Когда я был маленьким.

Глава 1

Каждое из моих воспоминаний — отдельная нить в узоре, который я продолжаю создавать.

Самая первая нить воспоминаний тянется от «старого» дома, как его называет моя мама. Там прошло моё детство. Через шесть-семь лет после моего рождения мы переехали в квартиру, где начались мои школьные годы. И пусть «старый» дом родители продали, он навсегда остался в моём сердце, как частичка самого раннего детства — времени, когда я был маленьким.

Зимой!

Самое раннее воспоминание связано с одним зимним днём. Мне было около двух лет. Следуя хвостиком за отцом, который засобирался во двор, я изъявил своё твёрдое мужское «нада», попросившись с ним. Не знаю, сколько ему тогда пришлось наряжать меня на улицу, но достаточно прикинуть, что одевали меня тогда основательно. В ту пору у меня очень сильно болели ноги, и чтобы выйти во двор, на них сначала наматывали шерстяные платки, затем надевали тёплые плотные носки и облачали меня, уже полностью одетого, в безразмерные для меня валенки. В обычной обуви своего размера я ходить не мог. А те валенки были настолько большими, что в один можно было бы поместить обе мои ноги. Мои коленки в них становились несгибаемыми, а верхняя часть обуви упиралась мне в «безмятежный акцент мужественности» и «невинный штрих мужского облика».

Вот так, с определёнными неудобствами, я выходил на улицу. И грех было жаловаться на недостатки, когда главное — было тепло. Казалось, будто я дома стою босым на ковре, если бы только холод не напоминал о себе, кусая руки и лицо.

Отец тогда вышел на задний двор по своим делам. Пройдя через калитку в забор из штакетника, разделявший участок пополам, мы тут же остановились у лестницы, приставленной к дому, что вела на чердак. Оставив меня одного внизу, он полез вверх. Наблюдая, как отец забирается на высоченную для меня лестницу, я думал о том, какой папа смелый и сильный. А когда он скрылся за дверцей горницы и, как мне казалось, долго не было, я вытащил голые ручонки из карманов, взялся за деревянные перекладины и попробовал подтянуться. Но у меня ничего не вышло. Мало того, что следующая перекладина была немного выше для меня, так ещё мешали валенки. Руки быстро замёрзли, и я их спрятал в карманы.

Чувствуя себя одиноким среди холода и белоснежных насыпей вокруг (раньше снега было больше), на время позабытая боль в ногах дала о себе знать. Наверху скрипнула дверца, и показалась голова отца:

— Ну как ты там, сынок? — спросил он.

— Ножки болят! — протянул я, чувствуя, как сильно «крутят» ноги…

Конечно, в моей жизни были и другие зимы в дальнейшем, и связанные с ними события, и после — другие ранние воспоминания, но именно это я всегда считал самым первым, самым ярким и чётким среди всех других.

Летом!

Меня наряжали в шортики, рубашечку, надевали на голову кепочку — те самые из 80-х годов с коротким козырьком, обували в сандалии и отправляли во двор, где я подолгу играл сам с собой. Отец сколотил для меня «место силы», где среди «измельчённого кварца» я приносил в «жертвы» свои игрушки. В переносном смысле. Для игр у меня был свой набор инструментов, которыми я то и дело что-то колотил, мастерил и по большей части ломал. За такое поведение мне полагалась сто рублей премия! Или как говорила моя любимая бабушка, Зоя Сергеевна, нащвавшая меня — «мастером-ломастером». А я-то что? Всего лишь очень желал узнать, из чего и как состоят некоторые вещи. Но вот напасть, разбирать-то я их разбирал, а вот собрать обратно получалось не всегда. То силёнок не хватало дверь приставить машинке обратно, то пружина из часов ка-а-а-ак выскочит, ка-а-а-ак выпрыгнет — а куда, откуда, пойди теперь пойми.

Однажды, переусердствовав с разборкой очередной игрушки, отвёртка в правой руке соскочила и... и воткнулась в перепонку между большим и указательным пальцами левой руки. Было не столько больно, сколько любопытно, из чего же состою я сам. Да уж, любопытство — не порок! До того как проступила кровь, я успел увидеть собственную жировую ткань. Хорошо запомнились эти жёлтые «шарики». А после, когда пошла кровь, тогда-то пришла другая боль, которую я терпеть уже не мог. Бросив всё, я побежал домой, чтобы меня там подлатали.

Когда мне надоедала моя песочница — моё «место силы», я шёл бродить по двору, занимаясь чем ни попадя: собирал камни, уголь, разноцветные стекляшки, куски битой керамической посуды, ржавые гвозди на месте кострища, сортировал старые подковы, подъедал сливовую кисло-сладкую пастилу, которую мама сушила на солнце. А потом убегал от ос или пчёл, что прилетали тоже полакомиться этой пастилой. Умудрился откопать на заднем дворе, ковыряясь лопатой в перепаханной земле, сильно деформированную алюминиевую фляжку. Она была потрёпанная, но целая, и на ней виделись чёткие символы вперемешку с иностранным языком.

Отец, когда увидел мою находку, рассказал мне, что в его детстве, в шестидесятые годы, он вместе со своими друзьями тоже часто находил такие вещи. Тогда они даже нашли настоящий рабочий немецкий автомат. А для меня эта фляжка стала первым настоящим сокровищем.

Но иногда я не бездельничал и помогал родителям по хозяйству: занимал собой нашего пса Чёрного (породы ньюфаундленд) или занимался воспитанием кошки Машки. Но, судя по её поведению, она считала, что не её надо воспитывать, а меня. Будто я ещё один назойливый котёнок, а не её хозяин. Я старательно помогал родителям, не мешаясь и держась подальше от скотного двора с оглушающе крикливыми гусями, с визжащими нутриями и, я боялся даже кинуть взгляд, мастера петушиных боевых искусств — дворового петуха.

Но вот чего я не мог избежать, так это похода на самый дальний кордон нашего двора. По периметру огорода была натянута сетка-рабица, в конце росли акации и, словно какой-то часовой, в одном левом углу рос высоченный куст крапивы. Его-то я и боялся. И страшнее было не от того, что крапива всегда кусается, а потому что в тех высокорослых жгучих кустах обитали жирные и мясистые пауки-крестовики.

Меня как-то отправили нарвать молодых листочков крапивы для зелёного борща с этого куста. Я трясся, срывал листья и всё смотрел, чтобы этот жирный паук не упал мне на руку или не прыгнул на меня. Но страхи стоили того, когда мама ставила на стол суп с крапивой и резаным вареным яичком.

А в начале двора, перед домом и моей песочницей, была поросль кустов малины. Когда я стоял рядом, мне казалось, что я нахожусь у порога леса, от которого исходит сладкий запах спелой малины. Я любил малину, но пауки из крапивы оккупировали весь двор, разделив территорию малинника с комарами, мухами, сороконожками, жуками-вонючками и пчёлами. Поэтому наслаждался я видом этого «леса» со стороны, как и сбор ягод у меня проходил аккуратно по краям. Когда мама собирала ягоды, она иногда подавала их на стол, посыпанные сахаром, как и клубнику. Когда же я её собирал, то сахар мне не нужен был совсем — я жадно поедал малину прямо с куста. Однажды, поглощая ягоды, я незаметно закинул в рот жука-вонючку, сидевшего на малине, и тут же выплюнул, почувствовав его ужасный противный вкус. Это научило меня осматривать то, что я собираю. Но это не помогло, когда я умудрился наесться опрысканных ядом яблок. Когда мама заметила, что я собираю яблоки с соседского дерева и ем их, тут я и узнал, что значит вернуть то, что я съел. Довольно неприятный опыт, когда напуган, что можешь умереть, и вдобавок... Мне пришлось выпить около трёх литров воды, чтобы очистить желудок. На банку в её руках я уже не мог смотреть, о чём сказал маме, надеясь, что она сжалится и мой кошмар закончится. Но она сказала:

— Пей, пей! Ещё пей! Не менее трёх литров воды…

Кстати, это хорошая история для тех, кто спрашивает, зачем мыть фрукты. Спасибо! Мне тогда хватило!

Вот такой опыт, такое лето моего раннего детства, в том «старом» доме на улице Пролетарской, 11, станицы Гиагинская.

Естественно, были и другие события, были и есть другие воспоминания, связывающие меня с тем временем, с тем домом, но я выбрал самые ранние, самые яркие, где я проявлял «свободу мысли» и «самостоятельность в зачатке». Последнее я не просто так вынес в кавычки, ведь это своего рода юмор, так как настоящая свобода мысли и самостоятельность приходит только с опытом!

На фото в шапке территория двора между старым домом, скотным двором и видом на огород. 1977 год.

Колодец напротив нашего бывшего двора. Тот же самый из моего детства, почти ничего не изменилось в нём. 2023 год.

Только вот самого-самого «старого» дома давным-давно нет…