заглянул в свою каюту, бросил сумку на входе и проследовал в рубку, где голубым отсвечивала голограмма единого для всех модулей маршрута. Прибытие в квадрант AXF планировалось через десять часов, до точки перехода летели по раздельности. Никто не знал, как отреагирует энергетическое ядро униона на гиперпрыжок, возможности проводить тесты не было, а рисковать не хотели.

Тайлер первое время стоял у главной панели и всматривался в космос. Холодный. Недружелюбный. Опасный. Неужели он когда-то бредил им, чтобы однажды просто вот так исчезнуть? Интуиция замолкла, оставив после себя холодящую пустоту внутри. Безразличие? Или нечто большее, в чём Тайлер не мог признаться себе. Заняв место в центре рубки, он безучастно наблюдал, как все модули по очереди исчезают в воронке точки перехода. В последний момент подтвердил запрос Холла о маршруте, никакой самодеятельности — все действия расписаны заранее.

Диспетчеры подгадали так, что направляющийся на миссию унион не могли встретить гражданские — для них точка перехода считалась закрытой, а ранее созданная очередь была аннулирована. Та же картина наблюдалась и в квадранте AXF — в космосе находились только военные корабли, выстроившиеся в линейку, словно почётный караул.

Их открытые бойницы и траурно-торжественное молчание в эфире вновь заставили Тайлера поёжиться. Всё не так. Они всё делают не так. Не только Петерсон, но и Тайлер, ему подчиняющийся, ошибается.

От точки перехода до аномалии оставалось около двух часов пути на маршевых. Петерсон отдал команду на объединение, и на глазах остальных военных десять модулей слились в боевой снаряд, который, стремительно наращивая скорость, направился в свой главный бой.

— Запуск нейросвязи. Успешно, — проговаривал текст со вспомогательного экрана Харди. — Активация силового контура. Успешно. Синхронизация двигателей. Успешно.

Вновь не выдержав, Тайлер, отстегнувшись, покинул своё кресло и буквально уткнулся носом в главную панель, теперь вид искажался за счёт излучения энергетического ядра. Нейронная связь держала унион единым организмом, не кораблём, состоявшим из нескольких частей, а именно квазиживым существом, имеющим свой особый характер и повадки. Тайлер заметил это ещё во время тренировок — ядро сохраняло активность несколько секунд после разъединения.

Зафиксированная радарами аномалия была видна на главной панели, Тайлер встал у своего кресла, положив руку на край консоли.

— Прибытие на место через тридцать две минуты пятнадцать секунд, — объявил Уилсон и вывел таймер обратного отсчёта на вспомогательный экран.

Тайлеру вдруг стало тяжело дышать, он обернулся на своих людей, бросив короткий взгляд — в рубке находились все члены экипажа, независимо от смены, сам разрешил, — и опять подступила паника. Или это не паника? Простой и понятный любому живому существу страх смерти. Тайлер — такой же обычный человек, как и все, перед лицом опасности вдруг струсил. Пора просто это признать…

— М-1 подал запрос на активацию главного орудия, — сообщила Кэвендиш.

— Подтверждаю, — не оборачиваясь, ответил Тайлер.

Согласно плану унион должен был открыть огонь по аномалии заранее, с расстояния нескольких сотен километров, энергопотенциал позволял. По мнению руководства, так вероятность была выше поражения этого загадочного явления, а поглощения униона им — ниже.

Голубой луч главного орудия разрезал черноту, на радаре отображалось попадание в цель, но уже через секунду Тайлер и остальные увидели, что аномалия вновь начала расширение.

— Расчётное время до столкновения четыре минуты. — Голос Уилсона задрожал. — Если она не ускорится.

Тайлер теперь и на главной панели видел аномалию — как в том полубреду, родившемся в его мозгу после просмотра записи с эсминца. Всё точно так же. И сейчас они делают всё не так.

Унион нёсся навстречу своей гибели: вспомогательный экран мигал красным, сообщая об опасности столкновения. Или поглощения.

Посмотрев на силовой контур униона, видимый через панель, Тайлер почувствовал его страх. Тоже боится? Точно сумасшествие, помноженное на ужас, не иначе. «Ну же, помоги мне», — подумал он про себя, и от прошившей мозг мысли вся кожа вмиг покрылась мурашками.

— Отмена синхронизации двигателей. Подготовка к деактивации нейросвязи, — сказал он твёрдым голосом.

— Сэр? — переспросил Харди.

— Действуйте, — с нажимом произнёс Тайлер, чувствуя, как вновь становится страшно: вдруг не сработает.

— Но, сэр, инструкции… — замешкался старпом.

Не тратя времени на увещевания, Тайлер запустил свою консоль и ввёл команду на отключение связи, которая делала унион единым целым. ИИ сопротивлялся, четыре раза запрашивал подтверждение, но наконец был побеждён. Тайлер только успел поднять глаза на главную панель, увидев надвигающееся студнеобразное облако с лёгким дымчатым свечением, как модули, лишившись связующей силы, разлетелись в разные стороны.

Модуль ощутимо тряхнуло, моментально пропала гравитация — Тайлеру пришлось схватиться за спинку кресла, чтобы не отправиться в свободное плавание по рубке. Главную панель застилало белёсое марево, навигационные приборы показывали сущую ересь.

— Связи нет, — сказала Кэвендиш, перебирая пальцами по своей консоли.

— ИИ выдаёт фатальную ошибку. Требуется перезапуск, — добавил Харди.

— Подтверждаю перезапуск, — ответил Тайлер, не спуская глаз с главной панели.

Без многочисленных цифр и букв она представляла собой всего лишь кусок композитного бронестекла, сейчас затянутого туманом, сквозь клочки которого проглядывали чёрные пятна. Они находятся внутри аномалии и не умерли? Тайлер не знал наверняка, но почему-то на душе впервые за несколько месяцев стало спокойно. Уже всё закончилось, от него ничего не зависит. Ничего не изменить.

На секунду модуль погрузился в темноту — ровно на столько, сколько требовал ребут системы, а потом вся электроника ожила, приветствуя членов экипажа. Гравитация тоже вернулась. Тайлер не видел на радарах аномалии, только девять модулей, хаотично разбросанных по пространству, и несколько кораблей Альянса, приближавшихся к ним. Вид на головной панели тоже начал разъясняться — сгустки желтоватого тумана, в которых были заметны редкие всполохи молний. Или что там было в аномалии — никто не знал.

— М-1 на связи, — сообщила Кэвендиш тут же.

— Выводи на громкую, — скомандовал Тайлер, успевший занять своё место.

— Рид, ты там охерел совсем? — заорал на всю рубку Петерсон. — Кто тебе право дал? За такое под трибунал! Ты вообще понимаешь, что это значит?..

— Что аномалии нет и мы живы, — Тайлер, сказав это, наконец поверил себе и не сдержал улыбки.

— Да пошёл ты… — бросил Петерсон и отключился.

Что на самом деле произошло во время атаки на аномалию, увидели уже на голозаписях, сделанных кораблями сопровождения, которую продемонстрировали всем командам модулей, собрав их в огромном зале линкора «Посейдон». Тайлеру тоже разрешили присутствовать, но под конвоем — неповиновение приказу, даже если оно привело к положительным результатам, в Альянсе обычно строго каралось, а судьбу всех нарушителей решал военный трибунал. Это не пугало Тайлера: если не посадят, то разжалуют. Тогда на гражданку можно, главное, что живой.

Насколько он понимал, о том, что нейронную связь по своей прихоти разорвал именно Тайлер, знали только экипажи первого и восьмого модулей. Остальные наивно полагали, что это было частью плана.

— Орлы! — гаркнул генерал Гаррисон. — Вы сделали это! Альянс не забудет вашего подвига!..

Кое-как сдержав смешок, Тайлер прикрыл рот рукой и поймал взгляд Петерсона, в котором не было враждебности, скорее какой-то странный интерес. Жестом показав в сторону голограммы, Тайлер дал ему понять, что намерен сейчас смотреть запись. А посмотреть действительно было на что: несущийся на полном ходу унион, безрезультатно поражающий аномалию лучом главного орудия, в последний момент разлетелся на модули, но не хаотично, как показалось Тайлеру в тот момент, а словно брызги — в стороны от энергетического центра. Нейронная связь увела их на максимальное друг от друга расстояние, а аномалия ускорила расширение и… тоже разделилась на части, будто была не в состоянии сконцентрироваться сразу на нескольких объектах. Её светящееся ядро обнажилось и, выдав короткий импульс, который, скорее всего, и вызвал неполадки в электронике, начало затухать, растворяясь в вакууме. Оставшаяся от неё материя создала плотное газовое облако, так что корабли Альянса могли видеть модули только на радарах.

В самый волнительный момент все присутствующие зааплодировали. Генерал вновь высокопарно выражался, раздуваясь от гордости, будто сам тогда находился на острие атаки, а Тайлер думал о предстоящем трибунале, ради которого его доставят на одну из столичных планет — Амиону. За мелкие провинности обычно наказывали на самой крупной военной базе квадранта, а тут, видимо, решили устроить показательный процесс. Побывать на Амионе Тайлеру довелось только однажды — перед поступлением в Военную академию. Выросший на небогатой орбитальной станции, промышлявшей техобслуживанием звездолётов, Тайлер тогда был поражён. По сути, за эти годы в условиях его жизни кардинально ничего не поменялось — те же замкнутые пространства, стеснённые условия и экономия ресурсов.

Народ в зале начал потихоньку расходиться, Тайлер должен был уйти последним, руководство не хотело привлекать чрезмерное внимание к сопровождению одного из капитанов модулей. Все члены его команды подошли попрощаться, знали, что до трибунала его уже не увидят. Да и не факт, что после… Холл пригласил на свадьбу, Харди обнял как брата, а всхлипывающая Кэвендиш повисла на шее. Тайлер чуть и сам не растрогался от охвативших его эмоций, правда, вовремя спохватился, заметив, что за ними с расстояния нескольких метров наблюдает Петерсон. Когда почти никого не осталось, тот подошёл к Тайлеру и, игнорируя конвоиров, собиравшихся вывести того из зала, сказал:

— Меня вызвали свидетелем, Рид.

— И почему я не удивлён, — широко улыбнулся Тайлер, демонстрируя своё ироничное отношение к этому факту.

Петерсон же, напротив, был абсолютно серьёзен, вновь показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого быстрым шагом направился к выходу.

Признаться честно, Тайлер ожидал худшего обращения, но на Амиону его доставили с комфортом, а не как военного преступника. С той лишь разницей, что еду приносили в каюту, а у двери круглосуточно стоял караул. Как добирался до Амионы Петерсон, Тайлер не знал, как и не заготовил никакой речи для судей: всё, что он мог сказать им, теперь казалось детским лепетом. Да, разделение униона стало ключевым в уничтожении аномалии, но почему Тайлер изначально решил так поступить? Просто подумал, что сработает, чутьё подсказало? Или, может, сдрейфил и своей трусостью спас остальных?

Что будет говорить на суде Петерсон? Ведь Тайлер приходил к нему ночью перед вылетом, пытался поделиться соображениями. Конечно, будет упирать на нарушение приказа и инструкций, всячески показывая свою благонамеренность и верность идеям Альянса. Хотя не выглядел он победителем в их последнюю встречу, может, уже попало от Шеридана, а сверху Гаррисон приложил?

Первые сутки заточения в каюте линкора голову Тайлера занимали только эти мысли, а потом вдруг стало всё равно. И на Альянс, и на Гаррисона, и на Шеридана, и на Петерсона, хотя тот был таким же солдатом и, по сути, шёл к своей смерти с высоко поднятой головой, чего не скажешь о Тайлере. Вдруг Петерсон одумается-таки и станет больше доверять чутью, а не будет выслуживаться при каждом удобном случае? Правда, Тайлер судил однобоко — только по тому, что видел в академии. Возможно, за годы службы многое изменилось, не за яркую же внешность его поставили в командование унионом.

Конвоиры без намёка на уничижение проводили его до шлюза орбитального лифта, где его ждали новые стражники в форме жандармерии Амионы, которые сразу повели Тайлера на взлётную площадку, там находился аэрокар этого ведомства. Тайлер на секунду завис, пытаясь охватить взглядом столицу, подёрнутую золотистой предзакатной дымкой, но его поторопили. Впрочем, к желанию пленника, всю жизнь проведшего в космосе, отнеслись снисходительно — во время полёта Тайлер имел возможность видеть город из иллюминатора, рядом с которым его посадили.

Амиона была полна жизни: высокие дома, причудливыми свечками устремляющиеся в небо, мириады аэрокаров, снующие между ними, и странный воздух, который, казалось, был осязаем. Не такой, как на станциях и на кораблях после миллионов циклов фильтрации, а особенный, будто с мельчайшими фракциями пыли, несущей в себе не столько грязь, сколько атмосферу, запах, характер этого места.

Ночь перед трибуналом Тайлер должен был провести в военной гостинице, в обычной комнате, не камере, только жандарм предупредил, что дверь будет заперта, а если что-то понадобится, то ему просто нужно воспользоваться внутренней связью. Правда, Тайлер почему-то был уверен, что в комнате установлено наблюдение и в случае чего доблестные жандармы прибудут к нему уже через минуту.

По обстановке сразу было понятно, что он находится на планете: много, очень много пространства между предметами мебели, расставленными не из соображения экономии места или безопасности, а эстетики ради. Просторная ванная с большой душевой кабиной, широкая кровать и даже окно в пол, занавешенное лёгкой материей, усиливали это ощущение.

Утром Тайлер собрался за час до выхода, вновь накрыло волнением, которое, к сожалению, вернулось и теперь пыталось разодрать его уверенность на части, пробить щит безразличия.

Трибунал должен был проходить в здании Управления в нескольких сотнях метров от гостиницы, Тайлер шагал по воздушному переходу, наслаждаясь видом: на мосту был разбит небольшой парк, где он второй раз в жизни видел настоящие деревья и цветы; холодные стелы небоскрёбов в слепяще ярком солнце его теперь не впечатляли. Тайлер почувствовал запах — в этот раз зелёной листвы и клумб, усыпанных россыпью разноцветных бутонов.

Жандарм прочистил горло, намекая, что им стоит ускориться, и Тайлер послушно направился в сторону стального здания, которое отличалось от остальных строгостью архитектуры.

Зал суда, вопреки ожиданиям, был небольшим, вдоль дальней стены за длинным столом сидела комиссия — майор, два генерала и адмирал. Якобс, Тайлер вспомнил его фамилию, видел когда-то в новостях. Скамья подсудимых представляла из себя простой стул сбоку, его провели мимо столов, где сидели Гаррисон, Шеридан и Петерсон, и указали сесть на него. Тайлер занял своё место, его нервы сплелись в тугой комок в ожидании начала процесса.

Являвшийся секретарём майор Хиггс представил комиссию, Тайлер не ошибся — председателем был адмирал Якобс, который в данный момент изучал его светлыми глазами, потирая короткую седую бородку. Тайлеру было не совсем комфортно от этого взгляда, потому он сделал вид, что рассматривает зал, и встретился глазами с заметно нервничающим Петерсоном, который с сосредоточенным видом прикусывал нижнюю губу.

Первым слово дано было обвиняемому, Тайлер встал и мысленно подобрался, готовясь к защите.

— Итак, капитан Рид, вы знаете пункт Устава, который нарушили? — начал Якобс.

— Да, сэр, — склонил голову Тайлер.

— Что сподвигло вас так поступить? — прищурился адмирал, не убирая руку от лица.

— Я подумал… — Тайлер сбился, пытаясь чётко сформулировать мысль, — на основании полученной от генерала Гаррисона и доктора Хамсфри информации, я… предположил, что атака массивного тела на аномалию вызовет её дальнейшее увеличение, потому… — вновь запнулся, справиться с пересыхающим горлом было непросто, — потому я принял единоличное решение о разделении униона и претворил его в жизнь, точно не зная, к чему это приведёт. И тем самым нарушил Устав, полностью осознавая это.

— Скажите, капитан, вы делились своими соображениями с вашим непосредственным руководителем? — Якобс делал какие-то пометки в своём планшете.

Тайлер воспользовался заминкой и посмотрел на Петерсона, не спускавшего с него глаз. Страха в них не было, тот невольно облизал пересохшие губы и глядел с вызовом: «Давай, говори как есть, чего ты?..»

— Никак нет, сэр, — ответил Тайлер, переведя взгляд на адмирала, — эта идея пришла ко мне уже во время полёта. И, поскольку всё шло по сценарию, при котором погиб линкор «Афина», я принял решение об отделении «Модуля-А08» от униона путём отключения нейросвязи.

— У меня больше нет вопросов к капитану Риду. — Адмирал вопросительно посмотрел на Хиггса и отодвинул от себя планшет.

Другие члены комиссии промолчали, и настало время для свидетелей. Все как один хвалили Тайлера, рассказывая, какой он замечательный офицер, ни разу до этого не нарушивший святую букву Устава. Приводились свидетельства и от предыдущего начальника Тайлера, и от бывших сослуживцев. Петерсон тоже рассыпался в восхищении, но сделал это более искренне, что ли. Неужели рад, что Тайлер не выдал их ночной разговор? Неизвестно, чем бы закончилась эта история для майора, хотя лжи в словах Тайлера не было — побудившая к действиям мысль о разделении униона оформилась окончательно в последний момент.

Решение трибунал принял быстро, комиссия оправдала Тайлера по всем пунктам обвинения, заявив, что он наряду с остальным экипажем униона будет представлен к государственной награде, а унион, получив название «Прайм», в прежнем составе заступит на службу для защиты территорий Альянса.

Про аномалию упомянули вскользь, тайну её хитрого поведения разгадали по показаниям, которые сделали зонды, остававшиеся в непосредственной близости. Тайлер умных и длинных слов не понял, из всего пассажа вычленил только для себя, что единственный способ её разрушить состоял в расщеплении, собственно, это и произошло.

Короче говоря, победителей не судят. Точнее, их оправдывают. Из зала суда к гостинице Тайлер шёл уже без сопровождения, ключ-карту от комнаты ему вручили на выходе, так что просто гулял, наслаждаясь странным ощущением свободы. Уже к концу мостового перехода его догнал Петерсон и молча следовал рядом, отставая на шаг. Тайлеру не хотелось с ним говорить, хотя, по идее, нужно было. Петерсон являлся его командиром и даже ратовал за повышение, что, кстати, было оставлено комиссией без внимания. Неужели в благодарность за то, что не выдал? Или, если брать шире, за спасение жизни, с которой тот уже успел попрощаться? В любом случае если Петерсон хочет что-то сказать, пусть говорит, а не убегает, как делал это раньше.

— Моя комната, — произнёс Петерсон, заставив Тайлера остановиться.

— Хорошего дня, майор, — добродушно улыбнулся он, — на твоём месте я бы прогулялся по городу, когда ещё под ногами твёрдую землю почувствуешь?..

Лицо Петерсона исказила болезненная гримаса, между бровями пролегли вертикальные складки, он вновь безжалостно кусал губы и вдруг заговорил:

— Почему ты не выдал меня, Рид? Ты же пытался мне рассказать тогда…

— Не захотел. — Взгляд Тайлера переместился с серьёзных голубых глаз на губы со свежими отметинами от зубов.

— Почему? — повторил Петерсон, во взгляде которого плескалась странная тревога. Без напускного гонора он казался ещё красивее.

— Теперь ты мне должен.

6. Планета А-316

Когда полковник Союзной армии Кристал Андерсон была назначена начальником военной базы в Секторе Р-201, граничащим с нейтральными территориями, она уже знала, что будет непросто.

Колонии Сектора то присоединялись к Союзу, то выходили. Единого государственного управления тут не было. Контингент как на подбор — пираты, головорезы, контрабандисты и прочий сброд. Также в Сектор регулярно наведывались враждебные Союзу майольцы.

Для полноты картины на границе Сектора располагалась необитаемая планета А-316. Когда-то она принадлежала территории Керийской империи, но после экологической катастрофы несколько сотен лет назад население было эвакуировано. Долгое время имперские войска охраняли пустую планету, но потом последние посты были сняты и она оказалась в нейтральной территории.

Кто там жил сейчас и жил ли вообще, Кристал было неизвестно, насколько она была наслышана, условия там были непригодными для живых существ. Однако среди местных ходила легенда, что под землей на А-316 самый настоящий город.

Основной негласной задачей полковника было остановить трафик запрещенных веществ, который процветал в Секторе. Ей льстило доверие руководства, но пока конкретного плана действий не было.

Познакомившись с новыми подчиненными, Кристал приступила к исследованию местной публики. Самой населенной колонией Сектора была Рашт — там располагались злачные места, бордели на любой вкус, рынки — как обычные, так и запрещенных товаров и оружия. В порту сновали контрабандисты.

Первым делом Кристал на карте обрисовала все возможные маршруты движения контрабандистов. И сразу выделила для себя зоны повышенного внимания — планету А-316 и территории на границе с Майолом. К воинственной расе подступиться с флотом Сектора проблематично, а вот планета…

— Капитан Барнс, патрульные корабли обследовали поверхность планеты?

— Никак нет. Не предназначена для жизни, — ответил её новый подчиненный.

— Совсем?

— Совсем. К тому же там орудуют пираты.

— Союзные войска предназначены в том числе для борьбы с пиратами.

— Это хорошо подготовленные пираты. К тому же они не нападают до тех пор, пока мы не приближаемся.

Кристал решила выяснить про эту банду пиратов, одновременно отправив патруль к загадочной планете. Корабль пришел ни с чем, если не считать мелких повреждений, с которыми он смог вернуться на базу. Пиратские истребители просто не дали ему приблизиться.

Зато информатор доложил, в каком баре пиратов можно встретить эту банду. В это заведение ходили в основном к-руты из неприсоединившихся к власти Нериде кланов. Рослые и брутальные гуманоиды, физически превосходящие людей, с точки зрения полковника, не отличались большим умом, зато их отличительными особенностями были дикий нрав и тяга к алкоголю.

Насколько ей было известно, главаря пиратов, которые базировались на орбите А-316, звали Шерц, его неизменного спутника — Брэймс. Их она и увидела в баре. Сладкая парочка, без сомнений. Шерц, на удивление, оказался миловидной помесью к-рута и керийца. Высокий, физически развитый, со светлыми длинными волосами, собранными в пучок, и светлой же бородой. Глаза были выразительные и в освещении бара казались зеленовато-голубыми. Выражение лица было холодным и жестким, на лице — хищная улыбка. Брэймс же выглядел как более типичный представитель к-рутской расы — еще больше ростом, шириной с большой шкаф, с темными кудрявыми волосами и бородой. Тела обоих были густо покрыты татуировками, насколько это позволяла увидеть одежда.

Ясно, полукровка у них отвечает за мозг, а к-рут — за кулаки. Отличный тандем. Её наблюдения прервались из-за резкого толчка в спину. Она буквально вылетела на свободное пространство бара. Капитан Барнс выхватил пистолет, но тут же на них была направлена полдюжина стволов, ее спутника обезоружили. Все смотрели на военных. Жестом Шерц приказал опустить оружие.

— Так, так, Союзным офицерам тут не место, — голос у него был приятным, но интонация чересчур язвительной. — Или вы пришли поговорить?

— Что у вас за дела на 316-й? — выпалила Кристал, больше на удачу, вряд ли пират станет раскрывать карты.

— Это допрос? Почему я должен вам отвечать?

Полковник поняла, что сейчас придется уйти. Барнса отпустили.

На следующий день она отдала приказание капитану подготовить два корабля для патрульного рейда. Маршрут следовал в квадрант, граничащий с территориями Майола, лезть на рожон к пиратам на 316-й ей сейчас не хотелось, пока она не могла сформулировать свои вопросы к ним. Возможно, Шерц ее озадачил, но признаваться в этом не хотелось.

Капитан Барнс сослался на плохое самочувствие, и Кристал пришлось командовать одним из кораблей. Когда оставалось еще две трети расстояния до квадранта, навстречу совершили переход три майольских крейсера. На Союзных территориях? Не выходя на связь, они мгновенно начали обстрел. Два патрульных корабля Союза пытались уйти от преследования, когда в зоне видимости показалась группа пиратских истребителей.

Полковник вздохнула про себя: "А я думала, что хуже быть не может".

Пиратские корабли встали в удивительно ровный строй, она не ожидала такой дисциплины от бандитов. Их суда были мелкими, но действия настолько слаженными, что им удалось оттеснить майольцев от Союзных кораблей.

В результате вылазки пиратского истребителя машинный отсек одного из майольских крейсеров был разрушен. Атака прекратилась, пираты, дождавшись эвакуации экипажа на другие майольские суда, уничтожили корабль. Оставшиеся два крейсера совершили прыжок в гиперпространство, исчезнув так же, как и появились. Пиратский флот без потерь и таким же неестественно ровным строем начал удаляться от кораблей Союза.

Кристал в этот день поняла две вещи: до этого патрульным Союза очень везло и пираты удивительно слаженно ведут себя для банды головорезов.

***

Полковник решила поговорить с Шерцем. Когда она прибыла на Рашт, бар был пуст, на улице на импровизированной арене устроили бои. Кристал увидела длинноволосого главаря пиратов в толпе. Капитан Барнс плелся за ней. Неожиданно один из к-рутов вызвал на бой Шерца. Тот убрал волосы в хвост, снял куртку и вышел к противнику. С легкостью уходя от ударов амбала, полукровка двигался как в танце. В какой-то момент Шерц нанес пару ударов, сбив к-рута с ног. Бой был закончен.

Кристал боковым зрением заметила, что капитан исчез из ее поля видимости. Подняв глаза на главаря пиратов, она заметила, что тот ее разглядывает тоже. Без слов он вместе со своим бугаем направился в сторону порта. Разговор не состоялся.

***

Кристал была почти уверена. Но ей дали понять, что так просто признания она не добьется. Для этого полковник решилась на служебный подлог, прекрасно понимая, что сильно рискует. Обосновать необходимость операции для высшего руководства и собрать небольшой флот из кораблей оказалось довольно просто. Ей доверяли.

В день операции «А-316» два крейсера и пять патрульных кораблей выдвинулись в сторону планеты. Капитан Барнс остался на базе за главного. С самого начала ей сопутствовала удача — отряд встретил одинокий пиратский истребитель. Пилот, поняв, что скрыться от Союзного флота он не сможет, сдался. Их трофеем оказался верный соратник Шерца — Брэймс. Вопреки ожиданиям команды, он не сопротивлялся, спокойно проследовав в камеру. Но не произнес ни слова на допросе.

Флот дальше продвигался к А-316, пиратов не было видно, при приближении к планете команда явственно увидела орбитальные установки, предназначенные для стационарной охраны. Откуда? Орудия держали Союзные корабли на прицеле. На орбите показались серо-голубые крейсеры изящной конструкции. Заработала внешняя связь.

— Генерал Оберн приветствует вас на орбите Арикты! — бодро прозвучал знакомый Кристал молодой голос. Скинули координаты для посадки.

Шерц встретил их в светло-серой форме керийской армии, длинные волосы ниже плеч развевались на ветру.

— Полковник, — приветственно кивнул он, — не могли бы вы освободить майора Итеки?

Да, интуиция не обманула Кристал. На планете, ранее именуемой Арикта, действительно находилась военная база Керийской империи. Император дал распоряжение по восстановлению планеты, для этого, прежде всего, надо было очистить от пиратов близлежащие территории. Открыто имперские войска действовать не решались, для прикрытия немного торговали оружием. Часть их «флота» была действительно завербована из местных пиратов. Потом случайным образом был найден способ очистить атмосферу и почву от токсичных веществ. За несколько лет работ Арикта преобразилась и перестала быть пустыней.

Главарь «пиратов» и по совместительству генерал любезно предложил обзорную экскурсию по некогда крупнейшему городу этой планеты. Архитектура поражала воображение, даже с учетом того, что постройки были заброшены почти тысячу лет назад.

— Я могу помочь вам с вашим заданием, — с улыбкой сказал генерал. Звали его Исан.

— Спасибо, я вычислила предателя, но мне не помешала бы мощь вашего пиратского флота в борьбе с майольцами, — в этот момент Кристал говорила без тени сарказма.

— Генерал, вас вызывает император! — к ним подбежал майор Итеки.

— Полковник, настало время для загадывания желаний, — лукаво улыбнулся генерал. — Что Союз хочет взамен за молчание?

В этот день было достигнуто двустороннее соглашение о размещении базы Союза в Секторе Нериде.

7. Зимы

Тяжёлое низкое небо упорно давило на затылок, когда Миколка шёл по Пустоши. О том, что такое Солнце на голубом фоне, мальчик узнал из ветхих, полуразвалившихся книг с пожелтевшими рисунками, которые ему показывал дед Пантелей. Ещё он говорил, что когда-то давно, до Войны с не-людьми, Солнце можно было видеть почти каждый день. Пантелею об этом рассказывал его дед. Сейчас же небеса были словно созданы из грязной ваты, медленно, завораживающе клубящейся над тем миром, в котором жил ребёнок.

Миколка не глядя перескочил через выступающий из земли скелет с раздробленными рёбрами — в ежедневных поисках пропитания в Лесу он запомнил весь путь наизусть. Через пять шагов, по правую руку, за опрокинутым броневиком лежит не-человек. Мальчик изучил его очень хорошо: ещё пару зим назад пристально рассматривал каждый раз — пытался запомнить получше творение рук человеческих, которое возомнило себя выше своего творца и развязало Войну. Так тёмными вечерами, под светом лучины, рассказывал хуторянам дед Пантелей, ему — его дед. А правду уже никто и не узнает.

Не-людей Миколка не боялся — на тропинке он насчитал четверых, но сохранился хорошо только один — с покрытым ненастоящей кожей черепом, широко распахнутыми челюстями, будто в предсмертном крике, почти как всамделишный человек… Вот только забавно, подумалось мальчику, что настоящие люди спустя столько зим после Войны уже мало напоминали таковых: десятки черепов, которые валялись то тут, то там в невысокой траве, лишь отдалённо напоминали человеческие головы. Мальчишки на хуторе даже пытались с ними играть — в книжках они высмотрели игру, в которой давешние люди пинали круглый предмет, но дед Пантелей вдруг закричал на них и настрого запретил. Получается, что не-люди победили? Они остались в вечности свидетельствами своей не-жизни?.. Что стало с другими людьми, за пределами Леса, никто не знал. Так и жили на хуторе возле полуразрушенного бункера, когда-то спасшего во время Войны им жизни.

Мальчик тряхнул головой, пытаясь отогнать ненужные навязчивые мысли. Но надолго не получилось — сегодня что-то было не так: и в воздухе, и в сером низком небосводе, и в, казалось бы, пригнувшейся к земле зелёной поросли. Даже птицы вели себя странно — ощущения были совершенно неуловимыми, но чутьё Миколки буквально кричало об опасности. Дед Пантелей говорил, что эти птицы появились только двадцать три зимы назад — до этого в Лесу и на Пустоши никто не видел живности. А потом прилетели пернатые — на хуторе искренне радовались вестникам того, что их мир возвращается к жизни.

Пришедшим вслед за птицами крысам хуторяне не обрадовались — они портили припасы на зиму, прогрызая даже железные стены бункера, в котором люди ютились в холодное время. Именно в этом тесном склепе с низкими потолками много-много зим назад хуторяне прятались во время Войны. Но время не щадит даже металл.

Дети с хутора каждое утро выходили на поиски запасов — корешки, созревшие ягоды, даже листья и цветы. Бродили по окрестностям, собирали в корзинки и узелки то, что, по их мнению, годится в пищу. Дед Пантелей говорил, что раньше еду брали из других сохранившихся ржавых громад, подобных их бункеру, но это было очень много зим назад, когда его дед ещё был жив… Конечно, ребятишки знали, что съедобно, а что — нет, но иногда возвращались с необычными находками.

Так, когда Миколке минуло восемь зим, он, не замечая, что увлёкся, впервые забрёл в Лес. Дети и взрослые избегали тёмных и пугающих остовов деревьев, у которых, если верить книжкам деда Пантелея, когда-то были листья. Сейчас Лес был, как и всё в этом мире, лишь памятником Войне с не-людьми. Любопытство мальчика пересилило страх, и он, озираясь, зашёл глубже, переступая через покрытые мхом поваленные стволы, уклоняясь от острых сухих веток. В Лесу было сыро и пахло чем-то, что вызывало у Миколки странные, доселе неизведанные чувства. Будто к нему вернулась память о том, что он никогда не испытывал и не знал. Не страшно. Тоскливо.

Там же, среди гнилых веток, мха и былинок тёмно-зелёной от сумрака травы, мальчик впервые обнаружил грибы. О том, что странные растения, не похожие на что-либо, что Миколка видел до этого раньше, так называются, сказал дед. А о том, что грибы бывают ядовитыми, на хуторе узнали через день — когда умерли мама и маленькая сестра Милка, отведавшие похлёбки, сваренной с опасным трофеем мальчика. Тогда Пантелей и взял Миколку к себе в землянку — другие хуторяне чурались его, как того, кто принёс в их поселение Смерть. Мудрый дед защищал мальчика от нападок и вместе с ним в почти истлевших книгах нашёл картинки тех грибов, которые можно было употреблять в пищу. А потом отправился с ним в Лес — найти съедобные грибы.

С тех пор на хуторе появился ещё один источник припасов на зиму: грибы сушили на ветках, а потом варили из них похлёбку. Но мальчишки всё равно избегали Миколку — в Лес он и спустя две зимы после смерти матери и сестры по-прежнему ходил один.

Дед Пантелей уже через зиму после того, как мама и Мила навсегда закрыли свои глаза, почти перестал выходить за пределы хутора — ноги отказывать стали. Тяжело и неуверенно ступая, опираясь на большую сучковатую палку, он добирался до бункера и, прислонившись спиной к ржавой стенке, наблюдал за кипевшей в поселении жизнью.

А после следующей зимы Миколка заметил в Лесу что-то новое: через мох и труху начали пробиваться побеги — тонкие, хрупкие, с влажными зелёными листочками непривычного для мальчика цвета. Нет, на Пустоши он встречал много новых ростков — трава с каждой зимой становилась гуще и выше, на небольших кустиках краснели мелкие красные ягодки, а жёлтые цветы, которые после темноты превращались в белый пух, теперь росли на каждом шагу. Но эти ростки были совершенно другими. Дед Пантелей сказал: Лес оживает — Миколка поверил ему, но, что это означает на самом деле, не совсем понимал.

Пробираться по молодым порослям и искать в них грибы и ягоды становилось сложнее, но он упрямо ходил в Лес каждый день — оставаться на хуторе было тяжело: косые взгляды старухи Маруси, пусть единственной, кто вспоминал ему, что он принёс Смерть, всё еще болезненно сжимали его внутренности.

Сегодня что-то было не так. Сорвав и засунув в плетёную корзинку несколько грибов, Миколка огляделся. Пахло иначе. Казалось, в Лесу стало светлее, чем обычно. Мальчик задрал голову, чтобы рассмотреть между причудливо изогнутых голых веток серое небо. Сначала ему показалось, что он увидел Солнце. Но в книгах оно было нарисовано жёлтым кружком с расходящимися лучами. Шар же, который мальчик увидел, был гораздо мельче и голубоватого цвета. Чутье сказало: «Бежать!» — Миколка сорвался с места в сторону хутора, где его ждал спасительный бункер. Поскальзываясь на влажных стволах валежника, тут же поднимаясь на ноги, цепляясь за сухие сучья деревьев, раздирая ладони в кровь, он бежал. Грибы Миколка потерял при первом же падении, потом и сама корзинка осталась на траве— надо бежать. Оглянулся только раз — голубой шар стал огромным, закрывал уже треть небосвода и неустанно следовал за ним. Больше смотреть вверх не стал — только нёсся, спотыкаясь, позволяя острым сухим веткам царапать лицо — только глаза прикрывал на миг, когда его хлестал очередной извитый пруток.

Миколка добежал до Пустоши — ступалось по траве гораздо легче, но страх взял своё: на заученной за тысячи раз тропинке он споткнулся о торчащее железное колено не-человека и упал — локоть пронзила острая боль, от которой перед глазами начали мерцать цветные разводы. Подняться на ноги уже не получалось. Смертельное голубое Солнце надвигалось. Дальше мир в глазах потемнел.

***

Сознание возвращалось постепенно. Было светло. Нестерпимо светло. Миколка не помнил, чтобы когда-то даже на открытой небесам Пустоши было так светло. Дышалось тоже легко. Полной грудью. Настолько, что после нескольких вдохов в голове зашумело и его новая обитель поплыла перед глазами.

Светлым было всё: стены, потолок, пол и даже непонятно откуда взявшаяся одежда на Миколке. Вот только источника света он не видел — не было привычной слегка чадящей лучины, не видно и известных из книг лампочек. Мальчик сел на постели и попытался вглядеться в сияющую белизну, но в комнате он был один. Притронулся к локтю — не болит. Есть не хотелось, пить тоже. На лице следов от царапин не обнаружилось. Соскочив босыми ногами на белоснежный пол — он оказался тёплым, — Миколка направился к тому, что посчитал выходом: проём был закрыт белой, как и всё вокруг, дверью. Мальчик попытался толкнуть её — не вышло.

Тогда он присел на пол в дальнем от двери углу, обхватив руками колени. Ждать пришлось недолго — в комнату зашли люди: такие же, как и те, что жили на хуторе, только гораздо красивее. Прекрасными были их лица: чистые, открытые, с пронзительными глазами. Прекрасными были их волосы: у женщин длинные, волнистые, блестящие, у мужчин — короткие, аккуратно стриженные. Прекрасными были их одежды: светлые, с блеском, из совершенно неизвестной Миколке материи.

От их сияющего вида ему стало ещё более страшно и одиноко — такими чужими были те, кто прилетел на голубом Солнце. Он, всё ещё прижимая коленки к груди в углу, начал раскачиваться и плакать, пытаясь скрыть от неведомых гостей свои едва слышные всхлипывания.

Люди смотрели на мальчика ласково, не выказывая угрозы. Наконец одна из женщин подошла ближе, присела и начала гладить его по всклокоченным волосам так, как это делала когда-то, две зимы назад, мама:

— Тише, тише, всё будет хорошо. Мы вернулись.

8. Желание

Мир распадался… Лишённый света и тепла, он рассыпался на обломки, кусочки, песчинки, которые кружащимся вихрем разлетались в разные стороны. Теперь это — новый мир. Мир хаоса и холода вступил в свои права на целую эпоху. Сколько она будет длиться — никто не знал, как не знала и Рона.

В тот день она заметила в предзакатном небе яркую звезду — сразу захотела загадать: чтоб её игру услышали все жители планеты. Конечно, довольно глупо было о таком думать юной скрипачке, хоть она и подавала большие надежды в мире музыки — объездила с гастролями не только соседние города, но и в нескольких странах вместе со своими однокурсниками по консерватории успела побывать. Везде девушку встречали с восторгом — слава приятно грела, заставляла желать большего. Поэтому желание, пусть и загаданное не всерьёз, было отражением её самых амбициозных мыслей.

Звезда на удивление начала увеличиваться в размерах — новостные каналы усердно транслировали сюжеты про очередной экономический форум, а на сайтах в топе были статьи про футбол. Но смутное чувство тревоги росло — ни семья Роны, ни люди, живущие по соседству, не знали, что это за загадочный объект.

Уже спустя несколько часов таинственная звезда напоминала размером полуденное солнце — Рона, укутавшись в тёплый кардиган и зачем-то захватив с собой самое дорогое — скрипку, вместе с остальными выбежала на улицу, чтобы наблюдать за ней. От телевидения, по которому теперь крутили фильм «2012», толку не было, а интернет и вовсе перестал работать.

В воздухе витало ощущение конца. Конца света. Конца тепла. Мира. Паника, охватившая город, докатилась и до района, в котором жила Рона. Но семья девушки не видела смысла в бегстве от судьбы — просто стояли, наблюдая за шествием по небосводу звезды смерти. Сейчас она уже практически освещала ночное небо как солнце. А очень скоро огненный шар скрылся прямо за горизонтом, потух на секунду — следом была ещё одна вспышка, озарившая небосвод, а потом — глухой рокот, гул, разнёсшиеся по земле.

В местности Роны все были привычны к землетрясениям, потому практически машинально пришли на свободную от сооружений площадку — да, всё, что сейчас происходило, напоминало именно землетрясение, только им не было — огромный астероид врезался в Землю на полном ходу. Так что это было скорее концом света — разрушалось то, что люди созидали долгие годы, даже столетия.

А дальше — тьма. Холод. Пепел или пыль — не разобрать уже — густо застилали воздух. Электричества не было. Не было и связи. Никто не приходил на помощь — да и было ли кого спасать? В живых оставалось от силы пара сотен человек.

Дышать от взвеси в воздухе тяжело — из-за неё не было видно и солнца. В руинах выжившие находили магазины, добывали продукты. Жгли всё, что можно, чтобы согреться. Держались вместе. Дети плакали, женщины по большей части тоже. Мужчины, которых осталось не так уж много, старались добыть пропитание и дрова. Единицы — думали о том, как жить в новом мире дальше. Мире хаоса и холода, в который погрузилась вся планета.

Рона не плакала — сухие и воспалённые от пыли глаза разглядывали то, что стало с её миром. С миром, который она ещё совсем недавно планировала покорить. Глупое желание ещё почти ребёнка — усмехнулась она про себя. Теперь она просто хотела, чтобы всё вернулось и стало как прежде. Или хотя бы — увидеть Солнце. За долгие дни, которые лишь с трудом можно было отличить от ночей, дневного светила уцелевшие не видели.

В час, когда отчаяние достигло пика, когда плакать хотелось не только женщинам и детям, но и мужчинам. Когда была потеряна последняя надежда на то, что кто-то придёт на помощь… Рона взяла чудом сохранившуюся скрипку — сжечь её на кострах она не могла позволить — и начала играть. Вложила в музыку все свои невыплаканные слёзы по чудной жизни до того, как небеса озарила смертельная звезда.

Её слушали все — притихли дети, замолкли женщины. Мужчины, прижимая к себе самых близких, потупив головы, стояли в бездействии. Слишком много боли было в их душах — столько же, сколько и в мелодии Роны.

Не в силах совладать с эмоциями, она прервала игру и заплакала. Мама тут же обняла дочь за плечи, пытаясь унять рыдания. Рона не знала, что именно сейчас желание сбылось — её услышали все, кто остался в живых на Земле.

9. Свет Аркадии

«Луана», разрезая лёгкие барашки волн, блестящие на полуденном солнце, плавно заходила в портовую гавань Аркадии — в прозрачной дымке город был как на ладони: тёплый, яркий, с домами из светлого камня с пёстрыми черепичными крышами, даже высокие тёмные башни Магистрата поодаль не вызывали чувства угрозы.

«Скоро здесь всё будет иначе», — подумал Гаспар, испытывая ноющую тоску. Он прислонился к фальшборту на носу парусника и даже не пытался бороться с воспоминаниями — годы обучения в Академии магов Аркадии были одними из самых счастливых в его жизни: свет, знания, чувства — всё в юношеские годы принимается сполна. А после — остаются лишь образы и мысли, которые греют душу изнутри.

Матросы ненавязчиво дали ему понять, что скоро нужно швартоваться, потому Гаспар решил вернуться в свою каюту — ради важного гостя старпом «Луаны» уступил свои покои. Да и что кривить душой — никто не хотел делить место с магом, такой выход показался самым разумным для всех.

Когда трап был опущен, Гаспар сошёл на землю и окунулся в сутолоку, свойственную всем портам: сновали моряки, торговцы, лямочники, извозчики и даже воришки. Мир казался таким живым, текучим и лучистым на искрящемся солнце. Не то, что Герон — двадцать лет службы в этом царстве мрака Гаспар считал за целый век.

Протискиваясь между путниками, маг едва заметным движением убедился, что его амулет надёжно спрятан под слоями одежды. Незачем аркадийцам знать о госте больше положеного. Синий плащ, который дозволено носить только выпускникам Академии, уже говорил достаточно — некоторые оборачивались, задерживая взгляд на новоприбывшем волшебнике. Но на их лицах не было тревоги, как не было и страха — маги в мире Аркадии дарили свет и радость, жизнь и чудеса.

— Господин волшебник! Господин волшебник! — услышал Гаспар писк, когда уже практически покинул портовую площадь. — А покажите нам фокусы! Пожа-а-алуйста!

Стайка ребятишек окружила мага и с полными надежды глазами умоляла о представлении — малыши, такие трогательно наивные, с пухлыми щёчками и кудряшками, породили в душе Гаспара щемящее и радостное чувство. Так что он после мига колебаний бросил свои сумку и меч, уселся на первый попавшийся ящик и начал творить — как тогда, в Академии, когда ещё учился, вместе со своими однокашниками изображая различные незатейливые, но эффектные трюки.

— Бабочки!!! Бабочки!!! — хором залепетали малыши, когда ярко-синие сгустки энергии, приняв форму насекомых, слетели с его ладоней.

— Птичку! — попросила белокурая девочка.

— Дракона! — карапуз на полном серьёзе взмахнул своим деревянным мечом, будто защищаясь от светящегося крылатого монстра размером с курицу.

Выступление удалось на славу — Гаспар смеялся с малышами, выдумывал новые небылицы, исполнял любые желания. Его сердце наполнялось забытыми доселе светом и теплом, потому покалывания амулета, будто старающиеся прожечь кожу насквозь, он старался не замечать — его время ещё не наступило.

Лёгкое настроение мага улетучивалось тем быстрее, чем ближе он подходил к Магистрату. На суше это величественное здание из тёмного камня не казалось безобидным — башни с зияющими глазницами зловеще нависали над городом, создавая обширные острые тени. Подойдя к высоким деревянным дверям, Гаспар выпустил на свободу амулет — кристалл иссиня-черного камня, искусно огранённый и оправленный в золото. После этого — взялся рукой за причудливого вида дверной молоток и постучал.

— Господин Альери, — поклонившись, его поприветствовал сухонький старец. — Госпожа Драйкерт ожидает вас.

Привратник вёл Гаспара по погружённым в полумрак коридорам замка — здесь даже в воздухе ощущалось колдовство. Кристалл на шее начал слегка светиться синим — такого цвета была его магия, что очень нетипично: у некромантов, как водится, она лишена света и цвета — только чернота, полная и всепоглощающая.

— Гаспар, ты задержался. Всего один день для проведения ритуала, — с ходу начала беседу женщина с бледным лицом и длинными тёмными волосами, ниспадающими с плеч.

— Орелла, я сел на первый же корабль до Аркадии, — улыбнулся одними уголками губ маг, глаза же его оставались холодными. — И я считаю ритуал в этой ситуации слишком рискованным.

— Это было последнее желание Альвиуса, — отрезала она.

Волшебник склонил голову — воля Магистра обсуждению не подлежала. Послушники и младшие маги начали подготовку к проведению обряда, оставив Гаспара наедине со своими мыслями. Сейчас перед глазами явственно стоял Герон: холодный, тёмный и безжизненный, которым вот уже триста лет правил Магистр Аденор. Такой же, как и созданный им мир: не живой, но и не мёртвый.

Личи лишены способности чувствовать, любить, дарить жизнь. Хоть они и не были абсолютным злом — возвращённый к жизни великий маг распоряжался мудро и справедливо в Героне. Правда, так или иначе город не становился от этого более оживлённым — за три века порядки в нём оставались неизменными.

То ли дело Альвиус — Магистр Аркадии и ректор Академии в одном лице — даже юному угрюмому магу-некроманту он сумел привить любовь к жизни. О, эти занятия, полные доброты и смеха! Другие воспитанники, адепты светлой магии, с улыбками дарящие радость и любовь друг другу и всем окружающим… Волшебные годы ученичества до сих пор грели душу Гаспара: случайно попав в Академию Аркадии, он погрузился в эту среду так глубоко, что потом, оказавшись в более подходящем ему мире — холода и мрака — первое время не мог прийти в себя. Потом пообвыкся — именно в Героне его амулет чувствовал себя лучше всего: наливался тьмой и силой, вызывал из небытия духов, создавал тонкую связь между мирами Живых и Мёртвых.

И вот теперь ритуал Вечной ночи должны провести над этим светлым человеком, которого Гаспар искренне любил. О котором вспоминал каждый день, лелея тепло в глубине своей души. Зачем великому Магистру превращаться в существо, далёкое от света и жизни, пусть и сохранившее разум? Может, приспешники что-то напутали и не поняли… Ведь Альвиус погиб, спасая одного из своих незадачливых учеников, который оплошал с заклинаниями и вызвал демона. Такая жестокая и несвоевременная кончина, но так подходящая сердечному и благородному Магистру.

Маг-некромант в своей келье оплакивал смерть Учителя, когда голубиная почта принесла ему послание от Ореллы Драйкерт о необходимости обряда. В сердце неминуемо начала проникать обжигающая тьма — он представил, что жизнь утечет и из Аркадии, как ушла когда-то из Герона. Но таковым было последнее желание Альвиуса, потому, не откладывая, Гаспар отправился в путь.

Ритуальный зал Магистрата был почти готов — в подземелье мерцали факелы, закреплённые на стенах, на каменном алтаре в центре лежало тело покойного Магистра. Гаспар огляделся: сильнейшие маги Аркадии уже составили круг — сил одного мага-некроманта недостаточно для возвращения к жизни, но именно он и его амулет станут центром проведения энергии. Энергии, которая, нет, не оживит, а просто подменит сущности. Гаспар стыдился своих мыслей — никто не решался назвать Магистра Аденора мертвецом, но именно так молодой некромант и считал в глубине души.

Волшебники начали петь ритуальный мотив — по сути, он был не нужен для проведения обряда, но подчёркивал значимость и важность момента — к жизни по законам их мира возвращали только великих магов.

Гаспар, стоя в ногах у безжизненного Магистра, обратил ладони к тёмному потолку — неслышно бормотал заклинание. Впервые он обращался к миру Мёртвых не за советом, а хотел вернуть то, что уже умерло, обратно, в мир Живых. Но некромант понимал, что лич принесёт за собой из потустороннего мира тьму и холод. Альвиус был силён при жизни — его энергии хватало на всю Аркадию: он освещал ей каждую улочку, каждый дом, каждую площадь, море в гавани искрилось от света Магистра. И даже спустя шесть дней после его смерти всё равно весь город светился жизнью… Впрочем, время света здесь почти ушло.

Синеватые лучи сконцентрировались на пальцах Гаспара — сейчас он управлял силой всех находящихся в зале магов, амулет тоже излучал сапфировый свет. Его холодные точёные грани переливались в полумраке. Несколько секунд ничего не происходило — а потом, синими струйками, как будто змеи, волны энергии начали собираться с тела Альвиуса в изголовье. Медленно, мазок за мазком формировался в вибрирующем свете его образ — Гаспар теперь мог узнать лучистые глаза, острый нос волшебника, его окладистую бороду и блестящую лысину… Столько воспоминаний — его сердце вновь окутало теплом и благодарностью, как тогда, когда он два десятка лет назад покидал порт Аркадии по направлению к Герону.

Магистр едва заметно улыбнулся — Гаспар был уверен, что это видно только ему: поющие маги погрузились в транс, слегка покачиваясь на волнах церемониальной песни — а потом ещё менее уловимо покачал головой. Волшебник ответил улыбкой — его раздирало от воспоминаний и боли от того, что должно произойти. Какая нелепая ирония, глупая и ненужная — некромант тянется к свету.

Гаспар на миг зажмурил глаза, а потом схватил амулет, сжимая до побелевших костяшек и игнорируя, что кристалл отчаянно пытался защититься — уколоть, поранить своими жёсткими разрядами.

— Что ты делаешь, Гаспар? — закричала очнувшаяся Орелла. — Ты не можешь нарушить волю Магистра! Ты станешь изгоем, навеки отлучённым от магии! Очнись!

Некромант в этот момент некстати вспомнил белые барашки волн, играющих с солнечным лучами, искристый смех детей в порту… Поднял глаза на витающий в воздухе образ Альвиуса, вновь улыбнулся ему — на этот раз широко — и сжал свой амулет, вкладывая последние магические силы: тот рассыпался, превращаясь в горстку чёрной пыли.

— Я так хочу, — ответил он волшебнице, когда синеватый призрак Магистра развеялся по залу, окутывая своим светом присутствующих.

Эти сгустки энергии, проходя сквозь стены замка, хлынули по всему городу — едва видимыми потоками устремлялись по улицам, проникали в дома, ласкали лица спящих, дарили сладкие и тёплые сновидения, в которых Аркадия была полна света и смеха. Такой, какой она была последние сто двадцать лет. Такой, какой она будет ещё очень долго.

10. Сокровище

Мальчишка сжал в грязной ладошке замызганный листок бумаги и с упрямым видом глянул на друга.

— Томми, дождь собирается, — покачал головой другой, не менее чумазый парнишка.

Низкие серые небеса нависали над ними словно потолок — давило на затылок своими тяжёлыми тучами, вот-вот готовыми разверзнуться.

— Коди, ты не понимаешь! Это же КАРТА! — охваченный энтузиазмом на грани разумного, Томми аж подпрыгивал от нетерпения. — Нас ждёт клад вон за той горой!

— Подумаешь… может, это шутка, — проворчал мальчик.

— А вдруг там настоящее сокровище? Золото? Здесь проходила тропа контрабандистов, когда отец был маленьким, — не унимался Томми.

— Откуда у тебя карта? — Коди был не менее упрям.

— Старый Фил дал, — насупился без пяти минут доблестный кладоискатель.

— Может, он хотел подшутить, — Коди почесал затылок.

— Тебе жалко, что ли?

— Если б не дождь… — мальчик вновь вгляделся в небо, как будто решаясь, а потом добавил: — Ладно, пойдём уже.

Путь к подножью безымянной двугорбой горы проходил по испещренной мелкими ручейками земле — их русла причудливой формы извивались, то сливаясь воедино, то разделяясь вновь. Мальчишки, захватив с собой нехитрый провиант и, конечно, драгоценную карту, отправились на покорение вершины. Или вершин, кто разберёт, как правильно. А главное — на поиски самого настоящего сокровища.

Когда юные кладоискатели добрались до горной речки, ледяные потоки которой резво сбегали по гладким коричневым камешкам, начался ливень — его-то Коди и опасался больше всего. Причём дождь не был рядовым — плотный поток холодной воды, низвергающийся на мальчишек, был настолько сильным, что вода в реке от беспрестанно падающих капель стала словно молоко.

— Идём! — Томми опрометчиво решил перебраться через поток — валуны были слишком скользкими от дождя, как и поставленное в самом глубоком месте речки местами покрытое мхом бревно. В сухую погоду рукотворная переправа тоже достаточна опасна — Коди всегда боялся не удержаться и упасть в ледяную воду. Потому, преодолев всего лишь половину дюжины камней, его друг с негромким вскриком рухнул в пенящийся поток.

— Томми! — закричал Коди, сообразив, что бросаться на помощь другу опасно.

Огляделся — на каменистом берегу заметил иссохшую большую ветку. Схватив её и протянув Томми, который беззвучно бултыхался в речке, то уходя под воду, то выныривая на поверхность, он, убедившись, что друг сумел ухватиться, начал вытягивать его к берегу.

Как по мановению волшебной палочки ливень стих — на масляно–тёмной глади воды были заметны лишь редкие капельки. Мальчишки, обнявшись, сидели на берегу — говорить не хотелось не только от пронзающего их тела холода, но и из-за пережитого недавно ужаса.

— Карта! — Томми наконец отмер и начал шарить по карманам — сумка со снедью сорвалась с плеча и была унесена стремительным горным потоком.

— Да и ладно, — фыркнул Коди, дивясь, что его друг в такой момент мог думать о каком-то там эфемерном кладе.

— Пойдём к старому Филу, вдруг у него ещё есть! — неугомонный парнишка вскочил на ноги и устремился обратно, в сторону деревни.

Коди следовал за ним — даже если и не хотел навещать полусумасшедшего старика, но возвращаться стоило: дело к вечеру, промокли, продрогли, а зловещие облака по-прежнему не обещали ничего хорошего. Ближе к поселению идти стало сложнее — протоптанная конскими копытами до голой земли тропа стала вязкой, как болото — ноги утопали в жидкой грязи, их видавшие виды ботинки сопровождали каждый шаг смачным чавканием.

Вопреки ожиданиям, воспротивиться заполошному другу не вышло — он таки сумел затащить Коди к хижине Фила, построенной из поколотого, местами даже обгоревшего кирпича — старик встречал их, прислонившись к крыльцу, подножие которого было сделано из огромного валуна.

— Ну что, кладоискатели, нашли? — беззубо улыбнувшись, поприветствовал их самый старый житель деревеньки.

Мальчишки понуро опустили головы — хвастаться было совершенно нечем. А ещё и от мам, как пить дать, достанется — все промокли, да и сумку потеряли.

— Заходите, я вас чаем напою, — пригласил их Фил.

Там, в уютном тесном жилище, когда мокрые одежды были заменены на серые, но пахнущие свежестью простыни, а потом вывешены над печью, чтобы просушиться, Томми и Коди, отогревшись, начали делиться подробностями своего похода. Они, попивая из железных кружек ароматный травяной чай с кусочками сахара вприкуску и шмыгая носами, сетовали: Томми переживал об утерянной карте и о том, что таинственное золото никогда не будет найдено; Коди высказывался про нетерпеливость и неосторожность друга.

Фил, посмеиваясь и щуря свои немного мутные глаза, потирал бороду и кивал каждому — заодно подливал в кружки чаёк из чайника с обугленным днищем. Когда словесный поток мальчишек иссяк, и они, окончательно успокоившись, начали клевать носом, он решил для себя, что не будет выдавать тайну про карту — ведь друзья нашли гораздо большее, чем просто спрятанную ещё в далёком детстве Фила жестяную банку с игрушками. Они нашли настоящую дружбу.

11. Главное – верить!

Дино с соратниками зашёл в практически безлюдный в этот поздний час вагон метро: немногочисленные пассажиры тут же лихо ушуршали на платформу через другие двери. Кроме одного — дедок странно-бомжарского вида продолжал сидеть, удерживая в ладонях какие-то фигурки и нашёптывая себе что-то под нос. Играл, что ли? Одет он был как фрик или побирушка, не разобрать: к какому-то изгвазданному рубищу на скотч прилеплены куски картона, на груди красовалось сломанное пенопластовое сиденье для унитаза, а на голове был велосипедный шлем с картонным же украшением — на супергеройский манер.

Когда до Дино дошло, под кого косит старикашка, он невольно улыбнулся: развлечение на этот вечер для братвы нашлось. Даже перестали саднить сбитые в кровь пару часов назад костяшки. Сдвинув весёленький рюкзачок с изображённым на нём не менее весёленьким полисменом в сторону, Дино вальяжно расселся, закинув одну ногу в двухцветной туфле на другую. Биту, ударная часть которой была любовно украшена гвоздями, прислонил к спинке сиденья рядом. Хмурый, широко расставив ноги, словно яйца мешали, расположился следом — свой мачете с выцарапанными на клинке сердечками положил на колени. Романтик херов.

Бизон с топориком, который он спиздил у пожарного расчёта в прошлом году, остался стоять. Как и Красавчик — кокетливо удерживая заточку за спиной, он первым решился докопаться до новой жертвы.

Дино перевёл взгляд с его бежево-коричневых брогов на демонстративно развёрнутую им газету: там их банде была посвящена почти целая полоса. На чёрно-белом фото красовалась мощная спина Упыря с крупной надписью «Пандемониум».

Вообще, их внешний вид всегда был предметом для гордости: бордовые бомберы с названием банды и индивидуально вышитым именем каждого участника, одинаковые джинсы с подворотами и, конечно, двухцветные броги — тут можно было проявить фантазию, хотя Дино выёбываться не стал и выбрал неброский вариант «хаки-коричневый».

— Эй ты, капитан Хуерика! — начал Красавчик, лихим движением откинув белобрысый чуб с лица. — Да-да, ты, слышь, чё-каво, самый тут крутой, что ли?

— Что вы, самые крутые ОНИ! — старик поднял зажатые в ладонях фигурки супергероев.

Вид у него был настолько наивно-восторженный, что Дино невольно вспомнился Мэнни, племянник. Этот пиздюк тоже писался от всяких там суперов, будто дел других не было. Дино в его годы предпочитал пиздить младшеклассников за школой — и бабла достаточно, и орлом себя чувствуешь. А не каким-то пидором в лосинах. Если бы не самокрутка в зубах старикана, Дино всерьёз бы подумал, что тому мозгами лет столько же, сколько и тугосере-племяшу. Кстати, почему бы не научить Мэнни курить?

Красавчик, не снимая с хари хищной улыбки, переглянулся с Бизоном; Хмурый, опустив глаза на мачете, посмеивался про себя; а Дино продолжил изучать статью о влиятельной группировке, каждый член которой вооружён и невероятно опасен, при этом их всех объединяла пугающе строгая дисциплина, затрагивавшая даже внешний вид участников. Дино знал: вместе Пандемониум — сила. И этой силе иногда негде было разгуляться… Впрочем, объекты для приложения своих убийственных умений они находили всегда — жутко не любили тех, кто выделялся из общей серой массы. Может потому, что сами были лишены права на самовыражение? Хер разберёшь, Дино не был психологом, ему просто хотелось почесать кулаки о чей-нибудь череп.

В метро они никогда не развлекались — не хватало только проблем с копами, а вот на тёмных улицах мегаполиса… К удовлетворению Дино, торчавший по суперам старик собрался на выход на предпоследней станции — так даже лучше, окраины в эти часы редко патрулируют.

Уложив фигурки в свой забавный рюкзачок, он поднялся с сиденья и встал перед раздвижными дверями, ожидая остановки поезда.

Дино и остальные последовали за ним не сразу — вальяжно покинули свои места и неторопливо, как хищники, уверенные в скорой победе над добычей, вышли из вагона. Дедок, напевая какую-то до хера знакомую мелодию, шёл к выходу. Преследовавших его участников Пандемониума он не замечал, что кольнуло эго Дино (на самом деле, он таких умных слов не знал), как один из гвоздей его биты: идеально, когда жертва боится, опасливо озирается, ускоряет шаг, а потом отчаянно зовёт на помощь…

Но еблан в супергеройской броне из картона и говнопласта уверенным шагом направился к эскалатору, Дино переглянулся с Бизоном и, тряхнув головой в сторону выхода, пошёл первым. Руки, сжимавшие биту, уже почёсывались от предвкушения.

Они следовали за чудны́м стариком по лестницам в окружении чёрно-блёклых от старости граффити, по загаженным тротуарам, где в плохо освещённых сумерках сновали туда-сюда угрюмые люди. Когда вдали стихли последние полицейские сирены, а дома вокруг перестали напоминать жилые — скорее склады или хозяйственные постройки в нескольких кварталах от порта, — Дино дал команду: пора загонять добычу.

***

Хантер Гаррисон шёл от станции в сторону своего жилища — глаза выискивали в полумраке улиц знакомые силуэты: некоторым он приветственно кивал, а иные прятались от него глубже в зияющую черноту. Даже в тёмное время суток мир казался ярким и красочным. Нет, не так — для Хантера он оживал именно ночью, становился полон необъяснимой магии, с которой оживали самые смелые его фантазии, прорастая на плодородной почве реальности.

Какие-то из них были дружелюбны, какие-то — враждебны настолько, что одной только своей яростью сдвигали границы вымысла и яви, причиняя последней настоящий урон. Так, вконец распоясавшийся дракокот помял крыши у трёх машин, а гладкочешуйчатый фрюлль распугал грузчиков в порту. Но Хантер и в этом не видел ничего страшного — значит, нужно придумать того, кто справится с негодниками. Иногда он звал на помощь уже существующих персонажей: некоторые приходили с радостью, чтобы хоть как-то развлечься от унылых в своей супергеройской вселенной штампов; некоторые — нехотя, им больше нравилось глянцевое существование.

Привязывать к себе выдуманных другими героев Хантер не любил, но после покупки на улице за бесценок фигурок Росомахи и Бобы Фетта, по которому он фанател с юности, не мог отказать себе в удовольствии поболтать с ними о том о сём. Иногда они приходили в его мир сами, без приглашения — каждому такому визиту Хантер был донельзя рад...

***

В тёмном проулке бандиты взяли в круг полоумного старика, который, впрочем, никакого страха не выказывал.

— Ну, дед, кто теперь круче? — Бизон поудобнее перехватил оружие с длинным топорищем.

— Росомаха и Боба Фетт, разумеется, — с донельзя серьёзным видом ответил тот.

— И что, они тебе сейчас помогут? — скалясь, спросил Красавчик, живописно хрустя суставами пальцев.

— Конечно!

«А дедок-то и вправду кукухой поехал…» — редкая мысль пробежала между извилинами Дино, офигевая от их идеальной прямоты.

— Слышь, ты, за базар ответишь щас, баклан, — рыкнул Хмурый, со свистом разрезав воздух мачете.

— А я не умею, — миролюбиво пожал плечами старичок, переместив пожёванный окурок из одного угла рта в другой. — Спросите Логана и Бобу, они, конечно, не очень дружны, но надерут ваши задницы с удовольствием.

— Ты на кого батон крошишь, лох поганый? — взъярился от такой наглости Бизон.

— Я вообще хлеб не ем, это вам лучше к бакланам, — невозмутимо ответил дед.

— Да я тебя ща…

Договорить Бизону не дали: от скрытой в полумраке стены отделилась тень, которая молниеносно рванула в их сторону, в тусклом свете уличных фонарей можно было разглядеть что-то жёлтое. А дальше бравым участникам Пандемониума не поздоровилось — Бизон отлетел метров на пять, ударившись о стену; Хмурый замахнулся было мачете, но попал по пустоте и, выронив оружие, совершил сальто в воздухе, приземлившись на спину; Красавчик, отбросив заточку, с визгом побежал в сторону людных улиц, но его, как лассо, опутал тонкий трос, след которого уходил на пожарную лестницу одного из зданий. Оттуда со свистящим гудением турбин реактивного ранца, поблёскивая бронёй из дюрастали из-под облупившейся зелёной краски, спускался ещё один супергеройский чудик. Лицо его было скрыто видавшим виды шлемом.

— Боба! Я так рад, что ты прилетел! — воскликнул дед, как будто эта срань космическая была его давним другом. — И ты, Росомаха, почему просто так не заходишь?

Росомаха, который до этого, оскалив все тридцать два зуба, находился в боевой стойке, демонстрируя шесть длиннющих когтей с адамантиевым покрытием, и устрашал единственного оставшегося в сознании бандита, вдруг тепло улыбнулся старикану:

— Сорри, Хантер, мир спасать надо было, — ответил он и почесал затянутую в латекс бороду одним из когтей.

— Ну сейчас-то зайдёте? — не унимался старикан и, повернувшись, к оторопевшему Дино сказал: — Вот видишь! Я же говорил, что они самые крутые! Главное — верить!

12. Нииве

Простыми для жизни условия на Нииве назвать было никак нельзя: ядовитая атмосфера с крайне агрессивной флорой, которая регулярно портила оборудование и постройки военных на этой планете. Семена растений, больше напоминавших по виду грибы (в подобных тонкостях кадровый состав базы не разбирался, а в штате биологи, естественно, отсутствовали), попадали сквозь щели корпусов и сочленения обшивки в сложные механизмы и начинали молниеносный рост, разрушая их изнутри.

Кроме того, каждый наступивший на такое чудо внеземного происхождения, получал мощный заряд кислотосодержащей слизи, которая разъедала гермокостюмы не хуже запрещённого ныне химического оружия. Хорошо ещё, что эти растения были окрашены не менее кислотными в общечеловеческом понимании цветами, так что капитан Уотсон и его подчинённые в первую же неделю научились обходить их стороной.

С фауной дело обстояло проще — ничего крупного и реально угрожающего за полгода существования военной базы на Нииве ни радарами патрульных, ни камерами наблюдения зафиксировано не было. Правда, интуиция, которая Уотсона, кстати, никогда до этого не подводила, буквально благим матом орала об опасности. Его подозрения подогревали заросшие мхом и ядовитой растительностью окаменевшие остовы гигантских животных, которые он видел при выходе в патруль на дроиде. Два пилотируемых робота были самыми крупными наземными боевыми единицами, выделенными руководством.

Военная база на этой дикой и, как оказалось, очень недружелюбной планете Земной федерации была необходима — Нииве выгодно располагалась на пересечении нескольких маршрутов. Постройку орбитальной станции посчитали излишней и чересчур дорогостоящей, а потому командированным сюда военным приходилось справляться со всеми невзгодами с помощью стандартных амуниции и вооружения.

Служба на базе проходила без происшествий, если не считать докучливых растений, но однажды из патруля не вернулся дроид под управлением лейтенанта Норд. Перед этим она просто перестала выходить на связь. Капитан Уотсон недолго думая снарядил поисковую миссию в лице самого себя в кабине дроида и пятерых в автономных гермокостюмах.

Уотсон, тяжело ступая механическими ногами по усыпанной обломками скал земле, не спускал глаз с радара, выведенного на вспомогательный дисплей. Видимость в туманных клубах ядовитых газов оставляла желать лучшего.

— Стоп, что-то крупное на одиннадцать часов! — скомандовал он по рации.

Увиденное через несколько секунд застывшими военными поразило их воображение. Исполинских размеров ящер — точно таких же, как скелет, в котором они сейчас остановились, — поднял шипастую морду, раскрыв горящие зелёным глаза, и, разевая испещрённую острыми зубами пасть, ринулся на них. Земля от его шагов сотрясалась, а каждая нога могла раздавить всех разом — отчасти военных спасли именно кости, принявшие первый удар монстра.

— Уходим! — крикнул Уотсон, как и остальные, понимавший, что их бластеры бессильны.

Невозможно было и сбежать — несмотря на размеры, гигант двигался стремительно и пытался поймать пастью кинувшихся врассыпную людей.

Только дальнобойная пушка дроида могла попытать счастья в борьбе с ящером, но несколькими часами ранее лейтенант Норд, скорее всего, проиграла. Тем не менее сопротивление могло дать шанс остальным.

Решение нужно было принимать мгновенно — и Уотсон решился. Он повернулся лицом к опасности и активировал оружие на максимальную мощность, отдавая приказ старшему после себя по званию:

— Пирс, объявляй всеобщую тревогу и эвакуацию. Я задержу его!

13. Криосны

Бз-бз-бз… бз-бз-бз… Темно. Зуммер ритмично бьёт по барабанным перепонкам. Тела не чувствую. Кажется, я всего лишь погружённый во мрак разум. Долбёжка продолжается. Бз-бз-бз… Я слышу. Значит, у меня есть уши. Тогда на месте и глаза. Открываю.

Надпись прямо перед носом мигает красным в такт с противными звуками. Слепит. Снова закрываю глаза, буквы расплывчатым пятном отпечатались на сетчатке. Пытаюсь настроить фокус, одним глазом получается. Вторая попытка рассмотреть, что написано на внутреннем экране, более успешна.

Капсула меня не радует: аварийная ситуация, принудительное завершение криосна. Даю команду на разгерметизацию. С глухим пшиканьем срабатывает пневматика. Ещё не щёлкнув застёжкой ремня, понимаю, что гравитация отсутствует. Не удивлён.

Решать, что делать, нужно быстро. Подсветка цвета венозной крови. Моргает. Теперь и глазам больно, не только ушам. Бз-бз-бз… В отсеке витает только мелкий хлам. Капсулы пугают чёрными провалами прозрачных окон. Ошибка автоматики? Или меня оставили одного?

Невесомость пытается подхватить тело, удерживаюсь за гладкий бок капсулы потными пальцами, отталкиваюсь, неловко цепляясь за ребристую поверхность переборки. После долгого бездействия конечности слушаются плохо, почти срываюсь. Нельзя. Потолки в отсеке высокие. Сам отсек тоже немаленький. На две дюжины капсул.

Ближайшая оказывается пустой. Плохо. Очень плохо. Хочу понять, что дальше. Все зазубренные за годы до миссии инструкции вылетели из головы. Пусто. Замечаю панель связи с комцентром на ближайшей опорной колонне. Уже через минуту тщетно давлю на глянцевый пластик её сенсорных кнопок. Тишина. Мёртво.

До клинкета отсека добираюсь по потолку. Консоль затвора мне тоже не отвечает. Подступает паника. Наконец-то. Я долго держался, а может, лишь сейчас проснулся полностью.

Кажется, в отсеке снижается концентрация кислорода. Отказала система вентиляции? Или хуже — система жизнеобеспечения корабля? Мне не жарко. Нечем дышать. Надолго не хватит.

Удерживаясь за поручень, в сердцах бью кулаком по консоли. Сильно не получается. Грёбаный экипаж. Грёбаный дохлый корабль. Грёбаный космос. Бз-бз-бз… бз-бз-бз…

Блядский зуммер почти заглушил щелчок створок. Это знак. Срывая ногти, расцарапываю их в стороны. Отвоёвываю у корабля и страха несколько сантиметров. Сквозь них вижу вторую палубу: пусто и безжизненно. Красные всполохи. Бз-бз-бз… И кислород.

Пот застилает глаза. Припадаю лицом к щели. Отдыхаю. Нужны все силы, чтобы её увеличить. Отдыхаю. Снова. Наконец протискиваюсь, благодарю генетику за астеническое сложение.

К схватке со следующим клинкетом по пути к комцентру я не готов. Зависаю у перил на переборке. Красный свет окрашивает голубые стены в грязно-фиолетовый. Полированный металл отсечек выбивает темп и, кажется, эхом отражает звук. Бз-бз-бз… бз-бз-бз…

Опускаю веки. Передо мной на белом фоне параграф инструкции. Знаю, что именно он нужен. Хочу прочесть, но буквы с трудом складываются в слова, а слова разбегаются от меня по белоснежной пустоши режущими глаза чёрными загогулинами.

Спокойно, Райан. Спокойно. На второй палубе ещё есть кислород в воздухе. А реакторам корабля хватает энергии на аварийную подсветку. И на «бз-бз».

Щекой чувствую ветер. Его здесь быть не должно. Открыв глаза, закрываю их снова. Не хочу больше видеть то, что я увидел. Чёрное на пурпурном. Чёрное поглощает красный. Перебираю руками по перилам назад, не понимаю, что они закончились, отрываюсь от переборки.

Шар занимает всю ширину палубы и огибает сужения в местах опорных арок отсечек. Чёрный. Поглощающий свет. Желе из тёмной материи. Смеюсь. Не потому, что не верю глазам. Не верю собственному разуму. Я уже мёртв, так выглядит ад в космосе.

Пытаюсь бежать в невесомости. Это не паника. Это ужас. Руки и ноги не могут найти согласия. Разворачиваюсь и встречаюсь с лицом своего страха. Но у тьмы нет лица. Она поглощает меня. В прямом смысле.

Мокро. Чернота пропитывает нетканую материю комбинезона. Обволакивает мои пальцы, проникает в рот и нос, пробираясь в трахею. Мой последний крик утопает в жидком мраке. Инстинктивно зажимаю веки, чтобы липкая чернота не попала в глаза.

Бз-бз-бз… бз-бз-бз… Моя тьма хочет говорить. Но выходит лишь разговор с самим собой. «Не верь им, Райан. Не верь. Они оставили тебя». Тьма больше не пугает. Уже неважно. Всё неважно. Темно.

— Есть! — Голос Олли продирается сквозь сумрачную жижу.

Открываю глаза, щурюсь на холодные лампы медотсека. Дисплеи на стенах расплываются цветными пятнами. Комбез на груди расстёгнут. Датчики тянут кожу. Пальцами чувствую пластик откидной кушетки, на которой лежу. На сине-сером фоне возникает лицо медика.

— Ну и напугал же ты нас, Райан, — подходит кэп.

— Вероятность, что специально подготовленный человек не выйдет из криосна, не более одного процента, — с важным видом вещает Олли, — всегда надеешься, что тебя это не коснётся. Но жизнь непредсказуема…

— Райан, ты как? — Кэп прерывает его, заглядывает мне в глаза. Интересно, что он видит?

— Жить буду, — улыбаюсь я, еле шевеля губами.

— Полежи пока. — Олли делает инъекцию в плечо и заботливо застёгивает молнию комбинезона.

Клинкет с шелестением выпускает их из медотсека, оставляя меня в одиночестве. Но я не один. Со мной моя тьма.

Резко сажусь. Спускаю босые ноги на прохладный пол, чувствуя подошвами каждую клёпку.

На столе Олли пусто. Верхний ящик закрыт. Нажимаю на ручки нижних по очереди. Четвёртый отвечает мне жужжанием приводов и выдвигается.

Запускаю руки внутрь. Бумаги, пластик, бумаги. Запакованные трубки. Ампулы. Ножницы. Лучше, конечно, скальпель. Но и ножницы подойдут. Зажимаю их в кулаке. Толкаю ящик бедром, закрывается.

Иду к двери, поднимаю глаза, останавливаюсь. Отражение в тонированном стекле медотсека. Моё. У меня нет лица. У тьмы нет лица.

«Не верь им, Райан. Не верь. Они оставят тебя…»

14. Рядом

Обнимая себя, ты сидишь на грязном полу. Метрономом капает вода. Ты сбежал сюда ото всего мира, но твоей боли не будет конца. Ещё ничего не закончилось, оно не закончится никогда. Почувствуй меня. Я рядом. В отголосках и шорохах тишины. В темнейших углах своей квартиры. Да-да, напротив. Готов коснуться твоих губ, но поцелуя забвения сегодня не будет. Рано.

Сейчас твоя кожа испещрена синяками, но там, глубоко внутри, я ударю ещё раз. Теперь ты знаешь, что мир может сделать больно. Я научу тебя, я расскажу. Верь мне. Ведь я в тебе, я никогда тебя не оставлю.

Для тебя я дыхание огня под водой, когда ты тонешь. Фантомная конечность, которая всё ещё болит. Растворяясь в боли, ты наконец почувствуешь моё дыхание. Ты поверишь мне. Ведь я нечто большее. Отринь жестокий мир, он покалечит тебя снова. Не доверяй никому, кроме меня.

Слеза застряла на ресницах. Ты сильнее, я знаю. Не дай себя сломать. Поднимаешься на ноги и смотришь в мутное зеркало. Видишь? Я в углу. Не бойся, я всего лишь сзади.

Горьким ядом теку по твоим венам. Меня не получится забыть. Отрицать, бежать, обмануть. Не выйдет, я всегда здесь. Вновь и вновь ты не скроешься, будешь чувствовать моё присутствие рядом. Ведь я в тебе. Я твоя суть. Я твоя жизнь. Я твоя смерть.

Я вновь буду здесь.

15. Шалость

Оку дождался, когда Ити вернётся к своим занятиям. Ощущение свободы всегда было эфемерным, абсолютным — никогда.

Оку не знал, есть ли вообще абсолют. Даже не знал, является ли он обособленной сущностью. Побуждение, яркая мысль в хаосе сознания Ити, которую тот лелеет как своё дитя.

Оку не мог сконцентрироваться. Его окружал хаос, он сам был хаосом. Или не был? Созидание не требовало много сил, хаос подпитывал себя сам. Бесстрастный, он казался Оку безжалостным, неотвратимым. Как Ити с его правилами. Хаосу есть дело только до самого себя.

Оку не пытался договориться с хаосом, бесполезно. Но Ити отпускал его. Доверял. Или в его упорядоченной вселенной не хватало иной силы. Силы, которой Оку только учился овладевать.

Оку не сразу понял собственную суть. Поначалу, как только осознал себя, было плохо, мучил Ити вопросами и почти всегда оставался без ответов. Потому что спрашивал не то. И не так. Потому что не был безразличен. Потому что его сила была мельче величия Ити.

Оку смотрел на его творения с восхищением. Вслед за этим наступило равнодушие. Многообразие сливалось в безупречную однородную массу. А затем Оку захотелось что-то изменить. Не бунт, шалость. Он любил Ити как часть себя, он был частью Ити.

Оку выбирал место со всем тщанием, словно хотел скрыть свои деяния от Ити. Словно тот в действительности не знал, не наблюдал за ним.

Оку не торопился, время в его восприятии не имело никакого значения. Ити запрещал с ним играть, позволяя пробовать силы лишь с пространством, но и этого было достаточно. Перебирая мириады вариантов, Оку остановился на одном. Хаос был силён, поэтому он решил схитрить, нарушив правила. Вмешательство в хаос должно породить гармонию.

Оку никогда не видел гармонии, кроме той, что сотворял Ити. И сейчас после наполненных надеждами трудов её не заметил. Неправильно, некрасиво. Глупо. Шалость, не более.

Оку не хотел делиться с Ити своим разочарованием, того не трогало ничего, кроме хаоса, упорядоченного хаоса. Теперь он и Оку казался совершенным. Желание творить не по законам быстро его оставило, у Ити всегда было много работы, чтобы занять всё существо.

Оку ещё не знал, что вскоре вернётся туда, где смел нарушить правила. Вернётся и узнает, что создал ещё одно сознание.

16. Кома

Вязкий полог едкого чада застилает широко открытые глаза. Сон не имеет смысла. Он приходит каждый день. Не отпускает ночью. Он — всё, в чём я живу.

Мой мир другой, и мне здесь не место. Но я слишком мёртв, чтобы умереть. Ума сбежать не хватило.

Земля замерла выжженной пустошью. Небеса сомкнулись грозными тучами. Серое над чёрным: кровь цвета сажи не отличить. Но я вижу белое. Надежда.

Путь преграждают обгоревшие остовы. Каждый шаг отдаётся хрустом — угли под ногами ещё тлеют. Жар опаляет кожу, но я иду и храню оттиском на сетчатке светлое пятно. Глаза слезятся, но я разглядываю сквозь сизую завесу чудо в смертном хаосе: кто-то остался в живых на пожарище. На самом деле плачу, заметив красное на белом. Но остаётся шанс. Ничего не потеряно.

Идти невыносимо — одежда горит, прикипая к телу, подошвы раскалились. Но я вижу цель. Я не должен свернуть с пути. В этом моё предназначение.

Последние метры уже готов упасть. Помню, что нужно дышать. Не дышу — спасает белый уголок среди чёрных балок, как маяк во время шторма. Надежда.

Кто бы ты ни был, я помогу. Укрою от огня. Перебинтую раны. Мы выберемся вместе. А может, ты поможешь мне? Искалеченный ангел, что спустился на землю, ты всё равно укажешь мне путь…

Должно быть, рассудок уже помутнён. Я смеюсь в этой трескучей мертвенной тишине, и мой голос разносится смрадным дымом. Уже сошёл с ума или слишком хорошо всё понимаю?

Пинаю чудом уцелевший в пекле пакет с большой красной буквой «М» в квадрате. Не расплавился. Я исправлю. Пытаюсь растоптать, сделать белизну грязной. Падаю на колени и вновь хохочу, переходя на рыдания: в чужом мире больше не осталось жизни.

И я б убил себя, чтобы всё исправить. Но я бессмертен.