Колесо

Глава 1

1859 год.

Урюпинск не знал большего лежебоку, чем Огурцов. Так было до печати в журнале “Отечественные записки” романа “Обломов”.

С тех пор Огурцова в городе называли Обломовым.

Огурцов дочитал роман, бросил его под диван, и подумал:”Это ж надо, даже такие люди, как я, способны вдохновлять кого-то на написание любопытных вещей! Теперь я не “никто с овощной фамилией”, я – Обломов!

Зашел Шульц, держа в руке “Отечественные записки”.

Шульц:

– Это ж надо, дружище, даже такие увальни, как ты, могут сподвигнуть мысль человека на какое ни на есть движение! Теперь урюпинцы называют меня Штольцем.

Обломов - Огурцов:

– Тебя это радует?

Штольц-Шульц:

– Меня это интригует.

Обломов:

– Ты что-то задумал?

Штольц(усмехнувшись):

– Ты спросил, и теперь я что-то задумал.. (Собираясь уходить) Бывай, дружище, не пропусти “Урюпинские ведомости” на следующей неделе…

Штольц уходит.

Неделя на диване, для Обломова, прошла как всегда мучительно быстро в своей медлительности.

Наконец, слуга Пахом принес новый выпуск “Урюпинских ведомостей”

Некий Штольц написал там такую заметку:

“Все урюпинцы знают господина Огурцова, с недавних пор более известного под прозвищем Обломов. Не знают они главного: этот лежебока, годами не встававший с собственного дивана, не встает с него, на самом деле, веками.

Ваш покорный слуга, удосужился нанять сыщика, который и выяснил, что господин Огурцов(ныне Обломов), его отец, его дед – один и тот же человек, прозябающий на своем ложе по подложным документам…

А все началось с четырнадцатого века в Гранадском султанате:

Проживал там некий великий визирь Мухаммад Саманид аль Гарнати ибн Хаттиб – был генералом, знавшим много побед над неверными; историком, ботаником, географом, алхимиком, и даже поэтом. Однажды, враги вынудили его перебраться в город Фесс, что в Африке. Там, ибн Хаттиб решил “залечь на дно”. Оно и не мудрено – чтобы вороги не достали, но ибн Хаттиб, занимаясь алхимией всю жизнь, и преуспевший весьма в этой премудрости, заключил пакт с могущественным джином, которого умудрился поработить.

Согласно договору, жизнь ибн Хаттиба теперь измерялась не годами, но количеством вставаний с ложа.

На момент подписания пакта, конечно же кровью, ибн Хаттиб мог подняться с ложа еще сорок раз, но очень быстро израсходовал “подъемы”, пока не остался последний.

Денег у бывшего великого визиря – куры не клюют, и он решил не вставать с ложа так долго, как только сможет: верные слуги и их потомки, такие же верные, череда переездов в иные страны по фальшивым документам, и оказался наш визирь, переносимый до очередного места жительства в паланкине прямо на диване, в Урюпинске, где и обретается уже добрых семьдесят лет, и ныне известен, как Огурцов - Обломов.”

Обломов дочитал заметку, всохохотнул над проделкой Штольца, и послал Пахома в уездную библиотеку:”Найди, голубчик, хоть что-нибудь о великом визире ибн Хаттибе”.

Пахом вернулся, и вручил Обломову короткую выписку из энциклопедии, мол:”Вот, барин, все что нашел…”

Выписка:

“Если долго смотреть на круги воды, расходящиеся от фонтана по поверхности мраморно чаши, то непонятно становится, это вода волнится, или сам мрамор?”

Мухаммад ибн Хаттиб.

Шло время, заметка Штольца урюпинцам зашла на “ура”. Казалось бы: бред-бредом, но так хочется поверить жителям скучного города в нечто чудесное, что они не смогли себе в этом отказать. Иными словами, вскоре, Огурцова-Обломова в Урюпинске стали величать не иначе, как великий визирь, и всерьез поверили, что если “ибн Хаттиб” встанет с дивана, то в тот же день и помрэ.

Как ранее Огурцов впечатлился, когда его стали называть Обломовым, еще более понравился ему титул Великий визирь, и Огурцов и в самом деле, постепенно, начал отождествлять себя с ибн Хаттибом, ну а что, на диване и не такое случается!

Спустя месяц, Штольц снова заглянул к…к ибн Хаттибу.

Визирь:

– Какие новости, дружище?

Штольц:

– В галерею купца Четвертякова картину молодого художника завезли, “Колесо” называется. А народ не понял, но как по мне – очень интересное полотно.

Визирь:

– Если ты это говоришь, то я тебе скорее поверю, чем народу. Жаль, сам посмотреть не могу.

Штольц:

– Чего так?

Визирь:

– Ежели встану, то это будет мой последний раз…

Штольц(расхохотавшись):

– А вы, батенька, впечатлительны, как юная институтка! Ужель поверил в мою заметку про ибн Хаттиба?

Визирь(хмурясь):

– Лучше так, чем как раньше. Теперь у меня оправдание есть моему лежанию…красивое…

Штольц внимательно посмотрел на друга, и вдруг, его глаза засветились новой шальной мыслью.

Штольц(выбегая из комнаты):

– Никуда не уходи, брат, я скоро…

Через пару часов, в комнату Огурцова вломились восемь крепких мужиков, под предводительством Штольца, водрузили диван вместе с увальнем себе на плечи, и вынесли вон.

Пока несли диван по улице до картинной галереи, позади пристроилась толпа зевак..с половину города, так и ввалились все в дом Четверякова.

Диван поставили аккурат напротив картины “Колесо”.

Огурцов увидел это колесо, валяющееся в придорожной луже, и круги воды расходятся по ней.

Огурцов понимал, что пока Щтольц не натешится волю, кричать ему отнести диван домой бесполезно. Пришлось смотреть на картину – нужно же хоть куда-то глаза девать, пока на тебя смотрит половина Урюпинска!

“Чего они уставились на меня? Поржали, и довольно! Отчего не расходятся? Чего ждут? Чтобы я встал и помер? Жестоки люди в жажде зрелищ! Хм, а картина то, действительно хороша. Прячу глаза в ней битый час, и уже кажется, что не круги волнятся по луже, но волнуется сам холст! Художник – молодец, жаль, что никто не оценил. Почему никто? Я и Штольц оценили. Ладно, только Штольц, потому, что я – никто. Или я Великий визирь? Верил же в это в моих грезах, и зеваки поверили…”

И тут, Огурцову захотелось подняться с дивана: то ли от смущения, то ли еще от чего..

Огурцов привстал. Толпа зевак позади него замерла. Кто-то шепнул громко в тишине:”Щас Богу душу отдаст, или Шайтану!”

Огурцову, внезапно, захотелось умереть – чтобы оправдать ожидания? Нет, красивая смерть бы была, но все-таки мелкая!

Холст под нарисованной лужей всколыхнулся при полном отсутствии сквозняка. Побуждает? К чему?

“Если я сейчас и самом деле помру, они окончательно удостоверятся, что я – Великий визирь-алхимик. Это же так волнительно и величественно, как смерть Ахиллеса!”

Огурцов окончательно встал на ноги, и выпрямился.

Толпа позади снова перестала шушукаться. Смерти ждут сволочи!

“Не помирается! Никудышный из меня Ахиллес! Стыд то какой! Может Аякс?”

Огурцов вынул из под подушки нож для разрезания газет, воткнул его рукоять в щель между половых досок, лезвием вверх, и приготовился рухнуть на него. Сердцем – ноющим горячим сердцем мечтателя!

“ А ежели промахнусь? Да и боязно! Нет, плохой из меня Аякс!”

Холст под лужей колыхнулся снова, предлагая решиться. На что? На смерть? Во имя чего?

“Хоть бы удар какой хватил меня! Стыдно, люди ждут! Неет, если и помирать, то ради чего-то бОльшего!”

Хост под лужей колыхнулся снова.

“А ведь хороша картина! На нее посмотрят иначе, если сейчас перед ней помру. Вот оно! Настоящая цель: дам дорогу молодому художнику, и его творению, сделаю его знаменитостью, это как если бы жизнь моя не утекла, а перетекла в него! Достойная цель, достойная не Огурцова, но Великого визиря. Стало быть, ежели помру, я останусь в памяти людей действительно Великим визирем!”

Голос и толпы зевак:

– Да падай уже на нож, Огурцов, сколько ж ждать то можно?

Огурцов чертыхнулся, запахнул парчовый халат, и пошел домой, пошатываясь с непривычки, и ощущая, как жжет спину, оставшаяся позади никому не нужная картина никому не известного художника.