Колдырь

Глава 1

Лето пылало, щедро одаряя зноем зеленые листья деревьев, травы и цветы. Город лениво шевелился, покрикивая промоутерами, повизгивая автомобилями, похлопывая автоматическими дверями гипермаркетов, которые открывались и закрывались, когда прохожие просто проходили мимо. Около одного мини маркета , бабульки-пенсионерки образовали мини рынок, куда вынесли все, что можно тут продать: зелень пучками, мелкую, недозрелую клубнику, колотые и чищенные прошлогодние грецкие орехи и жареные семена подсолнечника. Бабульки приходили сюда ежедневно, каждая определила свое место «под солнцем» и «новеньких» не пускали. Они опасались, что более четырех и хозяин универсама вызовет полицию… А полиция разгонит сразу. Вот вчетвером пенсионерки и жарились, из-за нескольких сотен в день. Зато вечерком, шли в этот мини маркет и покупали внукам своим всяческие «вкусности и сладости». Жарко было несчастным бабулькам, но дома тоже не сиделось, да и общение у них свое, свое понимание происходящего в стране, в мире. Обсуждали они машины, подъезжавшие к магазину, девушек, выходящих из этих авто и многое другое. А к одному колдырю, который каждое утро нарушал их «покой», со всяческими просьбами, относились с терпением и пониманием. Хотя сами себе удивлялись. Алкаш с раннего утра был, как с позднего вечера, вечно нетрезв. Казалось, дешевым спиртным он весь пропитася насквозь. От него разило так, что хотелось, как можно скорее от него «отделаться», бросив в его грязную ладонь несколько, залежавшихся в кармане монет. С «матерей», организовавших мини рынок, он брал по рублю, а с прохожих - просил «на проезд домой, к мамке в станицу». Русский люд наш душевный, вот и давали, кто сколько, дабы отделаться от…запашка. Колдырь бабулькам назвался Пашкой. Они жалели его и поочередно приносили то пирожок, то капустки квашеной. Пашка не гнушался, отведывал тут же, ибо тут же и похмелялся. Какого он возраста, можно было только догадываться. Выглядел он лет на пятьдесят. В нестриженых головенке и бороденке – сильная проседь. В больших серых глазах – вечная тоска и обида на «всех и вся». И никто не знал, как и чем ему помочь. Вернее, помогать себе Пашка должен был сам, соорудив в своей голове некий план «выздоровления и возвращения к нормальной жизни». А когда человек уже со всем смирился, значит нынешняя жизнь его вполне устраивает, так зачем тогда «выздоравливать»?! Пусть жизнь идет своим чередом, потому что жить «одним днем» легко, ни за кого и ни за что не отвечаешь, «заливаешь себе глазки с утра» - и все кругом хорошо и красиво. Но не зря же мы с вами стали читать про этого колдыря! Что-то должно произойти, и скорее всего «из ряда вон…» Как-то одна бабулька с мини рынка, видимо сильно «перегрелась». Она стала спрашивать у Пашки про его прошлую жизнь. Он, недолго думая, принес с мусорки крепкий ящик и уселся на него, рядом с нею. Бабульке было столь любопытно, что она терпела зловония колдыря и не перебивала его. Глаза пьяного мужика и так всегда слезились, от воспаления, а теперь слезы потекли по его щетинистым щекам, капая на горячий асфальт, и тут же испаряясь…

2.

- Ну, мать, не всегда я был таким горьким пьяницей, как сейчас. Ты ж понимаешь? Вот иногда шумит у меня в голове – ничего не помню, а сейчас «всплыло», словно вчера было. Восемь лет уже прошло, как один я. Родаки мои из интеллигенции. Отслужил армию, настояли, чтоб образование высшее получил. Ну, поступил я в Аграрный. Потому как животину люблю, понимаю. Спасал часто, операции сам проводил, книжки читал соответствующие. Мамка моя и посоветовала: «Ветеринаром – выгодно, тем более живность любишь, полечил кому-то зверушку – вот тебе и денежка». Будущую семью, стало быть, прокормлю. А семью хотелось – видит бог, мечтал о девушке хорошей, кроткой, чтобы детишек двое-трое. Дом – «полная чаша». Что задумал – не вышло. Тут, в университете, встретил я любовь всей моей жизни. До нее у меня всего две девчонки были. Только разными мы оказались друг дружке. А с этой, с параллельного курса, словно искра меж нами! Глаза наши заблестели, в душе потеплело, так хорошо, что «ни в сказке сказать…» Моя милая без родителей, сироткой оказалась. Комната у нее своя в общежитии, собственная. Стали мы жить, никого не стесняясь. Мамка моя часто захаживала, звала нас в родительский большой дом. Только хотел я самостоятельности. Чтобы семьи моей будущей никто не касался. Как вы, бабульки говорите: «Не сглазил бы никто». Вот учимся мы с Лелей моей… Оленька звали мою пассию. Живем вместе. На заочное я перешел. Подрабатываю. А Леля моя чахнуть на глазах начала. Худеет и молчит. Улыбается, ничего не рассказывает, скрывает что-то. Несколько раз вызывал ее на откровенный разговор, а она шутит, мол, на диете сидит. Я прямо с ума сходить начал. Покупаю ей фрукты разные, мясо есть заставляю. А она отшучивается, говорит: «Сыта, ничего не хочется, милый, спасибо». Потом гляжу – животик ее округлился. Я ей прямо так и заявил: «Ты – беременна, Лелечка?!» Она глазки опустила, кивнула головой и всхлипывать начала. Этим вечером мне уже расхотелось жить на этом свете, мать. Я тебе правду говорю. Зря мне Леля сразу не сказала! Может, сейчас жива была бы… Пашка-колдырь обхватил голову руками и замолчал. Слушательница его спохватилась и погладила, плачущего, по спине: «Говори, милок, авось легше станет!» Из старого, замызганного пальто, достал алкаш пойло свое, отхлебнул из горла и продолжил… У Лелечки заболевание оказалось генетическое. Рожать нельзя. Да и не должна она была забеременеть. А тут, как по волшебству – ребеночек, к тому же от любимого человека. Врачи сказали: «Пятьдесят на пятьдесят – выживет она или малыш». Вот почему, Оленька мне не сказала. Она знала, что это возможно единственный шанс стать матерью. Беременность проходила тяжело. И на тридцать шестой неделе сделали Лелечке «кесарево сечение» Девочку махонькую достали, живую и здоровенькую. Положили Лелечке на грудь. Она улыбнулась и умерла. Это мне потом акушерка рассказывала. Я стоял под окнами, ждал, что моя милая выглянет, доченьку покажет. А вышла врач, рассказала в двух словах и домой отправила. Боль пронзила грудь. Нестерпимая, необъяснимая, нечеловеческая боль проникла во все мое тело, в каждую мышцу. Глубоко вросла в меня, в жизнь мою, Лелечка. Думал, и не вырву ее никогда из себя. Так и сам умру. К утру взял я себя в руки, пошел в род дом. Говорю: где моя дочь, когда могу ее забрать… А мне: «Документов много придется подписать». Я готов был ко всему. Лишь бы кровиночка моя и Лелечки, дома со мною скорее оказалась. Почитай две недели прошло, пока мне доченьку отдали. Лелечку – похоронил, поседел сразу – мамка моя так призналась. А я не видел себя, только о доченьке думал. Назвал я ее Настенька. Анастасия Павловна – понравилось мне, - звучит. Когда забрал доченьку домой, каждый день за грудным молоком в род дом ездил. А Настенька, хоть и раньше родилась, а в весе набирала. Педиатр приходила – хвалила меня и бабушку, - мамку мою, что помогала. Через два года маменька моя померла, рак у нее нашли, не дала она согласие на операцию. Остался я с отцом-диабетиком. Настенька – одна радость у нас теперь. Как засмеется, - словно солнышко из-за тучки выглянет. Каждое новое словечко старается, выговаривает. .. Только и ее не сберег я… Пашка снова отхлебнул из пузыря, замолчал. Было видно, что мучается мужик , душу на куски рвет, сердце вот-вот остановится. – Погоди, милок, может завтра продолжишь про судьбу свою, даже мне тяжко стало, сил нет слушать тебя, - промолвила пожилая собеседница. – Нет, мать, старался я не вспоминать это все больше, но сейчас «нахлынуло». Погоди, я – сейчас.

Колдырь долго копался в подкладке своего дырявого пальто и вскоре извлек оттуда маленькую фотографию своей Настеньки. Крошечный ангелочек с золотыми локонами, мило улыбался оттуда. Бабульке, которая ждала продолжение, в глубине души опасалась, что Пашка , не дай бог, «крякнет» после таких воспоминаний. Колдырь долго разглядывал помятое, пожелтевшее фото, потом поцеловал его, сунул в пальто и продолжил:

- Если бы не война в начале девяностых, - может и покончил бы я тогда с собою. Настенька наглоталась дедовых лекарств, а я был на работе. Дед, батя мой, поставил будильник на пятнадцать минут… Настенька спала после обеда. И его сморило. Проснулся, а будильник – не сработал. Ну, в общем, два гроба сразу у меня . У бати – сердце не выдержало. Тут друг мой, сосед, собрался контрактником, на войну. Я говорю: «Возьми , иначе сделаю с собой что…». Собрал я все документы, обозленный стал, грубый. Словно душа моя окаменела. Готов был любой приказ выполнить: хоть вешать, хоть убивать – все равно было… Допил Пашка, пойло свое, бутылку в мусорку отнес. А к его собеседнице остальные старушки подошли, требуя новостей. Прикрикнула на них эта бабулька, отогнала. Пообещала перегодя все поведать. А колдырь сидит уже, качается и «лыка не вяжет». – Пойдем, милок, я тебя домой отведу, а то уснешь на улице, по такой жаре и можешь не проснуться вовсе. – Давай, мать, за гипером, в этом же доме, второй подъезд, второй этаж, дверь открыта. Только не пужайся, бардак у меня там полный…

3.

Старушка больше не зажимала нос от зловоний Пашки. Она геройски, превозмогая боль в суставах, тащила горемыку домой. Остальные торговки только головами качали, да прицокивали языками, вслед. Пашка оказался богатым наследником! Он имел однокомнатную квартиру. Причем старушка заметила оплаченные платежки по коммунальным услугам, забитый продуктами импортный холодильник и ключи от машины, на полочке с зеркалом, в коридоре. Она немного испугалась, вдруг эта квартира вовсе не колдыря этого. Но Пашка, исподлобья заметив свой замусоленный диван, повалился на него, в грязных шлепках и тут же захрапел. «Мать» огляделась, по хозяйски спохватилась и «пошла управляться». Стиральная машинка – закрутила, вымытая печь, заработала, а пушистый черный кот, однозначно, жилец этой же квартиры, наматывал круги вокруг ног пожилой, сердобольной женщины.

Проснувшись с сильнейшим треском в голове, хозяин квартиры не сразу обнаружил изменения, произошедшие в ней, пока он отсыпался. Не включая свет в туалете, он, шатаясь, сделал свои дела и направился в кухню, к холодильнику. Запах свежеприготовленной домашней пищи заставил Пашку втянуть глубже ноздрями этот вкусный дух и оглядеться. Блеск и чистота! На плите в кастрюльках суп-лапша, биточки и картофельное пюре. На маленьком кухонном столике - чистая скатерка, резаные соленые огурчики и...чекушка водки. Пашка в изумлении шагнул ко входной двери, открыл и заглянул на лестничную клетку - никого! Вернулся обратно, осмотрел комнаты, проверил: все-ли на месте и решил попробовать стряпню неизвестного повара. Поглощая необыкновенно вкусный супчик, он напряженно пытался вспомнить, кто мог его посетить. Воспоминания всплывали в воспаленном мозгу Пашки, однако совершенно не те...

Заснеженные, скрывающие отряд боевиков, горы смотрели на группу российских миротворцев, удивленно-озлобленными глазами. За каждым деревом молодых солдатиков могла ожидать костлявая с косой... Куда же они... За что... За кого?! "Приказано: обнаружить и уничтожить" - легко сказать! Обладая идеальным слухом, командир группы анализировал в своей, с многочисленными шрамами голове, каждый звук. Обучить солдатиков до "вылазки" он не успел. Лишь показал несколько важных жестов, "шаг разведчика" и проверил снаряжение каждого. Многое его не устраивало, однако Василий Николаич, бывший майор ВДВ,понимал: деваться некуда. Приказы не обсуждаются. Пашка продвигался позади командира, то есть в середине группы. В армии он был водилой, успел получить права после школы, поэтому на обучении и стрельбах бывал не всегда. С оружием обращался неплохо, стрелял борзо и метко. Разбирал-собирал, смазывал намного быстрее многих. Однако это первая в его жизни вылазка... Ему было нечего терять и некого. Душа его, как эти горы озлобленная и заледеневшая. Под ногами жесткий наст. Берцы новые, ноги мокрые. У всех, кроме

Николаича. Он переживает, задает наводящие вопросы на счет ног и всего остального. Солдатики терпят. Не жалуются...

Пашка открыл глаза, с нависшими, отяжелевшими веками. Перед ним чистый столик, кухня его, опустошенная чекушка. За окном смеркалось, а он так и не мог вспомнить, кого приводил домой. Однако что-то потянуло его к мини маркету. Старушки-торговки уже расходились. Пашка окликнул их. Одна обернулась: "А Матвевны нету и не будет, померла она!" И поковыляла на остановку. Пашка - за ней... "Так завтрева хоронить будут, приходь!" - со слезящимися глазами, то ли от старости, то ли

жалея ушедшую подружайку,произнесла пожилая женщина. Потом сказала адрес и время, что внучку ее, которая похоронами занимается, Марусей кличут. И ушла. Тут у Пашки, как прозрение: вспомнил он день вчерашний. Как плакал и рассказывал той "матери" о судьбе своей. Решил, что он, не подумав, нанес старушке нестерпимую сердешную боль, и что в смерти ее виновен. Там, на задании, когда он убивал, то твердо верил: то - враг! А эта сердобольная, беззащитная женщина, - в чем виновна?! Колдырь вернулся домой. Во рту все пересохло, но спиртного не хотелось. Он заварил крепкого чаю, поел из кастрюлек, убрал их в холодильник и бросился на диван...

Эта ночь для него была мучительной, он просыпался весь в поту, трясущимися руками хватал пятишку с водой, стоящую подле его дивана и пил, пил. Потом снова погружался в сон, полный воспоминаниями о том страшном задании, которое...

4.

Крупная птица вспорхнула с огромной и корявой, старой, дикой яблони. Николаич тихо чертыхнулся, потер лицо, сбивая с усов и бровей иней. "Так, господа-товарищи, что-то тут не так...", - произнес он. Снег шел недолго, всего-то час, но следы, какие были, все - прикрыл собою. Однако...наст. "Боевой опыт, как импотенция, - приходит с возрастом", - пошутил про себя командир группы. Затем разгреб рукой в толстой варежке слой свежего снега. Странный бугорок. Аккуратно ковырнул. Она, растяжка. Значит - недалеко. Прошептал довольно громко, зловеще: "Не будете делать, что вам говорю, ребятки, - вы все останетесь здесь...навсегда."

Пашка снова вскочил. Пекло в груди. В голове - туман и постоянные спазмы. Пошел в ванную, полил на голову прохладной воды. Не вытираясь, лег...

Пятнадцать боевиков сидят у костра, шутят, улыбаются во весь рот. Один встал, с пулеметом Калашникова, коробка на двести патронов. Подошел к Пашке и Николаичу. Отделил командира, толкнул к костру. Двое поднялись, повели его куда-то. Николаича не было часа полтора. Когда он вернулся, казалось, что жизнь ему опостыла, и уже все равно. Безучастный ко всему, он не поднимал головы. Потом тот же боевик подошел к Пашке, передернул затворную раму, приставил пулемет к затылку, не снимая пулемет с пояса. Пулемет стреляет только очередями. Напротив у костра - боевики. Ну. Пашка и говорит ему: "Стреляй!" А он: "Ты что, хочешь умереть?" Не знал боевик, что у Пашки на скотче, на теле две эфки, у которых на 200 м радиус разлета осколков. Провоцирует боевика, потому все расчитал. А тот, с залитыми кровью, зенками, не осознает, что один выстрел и не один Пашка погибнет...Тут оглядывается один из сидящих у костра в сторону пленных и кричит тому, кто с Пашкой,а чеки из гранат уже вытащены. Подбегает тот, второй, и бьет наотмашь этого "тормоза" с пулеметом. Ругается на своем, чеченском. Пришлось Пашке шпильки вставлять обратно, зафиксировал. Ждет нужный момент. Тот, с разбитой физиономией, кинул Пашке маленький ножик под ноги. Говорит: "Покажи ножевой! Ты знаком с ножевым боем?" А сам огромный тесак вытаскивает. Сообразил снова солдатик: новая провокация. Сейчас обоих их, оставшихся из группы, просто расстреляют...Откуда-то сверху снег посыпал тяжелыми комьями. Вскочили боевики, озираются. А это вторая группа русских. Знать, смертушка пришла тварям этим. Ничего не поймут, стреляют, куда попало. А вот у одного уже кровь горлом - ножик русский торчит оттуда. у другого - шея, словно от невидимого смерча. сама свернулась. Лежит недвижим. Не улыбнется больше во весь рот. Таких движений в бою, не видал за свою жизнь, ни один из этих кровожадных тварей, которые несколько минут назад шутили у костра. Николаич не выжил, уже будучи в госпитале, повесился на скрученной простыни. Пашка же наш вернулся, шрам - на шраме, с контузией и частичной амнезией. Не брали больше Пашку ТУДА. А в жизни у него никого не было и ничего он не хотел. Вот и начал спиваться....

5.

Миловидная молодая женщина, в черной косынке, с красными от слез, глазами, прощалась со своей бабушкой. Рядом с нею, держась за подол. стоял белобрысый мальчонка, страсть как похожий на...Пашка никак не мог вспомнить, на кого. Он пришел извиниться за свой поступок, перед Матвевной. Она же все равно его должна услышать. такие, как она - попадут только к Нему...Маруся взглянула на незнакомого парня, стоявшего у гроба. Она увидела все и сразу. Она почувствовала, но промолчала. У Пашки покатилась слеза. Мужская, скупая и очень-очень горькая. Он понял, что мальчонка около Маруси, напоминал ему самого себя в этом, ребячьем возрасте. Он, буд-то бы увидел свои старые детские фотографии. И тут, словно грянул гром и сверкнула молния! Судьба! Неужели это - судьба!? И жизнь ему дает второй шанс! Пашка присел на корточки и позвал мальчонку, тихонько поманил к себе: "А хочешь, я научу тебя ножички кидать?"

Малыш удивленно кивнул. Пашка взглядом указал плачущей Марусе, что тут, мол, недалеко, погуляет с мальцом и что бояться нечего. Женщина сообразила, улыбнулась. А там, на небесах, в белых одеждах, улыбалась им, троим, сердобольная Матвевна.