Колокольчик

Глава 1

Всё началось в солнечный, тёплый, какой-то обманчиво-ласковый день. Я почти всю ночь не спала — ворочалась, размышляла, перебирала в голове варианты выхода из сложившейся ситуации. Главные вопросы висели в темноте: «Почему?» и «За что?» Почему я всё ещё здесь, почему меня снова вытащили, когда я уже почти сдалась? И за что, за какие такие заслуги мне посылают эти испытания, за что меня наказывают?

Месяц назад я умерла. Нет, не телом. Я умерла душой.

Родители, ничего не подозревая, повезли меня на очередное обследование: стандартная процедура, коридоры больницы, запах лекарств.

Когда я появилась на свет, мне досталась травма позвоночника. Сложно сказать кто виноват: акушер, случай, стечение обстоятельств. Честно говоря, это не так важно. Важно другое: мои руки и ноги жили своей, отдельной от меня жизнью, плохо слушались, двигались как чужие. Родители, кажется, тогда постарели лет на десять. Они делали всё. Буквально ВСЁ. И у них получилось. Я выздоровела. По крайней мере, так казалось всем.

В семь лет я пошла в самую обычную школу. В учебе я не отставала, легко смогла закончить девять классов. Получила диплом педагогического колледж и пришла работать в начальную школу учительницей.

Я всегда старалась считывать окружающую обстановку: сканировать взглядом коридоры, замечать лишние тени или считывать чужие намерения. Однако невозможно держать контроль постоянно, особенно когда долгое время находишься в безопасности. И я расслабилась. Поверила, что вокруг нет опасности. Именно в тот момент, когда перестаёшь ждать удара, он и прилетает.

На большой перемене в обычный день, в обычной школе стоит привычный гул детских голосов. Дети носятся, как угорелые, смеются, толкают друг друга. Меня тоже толкнули. Совсем легонько, так, что даже обижаться глупо. Но я упала. И не смогла встать. Ноги вдруг стали чужими, как будто их никогда и не было.

Очнулась в больнице. Белый потолок, запах хлорки, чей-то тихий плач за дверью.

Диагноз звучал как приговор, но сказан он был спокойным, деловым тоном.

- Травма наложилась на старую родовую, нервные ткани разрушены окончательно, чувствительности в ногах нет, болевой синдром в позвоночнике. Инвалидность. – перечислил врач, а потом добавил то, что прозвучало уже не по-медицински, а как-то по-житейски жестко - Лежачая. На ноги уже не встанет.

Папа, удивительный человек, тогда не позволил себе даже подумать о таком исходе.

- Мы поднимем её. — повторял он, словно заклинание — Мы однажды это сделали. И сейчас всё получится.

Казалось, он действительно верил, что любовь и упрямство способны срастить нервные ткани. Мама молчала, но в её глазах было четко видно, что она помнит, какой ценой далось то первое «получилось».

Два года бесконечных поездок, кабинетов, снимков и надежд, которые таяли как утренний туман. Временами мне казалось: ну вот, прогресс, сейчас, ещё чуть-чуть, и я встану. Но потом всё возвращалось назад.

Чтобы не сойти с ума, я завела свой блог. Сначала писала о чём попало, лишь бы занять голову. Потом прошла курсы психологии, просто для души. Со временем обнаружила, что могу помогать людям онлайн. Консультация за консультацией, и вот уже потихоньку появились деньги. Свои деньги. Первое чувство свободы за долгое время. Мне еще сильнее захотелось освободить родителей от финансовых проблем, возникающих из-за меня.

Папа не воспринимал мою затею серьезно. Он не хотел принимать действительность. Переполненный надеждой, он искал все новые и новые способы лечения. В тот момент он был нацелен на предстоящее обследование. Готовился к нему, как к решающему сражению.

- В этот раз точно. — говорил он.

Мама отговаривала его от поездки. Я чувствовала за её словами не сомнение в папе, а страх перед очередным ударом. Но разве его остановишь? Тогда, в последнюю минуту, она всё-таки села в машину. Просто взяла и поехала с нами, чтобы быть рядом и разделить горечь неудачи.

Мы выехали утром. В дороге я задремала под ровный гул мотора как в детстве, когда папа вёл машину, а я сидела сзади и смотрела, на сливающиеся в одну ленту за окном деревья.

Я очнулась от удара. Такого удара, который не сравнить ни с чем. Он вошёл в каждую клетку, пересчитал кости, оставил после себя только звон и тьму. Скрежет металла. Крик папы. Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. И мамин выдох. Короткий, удивлённый выдох человека, который понял всё за мгновение до того, как...

— Я же говорила, что не надо ехать.

Голос мамы. Спокойный. Без злости. Последний аргумент в их вечном споре. Я помню, как подумала тогда сквозь туман: «Ну вот, мама, ты оказалась права».

— Простите, мои любимые. — услышала я затихающий папин голос.

Вот это слово — «простите» — оно хуже любого удара. Он не кричал уже. Он прощался. Голос уходил куда-то вглубь, в тишину, из которой не возвращаются. А во мне что-то погасло.

Капюшон от худи упал мне на лицо. Затянул обзор плотной тканью. Я попыталась сдвинуть его, но мои руки чем-то придавило. Я не могла пошевелиться. После нескольких неудачных движений перестала даже пытаться. Вокруг стояла звуковая каша: топот, крики, снова скрежет. Кто-то бегал, ругался, звал на помощь. А я лежала и слушала

Слушала, но не слышала родителей. Их не было. Ни криков, ни стонов, ни даже того маминого выдоха. Пустота с той стороны, где только что был весь мой мир.

— Один выживший есть, — раздалось прямо над ухом.

Чужой голос. Усталый. Равнодушный почти. Он не знал, кого только что вычеркнул этой фразой. Моя душа, та самая, которая некоторое время назад погасла, теперь умерла окончательно. Безвозвратно.

Вопросы пришли не сразу. Сначала была только тьма и холод. А потом появились они: «Почему? За что?»

Почему я живу? Почему именно меня назвали «выжившим»? За что мне эти испытания? За что меня так наказывают, если я уже давно ничего у судьбы не прошу?

Мне двадцать два года. Без родных, без помощи, без ног и без души. Когда-то я боялась, что не встану на ноги. А теперь оказалось, что ноги — это самая маленькая из всех возможных потерь.

Капюшон всё ещё на лице. Где-то далеко завывает сирена. Скоро приедут, достанут, начнут спасать. Только вот зачем?

В больнице я задержалась ненадолго. Чужие люди, знакомые отца, взяли на себя тяготы похорон и оформления бумаг. Я им благодарна. Домой меня забрать было некому, и временная прописка нашлась в реабилитационном отделении при той же больнице. Серая палата, казённые простыни, запах борща из столовой. Это теперь моя новая вселенная.

Лежу на кровати. Могу повернуть голову налево — окно. Направо — тумбочка с маленькой бутылкой воды. Руки двигаются — спасибо и на том. Задаю себе вопросы, которые уже выучила наизусть, словно надоевшую молитву. Какой смысл? Чему это меня учит? Зачем всё это, если конец истории уже известен? Сколько ещё я буду обузой для тех, кто по нелепой случайности оказался рядом? Может, хватит? Может, и правда хватит!

Родители научили меня всему, чему могли: держать ложку, писать букву «а», не сдаваться после диагнозов, улыбаться, когда хочется выть. Но не показали, как быть счастливой, когда их больше нет. Не успели рассказать, что делать с душой, которая умерла. Их опыт закончился там, на трассе.

Вдруг в памяти всплыл образ. Клуб для глухонемых рядом с нашим домом. В детстве я часто ходила туда. Садилась в уголок и смотрела. Люди, которые не слышат музыку, танцевали. Они чувствовали ритм вибрацией пола, угадывали такт кожей и двигались. Они пели без голоса, но с таким лицом, будто выступают на сцене. Я тогда думала: «Вот оно, настоящее упорство. Им не дали слуха от рождения, но они взяли своё упрямством».

Именно тогда, в те школьные годы, я и занялась аутотренингом. Вспомнила о нём сегодня, как о старом друге, которого не видела вечность. Закрыла глаза. Сделала вдох.

День был солнечным и тёплым. Медсестра, полностью равнодушная ко всем моим драмам, оставила окно нараспашку. Ветер колыхнул занавеску, и в палату ворвался запах скошенной травы и цветов.

Я прошептала негромко, чтобы никто не услышал:

— Я хочу быть счастливой.

Тишина. Вентиляция загудела.

— Я буду счастливой. — громче, твёрже, с вызовом.

И вдруг добавила то, что пришло само собой, без разрешения:

— Мне только нужен лучик света. Крошечный. Что поведёт меня за собой. А дальше я сама.

— А к тебе что, никто не ходит?

Я вздрогнула. Открыла глаза.

За окном чирикнула птица. Солнечный блик скользнул по стене, коснулся моей руки и мне показалось на секунду, что в палате стало светлее.

Посреди палаты, залитая солнечным светом так, что края её фигурки размывались в сияние, стояла девочка. Лет девяти на вид. Рассматривала комнату без стеснения, как свою собственную. Я молча помотала в отрицании головой.

— Понятно… — протянула она с интонацией, в которой смешались жалость и лёгкое презрение к такому непорядку.

И убежала.

Я осталась лежать, хлопая глазами. Солнечный зайчик, оставленный ею, ещё несколько секунд плясал на стене, будто дразнился.

Минут через пятнадцать дверь с грохотом распахнулась. Девочка вкатилась в палату с огромным пакетом. Яблоки, апельсины, бананы, печенье — всё это было водружено около моей тумбочки с такой деловитостью, что позавидовал бы любой курьер.

— Сейчас! — крикнула она уже из коридора, даже не дав мне вставить слово.

Через минуту — второй заход. Две бутылки лимонада, гордые и холодные, отправились в компанию к фруктам.

— Чего ещё хочешь? – смотрела она на меня в упор

— Ничего не надо, — прошептала я, так как голос отказывался звучать громче после такого вторжения — Спасибо. А ты… кто?

— Я Катя. — ее голос звенел, как колокольчик на ветру — Я тут всем помогаю, когда не в школе. Тебе почитать книжку?

Я почувствовала, что происходит что-то очень важное. Что-то, чего я не планировала и не ждала. Внутри, там, где ещё недавно была только пустота, вдруг зажегся крохотный, но теплый огонек.

— А ты сделала уроки? — спросила я осторожно, боясь спугнуть это легкое, неуловимое наваждение — Может, я тебе помогу? Или просто составлю компанию?

Я не узнавала свой голос. Он просил, почти умолял, чтобы эта золотая, звенящая девочка не ушла обратно в солнечный свет, оставив меня одну с пакетом яблок.

Катя замерла на секунду. Светло улыбнулась.

— Здорово! Да! Сейчас…

Она ускакала, подпрыгивая на каждом шагу. Её быстрые, лёгкие шаги ещё долго стучали по больничному коридору — туда-сюда, туда-сюда. Как будто кто-то отбивал ритм жизни.

Катя вернулась не с пустыми руками, а с рюкзаком. Учебники, тетради, пенал с толстыми карандашами она разложила на моей тумбочке с той же деловитостью, с какой недавно водружала фрукты.

Следующие два часа превратились в сказку. Мы читали вслух, решали задачки, спорили о правилах русского языка. Я чувствовала, как в голове, долгое время занятой только чёрными мыслями, появляются светлые воспоминания и желания.

А потом, между упражнениями, Катя нечаянно рассказала: у неё нет мамы. Та умерла после родов. Бабушек и дедушек по маминой линии не было никогда. А папины родители… они не одобрили этот брак. И папа отказался от них. Просто взял маленькую Катю и переехал в другой город. Сейчас он работает здесь. Тут же, в больнице.

Я смотрела на эту солнечную девочку, жующую печенье, и не могла понять: откуда в ней столько света? Как можно потерять всё, но остаться вот такой? Звенящей. Щедрой. Несломленной.

Мы доели принесённые ей вкусняшки. Апельсиновый аромат заполнил каждый уголок палаты.

— Ну, я побежала к папе, — сказала Катя, захлопывая рюкзак — Можно, я завтра снова приду делать домашку? — и, хитро прищурившись, добавила — Папа правду сказал, ты очень хорошая. Ты ему нравишься…

Я не успела ответить. Только открыла рот, а по коридору рассыпался смех, похожий на колокольчики. Громкий, звонкий, удаляющийся вместе с быстрыми Катиными шагами.

Я осталась одна. Но совсем не так, как раньше. Теперь со мной был тот самый лучик, о котором я попросила. Катенька, как солнечный зайчик, как лучик надежды звала меня за собой своим голосом, звенящим как колокольчик.

Вечером, уже засыпая, я поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, сердце делало лишний удар: «А вдруг это она?»

Я улыбалась. Впервые за долгое время просто так, без причины и без усилия.

А в голове, как по волшебству, уже выстраивался в строгий порядок план. Упражнения от простых до сложных. Руки работают, а это значит, можно подтягиваться. Можно садиться. А потом… Потом я вспомнила фразу, которую слышала когда-то от своего папы: «Чтобы научиться ходить заново, нужно забыть, что ты когда-то умела это делать».

Ну что ж. Я забыла. Я готова.

Со мной теперь есть лучик и звонкий колокольчик. Маленькая девочка с рюкзаком, которая не знает, что такое сдаваться. И даже если она не понимает того, что сделала, главное - сегодня она спасла мою душу. Она стала тем человечком, ради которого я переверну мир.

Я стану счастливой. Не завтра. Не когда-нибудь. А уже сегодня. Прямо сейчас. Потому что завтра — это слишком долго ждать.

За окном давно стемнело, но мне казалось, что в палате всё ещё горит тот самый солнечный свет, которым была окутана Катя, и звенит колокольчиком её голосок, зовущий к великим свершениям моих надежд. Я закрыла глаза. И впервые за много ночей уснула без вопросов.