Когда-то я был влюблён

Глава 1

1.

Кажется, первая наша встреча произошла в начале декабря. Я тогда возвращался домой после выставки экзотических животных, на которую меня затащил мой приятель дадаист. Мы болтались от террариума к террариуму, и он то и дело радостно вскрикивал, поражаясь пестроте тропических земноводных. Мне же эти существа казались чем-то чужим, чем-то вызывающим одновременно отторжение и любопытство. Их перенасыщенные цвета меня утомляли.

Я помню, что ты тогда сидела в парке и кормила хлебом снегирей. Подобно сыпи на бледном теле птицы прыгали вокруг тебя по чистому снегу, дрались за каждую крошку, а ты терпеливо отщипывала кусочек за кусочком и бросала самым обделенным. Не понимаю, неужели тебе не было холодно? Неужели тепла твоего песочно-жёлтого пальто было достаточно? Каждое твоё движение было наполнено таким неторопливым безразличием, таким наплевательским отношением ко всеобщей суете, которое обычно свойственно отдыхающим на курорте в период бархатной осени.

Я прошёл мимо, отводя взгляд от тебя, от такого яркого несвойственного зимнему пейзажу, пятна. На тебя было тяжело смотреть, очень больно, ты рябила в глазах.

В тот вечер я испачкал все кисти, чтобы найти тот тепловато-нежный оттенок твоего пальто. Я был близок, но всякий раз выходил либо грушевый, либо горчичный. Я провозился с ним до двух часов ночи и очнулся, когда весь пол был усеян салфетками. Почему оно мне было так важно? Быть может, ты купила это пальто по акции, а, может быть, даже в секонд хенде или в каком-нибудь пошленьком массмаркете. И лишь подумав об этом, я проткнул мастихином холст.

Примерно в три часа ночи, когда на моей лестничной клетке уснул последний забулдыжный сосед и когда ко мне, наконец, пришли силы, которых так всегда не хватает для дневных свершений, я начал писать твоё лицо. Я совершенно не помнил, как оно выглядит, но изо всех сил пытался разворошить свою память. К голове подключались руки, размазывали краски по холсту, превращая его то в космос, то в непроходимые болота. Иногда твое лицо становилось для меня девятым валом, а иногда горой Арарат. Но сколько бы ассоциаций я не придумывал, конкретики в нём не вырисовывалось. И чем идеальней выходили черты этого абстрактного лица, тем сильнее оно меня раздражало, и я в гневе резал холсты ножом. Иногда я выводил в нём что-то кошачье, добавлял пару деталей, и оно становилось лисьим. Оно издевалось надо мной, насмешливо следило за моими действиями и пугало.

Потом я засыпал. Мне снилось, что я на плантации кофе в долине Ороси, что смуглая костариканка играет на мандолине, на её шее чернеет бархатное колье, а из под блузки просвечивается грудь, которую я так нагло накрывал своей бледной ладонью. А она не сопротивлялась, лишь улыбалась и пела о любви. О той любви, которой не бывает здесь, на севере. Потом она давала мне трубку, и я курил, пуская кольца, а она глупо смеялась и хлопала в ладоши. И откинув её мандолину, мы уединялись прямо под кофейными деревьями. И я видел её лицо, и оно мне было понятно. Такое лицо бывает у женщины лишь в трёх случаях: когда она возбуждена, когда она рожает и когда она мертва.

И я просыпался. Жил весь день здесь, писал твой портрет. Бродил по тёмным и заснеженным улицам, мочил ноги и страдал от насморка. Каждый день, я оттягивал момент перед сном, чтобы побыть с тобой. Я знал, что милая костариканка ждёт меня, и я тоже искренне ждал встречи с ней, но твоя тайна мучила меня гораздо больше. Где ты теперь и с кем ты сейчас? И какое, в конце концов, лицо у тебя?

Её же портрет висит у меня в комнате, я написал их с десяток. И везде она получается такой же, как была во сне.

Я пытался скрестить вас. Пририсовывал ей вместо блузки твоё пальто, но она в нём не светилась. Оно будто перебивало все её достоинства, её лик становился менее выразительным, фон мрачнел, и от картины веяло ужасом.

И тогда я снова засыпал. Костариканка учила меня испанскому языку, а я учил её росписи. Мы разрисовывали все имевшиеся в её хозяйстве телеги, а потом принимались за их семейный домик. Её отец дымил сигару и, кажется, был доволен таким изменениям. Кажется, здесь вообще непринято быть чем-то недовольным. И я был доволен, хотя и чувствовал себя не на своём месте, но весь этот разноцветный колорит уже не утомлял меня, а ежесекундно радовал, придавал сил, побуждал ко всему тому, что здесь в России мне было не под силу. Я карабкался по горам, прыгал с тарзанки в реку, объедался белыми ананасами. Когда у них наступала ночь, у нас уже был день, и я просыпался. На прощание костариканка назвала своё имя. Мия. Как одновременно просто, нежно и глупо оно звучит.

Днём я слонялся без дела от одного окна к другому. Смотрел, как падает снег на веранду соседнего дома. Этот дом был самым симпатичным в нашем районе, он был красным и пёстрым. В таком доме должна жить ты, выходить из него в своём ярком пальто и скрашивать поток унылых будней других людей своей оригинальностью.

В Коста-Рике всё иначе, чем серее и мрачнее, тем больше в тебе индивидуальности. Наверное, я там лишний, но отчего тогда они так приветливо мне машут?

А твой портрет всё-таки получился. Всё оказалось очень просто. Белый девственный холст и больше ничего, потому что больше ничего я о тебе и не знаю. Он висит теперь рядом с Мией, контрастирует. Её напускная и радостная наполненность с твоей безмятежной и глубокомысленной пустотой.

2.

Наверное, я никогда не забуду нашу вторую встречу и всё, что мне пришлось за неё испытать.

Ты помешала мне. Какого чёрта ты забыла в тот вечер на пляже?

Кажется, это было воскресение. Ты шла вдоль замёрзшей реки, твоё пальто развевалось на ветру, и я ясно, во всех подробностях, смог разглядеть твой клетчатый шарф.

Я знаю, что ты видела меня, знаю, что ты шла мне на встречу, но я сделал вид, будто ничего не понял. В тот день я не должен был чего-то понимать, судьба вновь нас разлучила, ведь мне было, что скрывать от тебя.

За то время пока мы не виделись… Нет, я пока не мог признаться в этом даже себе.

Вернувшись домой, я взялся за кисть, я раскидывал мазки по всему холсту, испортил две палитры, чтобы воспроизвести каждую клеточку твоего шарфа. О, твой шарф оказался куда изнурительнее, чем пальто! Он сочетал в себе множество цветов, где каждый был похож на предыдущий: перламутрово-золотой сменялся оливковым и переходил в жёлто-коричневый.

Но лицо… Я вновь не увидел твоего лица.

И я опять принялся за твоё пальто. Соединив его с шарфом, кажется, я стал ближе к разгадке. Теперь ты стала мне понятнее, теперь я мог чувствовать тебя.

Умываясь, я смотрел на себя в зеркало, и видел уже не своё лицо. С первой нашей встречи оно мне стало безразличным. В своём воображении я примерял на него другие черты, искал те, которые могли бы подойти тебе. Я даже отыскал песочно-жёлтый цвет на своём полотенце. Видимо, он появился на нём со временем. Я обматывал им своё худощавое тело и пристально смотрел на отражение. И вот тогда я понял, что у тебя карие глаза. Они не могли быть другими, я был в этом уверен. Ты видела мир в песочных тонах, в то время как я в лазурных. Мы были абсолютными противоположностями. Не потому ли тебя так потянуло ко мне на пляже? Не потому ли меня так потянуло к тебе ещё в начале декабря?

И я стал писать твои глаза. На разрезе я долго не останавливался. Это не имело значения. Главное, чтобы он был достаточным для того, чтобы в них заглянуть. Мне было важнее, не то, как расположены твои глаза и как широко открываются, а какая за ними таится мысль. Что ты желаешь этому миру, что выпускаешь из себя? Желаешь ему сгореть дотла или расцветать и благоденствовать?

Сейчас мне страшно от мысли, что твои глаза получились с первой попытки. Они смотрели на меня, прищурившись. Я дал тебе возможность видеть, но пока не мог заставить тебя говорить. О, если бы я только нарисовал твои губы, ты бы прошептала мне своё имя. Как тебя могут звать? Никогда не поверю, что ты носишь русское имя. Русские имена так мало могут рассказать о человеке. Твоё же имя было словосочетанием, наполненным содержанием, к тебе нельзя обращаться обычным словом, ты больше, чем слово.

Я буду называть тебя Минори, с японского: красивая гавань. Я подписал твой портрет и сел на кушетку, чтобы посмотреть на тебя издалека.

И вот тогда я увидел, как ты задышала, как стала подмигивать мне и загадочно улыбаться. Я видел каждую морщинку, каждую складочку твоего лица, изгиб твоего носа, волнистые волосы, которые едва касались плеч. Как аккуратно я выводил все эти линии, с каким хладнокровием я наделял твоё лицо содержанием. И когда ты была готова, я, не сдержав себя, стал говорить с тобой, благодарить тебя, потому как именно ты, Минори, спасла меня от гибели в тот вечер, ведь я шёл топиться.

Я не спал уже пять суток и был не в ладах со своим рассудком. Всему виной Мия.

А вернее то, что с ней произошло.

За то время пока мы не виделись, она забеременела и захандрила. Заставила меня соорудить ей гамак, и в последнюю нашу встречу лежала на нём и стонала. Я не знаю, как мне теперь объяснить ей своё отсутствие, какое оправдание себе придумать. Быть может, она уже родила, и я уже отец. Эти мысли мучили меня все пятеро суток, но я боялся… боялся вернуться туда. Но больше этого я боялся тебя. Боялся того, как мне смотреть в твои глаза и молчать о том, что у меня есть сын от костариканки. Хоть и во сне, но этот сон уже стал значимой частью моей жизни.

Хотя теперь я смотрю в твои глаза и мне не страшно. В них нет осуждения. Я читаю только лёгкий укор, но чувствую, что это поправимо. И мне даже кажется, будто ты просишь меня не оставлять Мию там одну и всё-таки уснуть.

Но когда я напишу тебя полностью, не начнешь ли ты меня попрекать этим? Не будешь ли кричать на меня, не заставишь ли унижаться, не опустишь ли меня до оправданий? Может лучше сразу всё перечеркнуть?

Но ты молчишь, Минори.

3.

Зима закончилась и наступила весна, а в моей квартире не сыщешь коньяка. Это печально, когда не можешь встретить любимую должным образом.

Кстати, никогда бы не подумал, что тебя зовут Катя. Не Каяо и даже не Кэзуми, а просто Катя.

Кажется, зря ты подошла ко мне на площади и сказала: «Мы с вами уже виделись, не так ли?». Будто что-то потерялось в этот миг, будто сила притяжения ослабла и с тех пор уже не может быть столь сильной как изначально. И как легко ты согласилась мне попозировать, хватило всего четырёх часов, чтобы полностью перенести тебя на холст.

Ты скоро приедешь, так что можешь забрать этот портрет, оставь только тот, который я нарисовал до знакомства с тобой. Пускай висит как напоминание о том, что когда-то я был влюблён. Я оставлю входную дверь открытой, так что ты можешь даже прочитать всё, что я здесь про тебя написал. Только прошу, слёзно тебя умоляю, не буди меня.

Мия заставила устроиться на работу, нашла мне место на ферме бабочек, так что, я занимаюсь перерасчётом куколок и днём у меня теперь куча бумажных дел, а по вечерам домашние хлопоты. Но у меня есть дочь, я смотрю на её личико, ласкаю и качаю её на руках, а она смеется и тычет пальчиком мне в нос. Иногда её лицо напоминает мне Марию Магдалину. И я хочу больше проводить времени с ней, чтобы запомнить её такой и, проснувшись, перенести на холст. Пока что я не решаюсь, холст стоит на мольберте пустой. Каждое мое пробуждение заканчивается тем, что я подхожу к нему и чувствую, как он питается моим страхом. И как бы я не замахивался на него кистью, он всякий раз молчаливо побеждает меня. Как побеждала меня ты, когда я выводил твои губы, а ты поджимала их и раскатисто смеялась надо мной.

Кать, ты можешь забрать свой портрет. Можешь, продать картины с Мией в музей современного искусства, там любят такую цветастую экзотичную чепуху. Можешь, продать все мои вещи. Сжечь всё, что тут написано. Но я прошу, не буди меня.

У нас там сейчас лето – Верано, так принято называть это время года. Мой тесть совсем захворал, велел окружить его перед смертью туканетами. Послушные, но очень крикливые птицы, приходится бегать за ними по лесам и терпеть их осуждающие возгласы: «Токано!». Зато Мия хорошеет. Научив меня испанскому, она пошла в местную школу учить индейских потомков. И мне теперь приходится делать все домашние дела самому.

Там я не пишу картин. Не подходящая атмосфера. Да и сил уже не хватает. На следующей неделе покупаем участок. Планирую самостоятельно построить на первое время хижину, а потом уже заложу фундамент. Просыпаюсь теперь только для того, чтобы найти в библиотеке нужную литературу. Недавно, к примеру, читал, как заложить печь. Всё-таки никто так вкрадчиво русскому человеку не объяснит, что да как делать, как другой русский человек.

А ещё к нам съезжаются гости из разных деревушек и просят расписать им телеги. Я никогда им не отказываю, потому что здесь непринято отказывать, ведь рано или поздно мне может понадобиться их помощь. Свою карму я берегу, хотя и до смерти устал.

Но каждый вечер, когда небо опускается так близко, что можно до него дотянуться рукой, я поднимаюсь на холм, слышу, как карабкается на дерево ленивец, как машет крыльями колибри и как квакают лягушки. Там, на высоте нескольких сотен метров, передо мной открывается умиротворяющий и безмятежный вид на красивую гавань.