Колодец дней моих

Глава 1

В этот раз стук был значительно громче и разбудил Яну, едва она уснула. Страшно одной в полупустом посёлке. Но дом прочно заперт и калитка тоже. Яна поворочалась, помяла подушку, накрылась с головой одеялом и, зажмурившись, опять заснула.

За утренними заботами Яна забыла странные стуки и шорохи дома. Дома, в котором она родилась, выросла, который помнил её детский смех и слёзы первой влюблённости и который ей вскоре предстояло покинуть. Распинывая занесённые снегом тропинки, Яна сходила в библиотеку за трудовой книжкой и попрощаться. Заведующая оставалась в стылом, пропахшем пылью помещении одна. Яне было её немного жалко, но для их пустеющего посёлка и одного библиотекаря становилось много.

Ветренный тихо, но неотвратимо умирал. Умирать вместе с ним Яне не собиралась. Достаточно того, что её родители отдали шахтёрскому посёлку всю жизнь и здоровье. Прожили, безвылазно, всю жизнь в окружении рыжей тундры. Даже в последние годы, когда болезнь всё чаще прерывала их хриплое дыхание, отказывались уезжать в санаторий. Яна, после похорон, пряча от самой себя чувство облегчения поглубже, сразу нашла работу в областном центре и засобиралась. Продать дом надежды не было, ему предстояло доживать век одиноким и выстуженным. Яна почти не жалела его. Маленькая съемная квартира, работа в книжном магазине, где новинки соревнуются с бестселлерами, воодушевляли её и звали к жизни. Работать в торговом зале из-за хромоты Яне не позволили. Но на складе, среди коробок с книгами, ей казалось даже интересней и оклад стабильный, не зависящий от продаж.

После прогулки по сугробам нога разболелась особенно сильно. Нужно выйти, почистить дорожки до калитки, бани и сарая с дровами, но колено буквально подкашивалось, и Яна решила заняться делами в доме. Уезжать она собиралась налегке, а перед отъездом разобрать родительские завалы в глубинах сервантов, антресолей и, если не угаснет пыл, на чердаке.

Яна глубоко закопалась в книжный шкаф и где-то между Майн Ридом и Львом Гумилёвым расслышала скрежет лопаты по снегу. Это Дима хозяйничал у неё во дворе.

«Может позвать Диму переночевать?» – подумала она и тут же разозлилась на себя. С чего посреди белого дня ей вспомнились ночные стуки. Да и звать Диму самой в гости, тем более на ночь, чревато. Нельзя давать человеку ложные надежды. Яна скоро уедет, а Дима останется в Ветреном. Вместе со своей любовью. Она будет пить клубничный раф на выставке гравюр, а он утеплять ульи для своих золотоносных пчёл.

Дима и был первой несчастной любовью Яны. Рано женился, быстро развёлся, вернулся в посёлок. Яна к тому времени свою любовь перемолола. Она вообще стала таким человеком. Не дающим второй шанс. Режущим больно, один раз и навсегда. Димину помощь принимала как плату за свои девичьи страдания, а раскаянную любовь не замечала. Вариант остаться в посёлке, в Димином просторном и тёплом доме даже не рассматривала. Ветреный через неделю станет её прошлым. Таким, чтобы с новыми друзьями в кафе после модного спектакля томно вскользь упомянуть:

«Знаете, я до тридцати лет жила в глухом посёлке. Такой, знаете одноэтажный, почти деревня среди сопок. Я и печку сама топила. Да-да, сама!» И чтобы все вокруг засмеялись и заудивлялись – как это, такая молодая и красивая и сама печку топила.

– Чё молчишь, зову тебя, зову. – Дима уже разувался, пока она мысленно репетировала свой новый городской смех. – Пообедаю у тебя.

Дима сам разогрел суп, накрыл на стол, нарезал хлеб, досыпал конфеты в вазочку. За время болезни родителей сосед совсем освоился в их доме.

– Собираешься? – сопел он, размешивая чай пока Яна мыла посуду.

Глупый вопрос. Конечно, собирается. Только вот как не обидеть напоследок. Друг всё-таки. Всегда рядом. Может, и до райцентра отвёзет на своей большой чёрной машине.

– А давай фотографии смотреть? – Осенило Яну, и недовытертая кружка отправилась в сушилку.

– А давай! – Сразу согласился Дима.

Тяжёлый красный фотоальбом. Колодец дней забытых. И вспомнить хочется, и смотреть страшно. Открыть и увидеть себя ребенком. Сожмётся сердце от живого любопытного взгляда. Чёрно-белые плотные картонки хранят тебя светлого и спокойного. Без печати прожитого на лице, без сомнений в усталых глазах, без сутулых плеч и выдавленной улыбки. Сбросить груз. Посмотреть на себя настоящую, какой быть хотела, но не стала. Где ты, маленькая девочка с косичками? Увижу ли тебя, хоть ненадолго, в зеркале? Яна гладила пальцем молодых родителей на фото. Совсем скоро она оставит знакомые скрипы и запахи дома за спиной. Родные, знакомые с детства тропинки заметёт, и они навсегда забудут звук её шагов.

– А это что? – От целого Димы из шкафа торчали только ноги. Стукнувшись об полку лбом и кряхтя, но с добычей, он вылез из пыли.

– Странно, я такой даже не помню. Это точно наш? – Оказался точно, наш. С фотографий смотрели совсем молодые мама и папа. Такие молодые, какими их Яна никогда не помнила. Альбом был собран ещё до её рождения. И кажется, ещё до свадьбы.

– Смотри, старый ДК, – Дима ткнул в фото. – А вот больница.

Времена, когда Ветреный строился и рос, воскресли и встали с фотографий. Вместе с его жителями. Женщины в пальто и шалях, мужчины в фуфайках и валенках. Все выделяются чёрным на фоне белого снега и сливающихся с небом сопок. Никого не узнать. Молодые, возраста Яны с Димой, такие другие и непонятные жили когда-то в их посёлке и радовались. Строили планы. Мечтали. Лозунги с плакатов на зданиях и в руках подсказывали, о чём они должны были мечтать. Но лучистые глаза, смех сквозь пушистую варежку подсказывал, что мечтали немного о другом. Не столь великом. Простом. Бытовом. Понятном и сейчас. Понятном и во все времена молодым парням и девушкам.

– Давай родителей твоих найдём, – сглотнула Яна ком в горле.

– Мы позже приехали. Ты забыла? – Улыбнулся Дима.

– Да. Точно. Смотри! – Яна выхватила одну фотографию, едва не порвав уголки. – Это же наша лиственница!

На фото, широко раскидав кряжистые ветви, разместилось корявое, в порыве обнять само себя, дерево. Яна видела его каждый день у себя в ограде и сразу узнала.

– Точно, оно, – подтвердил Дима.

– Пошли скорее, – Яна прыгала в одном унте на здоровой ноге с варежками в зубах.

– Куда ты так торопишься? Оно не убежит, – Дима едва успел накинуть куртку.

Совместив изображение дерева с самим деревом, Яна любовалась, сама не понимая чем. Те же сопки вдали, тот же горизонт. Только вместо углярки с баней пара чёрных полуразваленных сарайчиков и нагроможденные кучей широкие балки.

– Наш дом. Только без дома, – в порыве, мысли теснились и не формулировались в то красивое и вдохновенное, что испытывала Яна.

– Вот радости то! Вот находка! – Дима ковырялся с молнией на распахнутой куртке Яны. Наконец, с рывка застегнул его до самого капюшона и присоединился к созерцанию необычайного пейзажа с фото. – Красота необыкновенная. Никогда такого не видел.

Немного остужённая Диминым сарказмом и колючим ветром Яна убрала фотографию в карман.

– Странно, что я никогда не видела этот альбом. Не помню, чтобы родители его доставали и смотрели. Рассказывали что-то.

– А ты бы стала слушать? Ты всегда рвалась уехать отсюда, – ухмылка совсем не шла красивому Диминому лицу.

– Да! А уехал отсюда ты! – Неизвестно откуда вскипевшая злость застилала Яне глаза. Дима тоже не смолчал. Не желая того, слово за слово, они поругались.

Давняя обида всколыхнулась и опрокинулась с новой силой. Картина, как стройный Дима в костюме усаживает сияющую невесту в машину и они, помахав ручками с кольцами, уезжают из посёлка, не желала забываться. Дима, как выяснилось, тоже обижался и ещё немного задолбался. Обижался, на то, что Яна так долго обижается. И задолбался доказывать, что обижается зря, ведь он теперь здесь и предлагает Яне… Дима захлебнулся словами. Яна захлебнулась слезами. Если бы не хромота, она бы добежала до дома быстрее и захлопнула его на все замки скорее. Дима выместил злость на калитке. Калитка, поддавшись общему настроению, обиделась на Диму.

Не зажигая света, Яна проплакала до вечера. Наливая чай перед сном, заметила, что свет в Димином доме тоже не горел. Куда он делся и чем занят, не хотелось даже думать. Книги и альбомы остались ночевать открытыми и неприбранными.

В бреду ли, в полусне, но ночью Яне опять приснился стук. Отчётливый и ясный он раздавался откуда-то с улицы совсем рядом с домом. В ограде. Яна села в кровати. Раньше ей казалось, что звук дальше и хоть и беспокоил, но не пугал. Этой ночью она отчётливо осознала близость звука к её дому. К ней.

– Нужно уехать до того, как он войдёт в дом, – сказала Яна вслух. И сразу спал морок. Сразу стало понятно, как глупо она выглядит и даже смешно. Да и стук прекратился. Поворочавшись немного, Яна уснула.

Утром, потирая разболевшуюся с ночи голову, Яна торопливо распихала книги и альбомы в шкаф. С собой взяла только одну фотографию – где молодые родители, сидя на камнях, высоко на сопке, улыбались, держась за руки. С Димой решила не мириться. Всё равно скоро уезжать. Только немного досадно, что показала ему, как глубока её боль, как до сих пор она уязвима.

Отряхнув руки, Яна взялась за сервант. Мамина сокровищница. Яне с детства не доверяли убираться на его хрупких, стеклянных полках. Сейчас она осторожно, перенося вес на здоровую ногу, принялась выгружать содержимое на пол. Кульки хрусталя, завернутые в газету, гулко бухали, приземляясь на палас. Сколько лет они не видели света? В последние годы, из-за болезни родителей, посуда не украшала собой даже новогоднего стола.

Яна принялась бережно разворачивать газеты. Вот и знакомое с детства блюдо с золочёной каёмкой, на котором обычно красовалась жареная курица. Вот звонкие рюмки. Как задорно они чокались, наполняя дом перезвоном праздника. Вот массивные салатницы. Когда-то из них ложками черпали селедку под шубой, сочный оливье, не имеющий поэтичного названия, но невероятно вкусный салат «с яблочком как у тети Лиды» и прочую мешанину, выдаваемую поселковыми мастерицами за авторские рецепты. Сейчас на дне лишь пыль и даже слабого запаха не осталось.

А почему бы и нет? Пока не уехала, Яна будет пользоваться этой посудой. Для чего-то она ведь стояла столько лет в серванте. Яна освободила хрустальную лодочку от жёлтой газеты. Лодочка радостно заискрила радугой на гранях. Старая газета ничем не искрила и не пылала, но именно её разглядывала Яна.

Под бойким названием «Сломаем прошлое» разместилась заметка о застройке окраин посёлка и фотография. Её лиственницы. Такой же раскидистой и широкой, как и сейчас. На фоне длинных чёрных бараков. Лагерные бараки! Вот что это за разваленные сарайчики со вчерашнего фото. Старожилы рассказывали, что их Ветреный стоит на месте бывшей зоны. Но воспоминание это, как не слишком приятное, не слишком подходящее комсомольскому посёлку, звучало неуверенно и терялось в трухе старых календарей.

Сомнений не оставалось – их ограда стояла на месте бывших лагерных построек. Что было на месте их дома? Хозблок? Вышка вертухая? Яна опять, как вчера, стояла у лиственницы и сверяла пейзаж. Однако вчерашнего воодушевления не наблюдалось. Как-то по-другому сейчас ей виделся их дом. Стылым сквозняком несло от его родных окон. И вороны слишком громко каркали со столбов, и собаки с соседней улицы слишком хрипло лаяли. Ветер настойчиво пробирался под куртку к самому сердцу.

– Яна!!! – ударил сзади в голову голос.

Дима, перепуганный их вчерашней ссорой, нёсся к ней от калитки.

– Яна!!! – разрывной, надрывный крик её матери догнал и затопил Яну в тёмном омуте памяти. Унёс водоворот прошлых дней.

Сквозь треск ломаемых досок, сквозь талый снег упала Яна на твердый земляной пол. Боль тут же пронзила правую ногу. Темнота окружила и залепила глаза. Сверху на лицо падали дырявые прошлогодние листья и Яна, от боли, не слышала собственного плача. Клочок синего неба загородила мама. Мамины руки тянулись к дочери. Кудри выбились из-под шапки и свисали, закрывая мамино лицо от Яны.

Так вот как она сломала ногу! Вовсе не упала с санок, а провалилась в подмытый талой водой лагерный подпол. Это старый лагерный барак сделал из неё хромоножку! Изуродовал. Перечеркнул её стройность, красоту лица, длинные кудрявые волосы и синие глубокие глаза. Отхватил добрый кусок её жизни, лишил уверенности в себе и девичьих радостей первых свиданий.

Сложный перелом немного запустили, неправильно сложили и после длительного, выматывающего лечения Яна вернулась домой, где папа уже крепко забил и заложил листами железа злополучную яму. Стараниями родителей воспоминания заместились. Яна все эти годы была уверенна, что рухнула на санках с высокой горки. Подпол, с обломанными зубами деревянных перекрытий, заявлялся иногда в кошмарах и изгонялся из них маминым колыбельными. Родители делали всё, чтобы Яна быстрее выздоравливала и не встречалась с лагерным прошлым их дома. И Дима.

Дима приходил в больницу, помогал делать уроки. Приносил мороженые ранетки. Смешил Яну и так примелькался в больнице, что ему выдали собственный халат.

Он настолько всегда, годами, был рядом, что Яна ощущала Диму, как часть себя. Как непременного участника её будущего. Пока тот предательски, внезапно, не женился и не уехал из поселка и её жизни. Конечно, разве хромоножка составит конкуренцию блестящей красавице? Разве хромоножка хостойная партия начинающему бизнесмену, сыну успешного бизнесмена – Дмитрию? Конечно, нет. Яна приучилась строить своё, отдельное, бездимовое будущее. Где её хромота не будет препятствием дружбе и любви.

Холод обдал щёки и выдернул Яну из плена воспоминаний. Она лежала, к счастью, на снегу. Повторного падения в глубокие подвалы не случилось. Холод на щеках оказался снегом, заботливо разложенным Димой. Он, как мог, выдёргивал Яну из обморока. Припорошённая Яна, барахтаясь, принялась выбираться из сугроба. Дима что-то говорил. Яна плохо разбирала слова. Отряхиваясь, она побрела к дому. Дима больно бил по спине, выбивая из пуховика намокший снег.

– Я всё вспомнила, Дим, – еле шевелила замершими губами Яна. – Ты знал? Знал. И мне не говорил.

– Твои родители просили. И потом, какая разница? Упала и упала. Важнее же не куда, а последствия.

– Да, последствия важны, – каждый новый шаг давался Яне всё труднее. – Может быть, я поэтому всегда хотела уехать отсюда? Боялась теней в саду, шорохов за баней? Не понимала и не принимала это место? Этот посёлок, трижды проклятый?

– Давай помогу. – Дима попытался подхватить Яну на руки.

– Не трогай меня! – Ненависть застилала Яне глаза. Ко всему, что окружало её. К синему небу, к высоким сопкам, бриллиантам снежинок и едкому запаху печного дыма. К посёлку, отнявшему здоровье и лёгкую походку, здоровье её родителей, умерших довольно молодыми. Эту глушь. Отдалённость, затерянность от всего мира. Тяжелое, тёмное прошлое Ветреного, поломавшее и её будущее. В конце концов, и на родителей. За то, что сидели безвылазно и не пытались уехать. Не через неделю, а завтра сутра Яна соберет чемоданы и уедет отсюда, не оборачиваясь. Входная дверь громко бухнула, одобряя её решение и придавая сил.

Разуваясь, Яна уселась в темноте на порог. От громкого стука она подпрыгнула и заметалась.

«Это они! Ночные гости! Лагерники! Пришли меня убивать!» – страх бил по расшатанным нервам, порождая в Янином мозгу дикие версии. С унтом наперевес она ринулась на защиту собственной жизни и дома.

В окне на кухне, прилипнув носом, висел Дима. Увидев растрепанную Яну, он закричал что-то, заморгал растерянно и, поскользнувшись, пропал из поля зрения. Бежит спасать её. Сейчас Яна дойдёт до двери и его прогонит. Опять, как делала много раз за последнее время. Яна заметила на клеёнке кухонного стола фотографию родителей. Ту, счастливую, которую собиралась взять с собой. Почему Яна не может быть так счастлива? Так беззаботно любима? Почему судьба жестока и не даёт ей своего мужчину? Она бросила унт и отправилась к двери.

Шаг первый. Все знали, да и Дима постоянно повторял, что женился он по настоянию отца, на девушке из нужной семьи и нежных чувств к ней никогда не испытывал. Скоропостижно уехал, чтобы Яна не мелькала каждый день перед глазами.

Шаг второй. Ветреный имел всё же некие перспективы и при определённых усилиях из шахтёрского мог переродиться в пчеловодческо-туристический. Дима являлся главным генератором идей и двигателем этого перерождения.

Шаг третий. Никто не знает Яну лучше Димы. Он видел её не только нарядную в платье, выдающую книги в библиотеке, но и астрепанной, больной, слабой – любой. Он знал, что Яна живой человек, а не журнальная картинка.

Шаг четвёртый. Возможно, папа не был первой любовью мамы. Но, безусловно, самой счастливой. Мама не закрылась от новой любви, пережив старую.

Шаг пятый. Что бы Яна ни говорила, как ни пыталась убедить себя, она была связана с этим местом. Ветреный подарил ей, несмотря на травму, наполненное интересными событиями детство, большой дом с огородом, любимую работу и интересных людей.

Шаг седьмой. Признаться честно, только рядом с Димой, Яне хорошо и спокойно. Даже в полупустом посёлке на место бывшей лагерной зоны, рядом с Димой Яна чувствовала себя спокойно и в безопасности. Хотелось мечтать, жить и строить планы.

Шаг восьмой. Яна многое умела делать сама. Окучивать картошку, белить баню, чистить печь, ставить уколы родителям и даже забивать гвозди. Не умела одного. Прощать. Прощать невиновного и в своей ошибке и раскаявшегося. Безропотно сносившего наказание и подставляющего голову под град её холодности.

Следующие шаги Яна не считала. Она распахнула дверь навстречу взволнованному Диме.

– Будешь чай? С душицей, как ты любишь?

– Буду! – заулыбался Дима. – Даже без душицы буду.

Лиственница наряжалась в кружевные снежинки, мерцавшие огоньками в густых сумерках. Сопки засыпали, зарываясь головами в пушистых облаках. На соседнем огороде пожилой пенсионер опять забыл закрыть дверь сарая с дровами. На ветру она тихо скрипела и прихлопывала, напоминая о себе. Иногда, при резком и сильном ветре, она начинала стучать особенно громко.