Когда умер Чарли

Глава 1

Когда умер Чарли.

Я очень хорошо помню этот день, даже спустя много лет. Мне было тринадцать. За окном шел сильный дождь. Такой, что мне казалось, что капли разнесут стекло к чертовой матери. Поэтому я сидел, не отрываясь, и смотрел в окно, словно ожидая, когда оно наконец лопнет под напором струй воды и моя комната наполнится шумом, влажностью и буйным весельем весеннего дождя.

Вчера мама надела свою глупую фуражку, короткое платье и уехала на встречу со своими подружками. Папа неожиданно поцеловал ей руку и тоскливо смотрел ей вслед. Я всегда думал, что люди, когда прощаются, смотрят на затылок друг другу или на шею словно ожидая, что уходящий обернется и подарит напоследок воздушный поцелуй, улыбку или просто помашет рукой.

Но когда я поймал папин взгляд, а сидел я в темном углу комнаты с книжкой, зная что меня почти не видно, я ясно увидел, что папа смотрел на мамину задницу. И что мама не обернулась.

Читать мне быстро стало скучно и я наблюдал, как папа достал из холодильника биттер, сахар, что-то еще, и бутылку виски. Я подумал, что папа сделает себе коктейль, они у него здорово получались, разноцветные и яркие, но папа просто стоял и смотрел на столик с ингредиентами. Потом взял виски, открыл бутылку и сделал хороший глоток.

Поморщился, прошелся по комнате туда-сюда, бросил быстрый взгляд в мою сторону (я сделал вид, что сосредоточенно читаю Капитал), а потом схватил пальто и быстро вышел из комнаты. Я выждал ровно пять минут, медленно считая про себя до трёхста. Бывало часто, что папа и мама что-то забывали и возвращались как раз тогда, когда я отбрасывал в сторону книжки, которыми они меня пичкали, каждый – своими, и принимался за конструктор или железную дорогу.

Одноклассники говорили мне, что это для малышей, но я подумал про себя, что раз я такой маленький по росту, то и считать себя малышом мне не стыдно. И поэтому продолжал играть.

Это мое самое любимое занятие. Обычно я собираю из конструктора машинки и краны, больше всего мне нравятся высокие гусеничные краны, которые папа показал мне два года назад, взяв нас с мамой с собой в командировку. Он тогда работал в какой-то большой компании. Его часто не было дома. Я думал, что так будет лучше, что папа и мама будут скучать по друг другу и будут очень радоваться, встречаясь после долгой разлуки. Вышло наоборот. Когда папы не было дома, мама была радостная, но нарочито сдержанная. Когда папа приезжал – она становилась невозможно веселой, но её веселость казалась злой и какой-то безнадежной. А папа все время ходил виноватый и грустный. А в командировке – наоборот, он был веселым. Водил меня по территории строящегося Техасского завода и рассказывал, как устроена огромная очистная установка и как инженеры ломали головы над кучей разных вопросов.

Я играл с железной дорогой и думал про папу и маму. В одиннадцать лет я многое уже понимал и догадывался, к чему идет их постоянное взаимное раздражение. Я не переживал за себя, потому что привык не ждать ничего от родителей. Мне просто нравилось их присутствие, их разговоры, их рассказы. Мне нравилось, что они – как я сам, только видавшие гораздо больше. Нравилась мама, с её активистским прошлым, с её бескомпромиссностью, граничащей с жестокостью. Её высокий рост, короткие волосы, её французское произношение. Даже её постоянные странные издевки в адрес местной церкви и пастора мне нравились. Её не любил никто из соседей, но её все боялись. А меня она любила, хоть я и был маленького роста и терпеть не мог её красные книжки. Нравился папа, с его историями, мягкими нравоучениями и с большими и мягкими руками. Он всегда винил себя, что я вырос таким маленьким, я всегда смеялся над ним и говорил, что еще вырасту. Папа очень любил маму, но… Как-то раз он сам сказал мне, когда мама куда-то уехала, что он очень сильно любит маму и не может жить без неё. Он очень напился, ему было плохо, а я не мог уснуть от того, как он разговаривал сам с собой на кухне. Я пришел к нему и почти до утра мы сидели вдвоем, коротая ночь. Папа сказал тогда, что любит маму из-за того, что в ней сконцентрировано все то, что он хотел бы иметь в себе. Но, из-за того, что сам этого не получил – ненавидит её и завидует ей. Я не понял тогда, но с каждым годом понимал все лучше и лучше...

Мне вспомнилась история Храброго Милла, который был станционным смотрителем на нашей станции.

Однажды зимой была снежная буря и Милл, узнав от проезжающих мимо коммивояжеров, что

семафор не работает на много километров, телефонные линии оборваны и связи нет, ехал на велосипеде вдоль путей десять километров навстречу идущему полным ходом огромному поезду Pacific Trade, тормозной путь которого – больше пяти километров.

Он встретил его и заставил его остановится, сказав, что навстречу идет другой поезд, но так как связи нет, они могут столкнутся на этом участке путей.

А потом, как угорелый, бросился в обратную поезду, навстречу Texas railway's express (с тормозным путем около 7 километров), чтобы предупредить и его, что хода нет из-за бури и потери связи.

Его велосипед сломался, и он бежал в ночи, пытаясь успеть вовремя. У него все получилось и он успел предупредить машиниста и второго поезда, но ночь была холодной и старик заболел воспалением легких. Спустя две недели он умер, и на похоронах были президенты обоих транспортных компаний. Поезда остановились в 200 метрах друг от друга.

Они подарили старой тетке Дженнифер, жене Милла, новый дом, чек на 10 000 долларов и право пожизненно ездить первым классом на поездах их компаний.

Грустная шутка судьбы в том, что поехав в Калифорнию, спустя год после похорон по совету подруг, отдохнуть и оправится от смерти мужа, злая Дженнифер, как ее звали все мальчишки в округе, затосковала хуже чем весь год до этого.

Рассказывают, что она не выходила из купе, почти не ела и все время писала письма. Оказалось, что она писала их своему умершему мужу.

Она пыталась рассказать ему, как любила его и умоляла простить её за то, что она так и не научилась быть ласковой..

Потом она перестала отвечать на стук и прибывший шериф округа Карнеги под Гиллиспойнтом, взломав дверь, обнаружил ее лежащей на койке. Она прижимала к груди толстенную охапку писем и чему-то улыбалась. Казалось, что она спит, но ее сердце уже не билось.

В ее письмах были почти тридцать лет их жизни с Миллом и ее горячая любовь к нему, которую, как она признавалась сама, она не

умела выразить вживую.

Их похоронили вместе возле железной дороги по разным сторонам, напротив друг друга. И поезда вот уже полвека, проезжая мимо, дают два гудка.

Я играл поездами, воспроизводя всю эту историю. Её знал каждый мальчишка в городе, как никак местная легенда, но для меня она была особенно близка. Ведь храбрый Милл, как рассказывал мне папа, был моим родным прадедушкой. Я никому не распространялся об этом, это была наша семейная тайна. Но в шкафу со старым хламом, привезенным прямо из домика станционного смотрителя на упраздненной станции, лежала фуражка, фотографии и толстая охапка писем.

Лучше было бы, если бы мама так же любила папу и не умела выражать свои чувства, подумал я, складывая железную дорогу в коробку и аккуратно убирая ее под кровать..

Но нет, совсем не похоже. Мама была всегда веселой, энергичной, моложе отца. Она ненавидела сентиментальность. Когда кто-то нравился её, она умела выразить это так, что слова старых любовных писем тускнели и казались глупым лепетом. Она называла себя настоящей суфражисткой и раньше каждый год уезжала праздновать 8 марта. А в последние разы стала уезжать и просто так – проветрить сознание.

Оказалось, что под шум дождя я уснул. Я почти не спал прошлую ночь, папа с мамой так и не вернулись и мне было очень страшно. В итоге я тихо-тихо сидел и смотрел на улицу, ожидая увидеть пританцовывающий силуэт - мамы и сутулый, усталый и в шляпе - папы. Но никого не было.

Пробежала страшная и всегда злобная соседская собака. За ней тянулся поводок, собирая капли с луж. Прошла соседка спустя десять минут, громко крича: ”Эй, Айнс, ЭЙ! Будь ты проклят, чертова псина, где ты, verdammter Schwanzlutscher!? Айнс, Айнс!

Warte, ich werde dich finden, ich reiße dich in Stücke, verdammtes Stück Scheiße. Айнс, Айнс!”

И никого больше.

Мне приснилось что-то страшное и я проснулся. От стука в дверь. Я вскочил и побежал к двери. “Папа, мама привет!” - приготовился закричать я и обнять их.

Они терпеть не могли, когда я бросался на них вот так, неожиданно, из темного коридора, но сейчас мне было все равно. Мелькнула мысль, что мама обычно не стучит в дверь..

За дверью стоял полицейский. Он казался страшным в полумраке коридора и из-за стекающих с его фуражки потоков воды.

“Ааа...” – Протянул я и отступил на шаг назад.

“Никогда не открывай дверь кому ни попадя, малыш, запомни!” - голос у полицейского был сиплый, сам он толстый, но когда он наклонился ко мне, то я подумал про себя, что у него очень доброе и грустное лицо.

“Простите сэр...”

“Сынок, ты Роберт Стаундж, 13 лет?”

“Да сэр.”

“Твои родители - Мортимер и Элизабет?”

“Да сэр.”

Полицейский снял фуражку и вытер лицо. Его кожа, цвета темного шоколада, блестела от воды, а лысая макушка - от пота.

Он закрыл дверь и, взяв меня за руку, провел в гостиную.

Включил свет, посадил меня на диван. хотел было сесть рядом, но остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу. Потом зачем-то снял ботинки и медленно отнес их в коридор. Поставил с тяжелым стуком.

“Роберт..” – Он прочистил горло. “Роберт, ты уже взрослый парень.” – Он смерил меня взглядом, вроде бы хотел как-то пошутить, но раздумал.

“Я... Эмм. В общем.. Твои родители.. Они плохо ладили?”

Я вспомнил, как мама бросила как-то в папу библией и как папа сжигал в камине коммунистические брошюры. Вспомнил, как тоскливо папа смотрел вчера на мамину задницу. И как ушел потом с бутылкой виски.

“Да сэр, плохо.” - тихо сказал я и мне стало очень стыдно.

Полицейский вздохнул.

“Собирайся, сынок. Поедем с тобой кое-куда. Съедим по хот догу, как тебе? Любишь хот доги?”

Я ненавидел хот доги.

“Да сэр, люблю..”

“Ну и ладно, я тоже не люблю. Пицца будет лучше. Да, пицца определенно будет лучше..” - пробормотал он, словно себе под нос, уходя из комнаты.

Я стал одеваться. Словно бы на автомате закрыл Капитал, аккуратно положил на стол.

“Безнравственная коммунистическая шлюха!” - голос отца резанул мою память, и я изо всех сил зажмурился.

“Ахахахах, лучше я всю жизнь буду шлюхой, чем один день тобой, тупым фанатичным импотентом. У тебя на иконы больше встает чем на меня, мудак!” – злобный смех матери..

Слезы потекли по моему лицу. Я еще даже не понимал, отчего.

Когда я вышел из комнаты на кухню, чтобы сказать полицейскому, что я готов, он сидел у окна и смотрел на улицу, подперев подбородок огромной черной рукой. Его толстая фигура не помещалась в маленькое мамино кресло, поэтому он взял табуретку, которой мама пользовалась как журнальным столиком и на который клала свои длинные ноги когда курила вечерами.

Дождь стих, и я услышал сквозь тихий шум звуки радио откуда-то у соседей: “Сегодня, около 12 часов, после продолжительной болезни скончался Чарльз Карл Буковски, известный...”- проехавшая машина заглушила конец фразы а потом с улицы послышалась музыка.

Видно новости надоели, и слушавший переключил частоту.

“Скончался.. - подумал я и спросил вдруг: А кто такой Чарльз Буковски?”

Полицейский посмотрел на меня и грустно улыбнулся. Достал платок и высморкался.

Встал, взял меня за руку.

“Пойдем, Бобби. Кто такой Чарльз Буковски? - хер его знает, малыш.”