Когда птицы улетают на юг

Вместо Предисловия

Птицами перелётными, перелеском их голосов и тусклыми звёздами дразнится небосвод.

Полуденный воздух пропитан ароматами прошлогодних выцветших трав, талыми водами и трепещущим ожиданием первых в этом году детских забав на открытом воздухе. Слышишь? Недовольно ворчит, крошится и трескается тонкий лёд, тем ноябрём сковавший родную реченьку. Десна зевает. Расправляет глубокие лёгкие, свежим воздухом опьяняет своих сожителей: золотую рыбку и длинного усатого сома; не одной же ей на свет белый смотреть.

Совсем скоро бурное течение унесёт остатки холодной зимы восвояси и у прибрежных лугов покажутся долгожданные гонцы: пёстрые трясогузки. Эти птицы — яркие блики-первенцы на обескровленном морозами теле земли.

Под звонкие односложные ноты: «цивк!», «цвик!», «цви!», нальются молодые почки, зазеленеют кустики и деревья, травы защекочут брюшки любопытных кротов и солнце, в конце концов, бросит нежный взгляд на Брусничное — место, затерявшееся между невесомыми линиями географических карт, обозначенное где-то между далёким прошлым и сегодняшним настоящим.

***

Колька хмурился. Солнце ломилось сквозь узкие окна в зал, огибало миниатюрную стеклянную вазу с засушенным им же и на него похожим цветком на коротко срезанном стебле; тянулось к белоснежной скатерти, заставленной разных форм и оттенков тарелочками, причудливыми баночками и одним важным, высоким, хрустальным графином. Бледные ягодки черешни прибивались к прозрачным стенкам и манили к себе. Яркий свет плавно скользил по макушкам родителей. Он, добротно смешанный с запахом остывающих яств, осязался нежным трепетом в груди и необъяснимыми порывами: покинуть насиженное место, завлечь всех в хоровод, отбивать пяточками сложные комбинации на бордовом паласе.

Так приближающееся лето приглашает в свой мир. И Колька чувствовал его зов, слышал то, что взрослым дано лишь увидеть, когда подойдёт очередь заветного листа календаря.

Мальчишка воровато оглядывался: старшая сестра задумчиво рассматривала гречневые крупинки, мать нарезала сыр для папиных ломтей хлеба с колбасой и солёными колечками огурца (редкостная гадость!), а папа сидел напротив, во главе стола, и не подозревал какие забавные рожицы отражались вместо его серьёзного лица в пузатом графине со сладким розовым компотом. Колька над чудными гримасами смеялся громко. Каждый новый смешок одобрялся полуулыбками родителей. Они смотрели на сына, на друг друга, и сами начинали смеяться.

Заразная эта болезнь — счастье.

«Вот бы оно распространялось вместе с солнечным светом», — Колька снова бросил шаловливый взгляд на родителей, отмечая как ярко от радости отражается по солнышку в их глазах, и опустил на край сестринской тарелки липкую ягоду.

Очень хотелось бы уточнить, которое время года за окном, обозначить дату, месяц и день, да только Колька тогда, то есть сейчас, в момент шумного домашнего застолья — совсем малыш, от силы года... Колька хоть и начал делать первые шаги в делах счётных, а сколько лет ему точно сказать не мог, как и ответить спустя лета: а было ли то — лето, и оттого ли солнышко ярко светило, или это первые деньки осени, или весна во всей её красе.

Всё, что зеленело и теплело, было для мальчишки его годков настоящим летом. Одним длинным, долгим, сплошным, бесконечным летом. Зиму он не помнил, как будто впадал в спячку всякий раз, когда белая мука осыпалась на неожиданно захворавшие деревья.

И руками её не трогай!

Недалеко от посёлка Брусничное, в самом сердце лесного острова, куда сельчане осенью ходили по грибы, зимой спешили на охоту, а летом — за ягодой, случился пожар. В преддверии знойного вечера непотушенный костёр стал разрастаться, поедая травинку за травинкой, прутик за прутиком, дерево за деревом. Очень быстро выгорело пространство вокруг. Сосны падали, путались в колючих платьях друг друга и сгорали дотла. И только редкие берёзы стояли на месте: они протягивали голые длинные ветви к пепелищу, словно руки к людям, в немом упрёке.

К первым сумеркам на поляне остались обуглившиеся стволы да тлеющие кусты. Лес-призрак поглотил в свои недра всё живое, вдохнув в него страх и боль. Ближе к полудню следующего дня затаившиеся птицы совсем уж перестали дышать: над остывающей землёй раздался возглас, — человеческий.

— Пап, пап! Смотри, она сгорела! — Шестилетний мальчишка в изношенном джинсовом комбинезоне резво спрыгнул с порожка пожарной машины на потемневшую траву и указал на зверька у одного из повалившихся деревьев. — Па-па!

Отец заглушил мотор, громко хлопнул дверцей и без охоты подошёл к сыну. Сохранять спокойный нрав, когда едкий запах гари бил в нос и вызывал отвратительное чувство тошноты в пустом желудке, было нелегко.

Над поляной ещё клубились серые струйки дыма.

Удивительно... Расположенный так далеко от города и так близко к посёлку участок не своевременно, но всё-таки одарила вниманием городская администрация. Знал бы он, думал про себя мужчина, что рвался ни свет ни заря в родные края Брусничного ради природы, которая сама себя усмирила, дремал бы на посту, сонно махнув ладонью на зов о помощи. Он глубоко вздохнул и поморщился. Тяжёлую голову мучила хмельная боль, живот разъедало голодом, а рабочая форма, запачканная грязью, липла к изнывающему от жажды телу. Всё это — мужчина окинул взглядом выжженую землю — ему не нравилось.

— Ну посмотри, папа! — Коля в огромных галошах неуклюже присел на корточки перед изувеченным стволом и через плечо умоляюще посмотрел на отца. Строгое замечание ничего здесь не трогать только вызвало недоумение в его белокурой головке:

— Почему?

— Мало ли какая плешь у ней была, — пояснил Николай-старший и тут же добавил: — А доходяга дышит-то.

Он обратил внимание сына на звериную грудку. Под грязной шерстью монотонно стучало маленькое сердце.

— Мы спасём её?

Большим наивным глазам полных надежды отказать было сложно, но когда Коля протянул руки к белке, отец снова его остановил, — у животного тельце обгорело и немудрено, что любое касание причинит боль.

— Иди в машину.

— Ну пап... — воспротивился Колька.

Под светлыми ресницами заблестели слёзы. Вот только что маленький человек, лишённый всякой самостоятельности, мог противопоставить необъятному миру, всецело принадлежавшему отцу. На очередное жалобное «пап» прикрикнули, мол садись да поскорее.

— За сиденьем олимпийка лежит. Сверни и поклади на колени. — Отец вернулся к пепелищу, а Коля, пока на него не смотрят, утёр слёзы, вот-вот норовившие брызнуть из-под век.

Какого же было его удивление, когда папа наклонился и осторожно взял белку. Коля смотрел на него во все глаза, не смея моргнуть, не смея выдохнуть. Детская печаль тут же сменилась на благодарную радость, к которой снова примешалась обида. И так всегда: сначала родители что-то запрещают, а потом, прямо на твоих глазах, бесстыдно нарушают собственные запреты.

А ведь Коля мог бы точно так, аккуратно, поднять зверька и поместить в гнездо из спортивной кофты на коленях.

— Когда тронемся, следи, чтоб не выпала.

— Спасибо, папочка!

Отец потрепал сына по макушке — взъерошил прядки (этого Колька терпеть не мог, но смиренно покорялся), захлопнул дверцу кабины, чтобы Коля не вздумал мешать, и достал пожарный рукав из специального отсека: стоило оросить землю и исключить повторное возгорание. Солнце в голубом небе, за это время ни разу не смутившись тёмными тучами, непреклонно вступало в свои права и потоки воздуха, горячего и удушающего, с привкусом испорченного жаркое, с каждым новым вздохом делали времяпровождение на поляне невыносимым.

Как ужасно лето на стыке парного мая и дождливого июня!..

— И руками её не трогай! — не глядя на сына отдал строгий наказ Николай и над увядшей на долгие годы землёй журчащим фонтаном забила холодная вода. Солнечные лучи смотрелись в неё как в зеркало и красовались сотнями цветных отблесков: яркими белыми, бледными розовыми, красными, как огонь, и нежными голубыми, распадаясь ещё на столько же нежных, ярких и бледных искр.

Ярко-алые лампочки

Место, где лечат животных, находилось далеко: в городе, — от дорожного знака «Трубецк» два перекрёстка со светофорами до пожарной станции, папиной работы. Расстояние огромное, ехать долго. Белка могла и не пережить ухабистой дороги, поэтому отец (первый раз на памяти Коли!) прислушался к лепету несмышлёныша и прежде чем вернуться на рабочее место с отчётом и к прочим неотложным городским делам, второй раз за день свернул в Брусничное. Там жил знакомый доктор, лечивший всех, без исключений, в единственном на весь посёлок медицинском пункте, а ещё, там, на маленькой кухоньке с запотевшим окном, наверняка кипит обед в большой кастрюле. Он и белку спасёт для сына, и впервые за неделю хорошо отобедает. Дома.

— Палыч, рад застать на рабочем месте.

Коля отметил как смягчился голос отца, когда он приятельски похлопал по плечу Палыча, дядьку крупного и широкоплечего, нерасторопного в движениях, и указал на него, скромно теснившегося с белкой на руках у стены узкого коридора между старушками, озабоченными горьким запахом дыма.

— Смотри, кого домчали.

— Та-а-ак, та-а-ак. Кто тут у нас? — Слова доктора звучали подстать его движениям.

Колька если и внимал от и до долгим монологам, так это только потому что отец обладал характером, который предавал его голосу устрашающую силу, время от времени распаляя в Коле неприятные переживания. Они мигали: «Раз, два. Раз, два», как ярко-алые лампочки под потолком пожарной станции. К счастью, случалось это редко, как и путешествия на станцию.

Коля разочарованно вздохнул: как ни крути, пожарная часть — увлекательное место!

А вот у Палыча голос был другой, и походка — другая, и характер, наверняка... правильный, на него похожий.

Коля перевёл взгляд с белого халата на чёрно-синюю робу отца. Задумался. И задумался так крепко, что чуть не утонул в потоке загадочных, до сих пор неизвестных мыслей разного толка, неистово мчащихся на его маленькое сознание против мыслей знакомых и привычных. Вынырнув на поверхность и столкнувшись с заинтересованным лицом Палыча, оказавшегося неожиданно ближе, чем несколько минут назад, Коля смущённо отвёл глаза и стал рассматривать незнакомцев, желая как можно скорее найти отца.

Николай стоял у входа, опрокинув худое тело на хлипкую конструкцию из четырёх парт, поставленных друг на друга в два ряда и накрытых белой скатертью. Над баррикадой возвышалась за нелюбимая Колькой медсестра. Несколько дней назад она с пожилой женщиной (Колька по незнанию, из-за белого халата, принял их за новых нянечек) пришли в детский сад, отменили «тихий час», разложили свои чемоданчики у окошка на столе воспитательницы и объявили время вакцинации. Лучше бы три «сончаса»!

Отец воодушевлённо что-то рассказывал медсестре, а она, как тогда в детском саду, молча смотрела. Только губы в тёмной помаде недовольно поджимались.

Коля нахмурился и от безысходности обратил всё внимание на Палыча: не хотел, чтобы медсестра его заметила.

Палыч сверху вниз посмотрел на него со знанием дела, а быть может, всего на свете, и улыбнулся. Он никого не торопил и сам не торопился: спрятал шариковую ручку и штуку со страшным названием «стетоскоп» в громадных карманах халата, дождался, пока Николай вернётся к сыну, сделал шаг в сторону Коли и заглянул в спортивную кофту в его руках.

— Где ты нашёл такого пациента? — обратился он к Коле.

— Да в роще, за мостом речкинским. Колька истерику устроил: «Давай заберём, давай заберём!» Как откажешь?

— А-а... Ты сегодня на работе, — заключил Палыч и заметно расслабился. И, как будто, стал ещё больше. Он вынул руки из карманов и раскрыл ладони, призывая Кольку отдать белку.

Этого дядьку он тоже однажды видел: сквозь горячку и тусклый свет лампы, разгонявшей ночные тени по углам дома, непременно холодевшего с наступлением зимы; и представить не мог, что Палыч и животных лечит! Знай это, Колька первым делом обратился бы к нему за помощью, когда заболел кот Кузя: у него отвалился розовый нос и подушечки белых лапок разошлись по швам.

— Повезло зверю, — улыбнулся Палыч.

Он бережно принял из детских рук белку, прикрытую от любопытной очереди капюшоном.

Дверь в его кабинет закрылась.

Притихшие старушки вновь загалдели: «Как это, белка да без очереди!»

— Опаздываем, Коль. — Подгонял сына Николай, высчитывая сколько времени займёт дорога домой и обратно в город. Мало, не мало, а выходило больше часа и недовольство от этой мысли постепенно расползалось по его лицу. Он и так изрядно задержался, когда позволил себе сентиментальную глупость и с утра, вместо прямого следования к тлеющей поляне, заехал повидаться с Колькой. Мог ведь позже, после дежурства.

— Можно я останусь? Белку подожду, — пробормотал Коля.

Вопросу Николай не удивился: детская философия никогда не славилась внятностью; поэтому, как самый мудрый родитель, он махнул рукой в знак согласия и поспешил к выходу. Его планы стремительно сменили направление.

У порога он не мог не обернуться.

— Валь, присмотри за Колькой, пока по делам мотаюсь, — обратился он к медсестре за партами и ушёл.

В ответ медсестра Валя покачала головой и некрасиво, с лицом строгой воспитательницы посмотрела ему вслед. Потом, всё такая же недовольная — наверное не хотела возиться с ним, маленьким ребёнком, — обратилась к Коле:

— Чай с пряниками будешь?

Не такая она и строгая, подумал Коля, взбираясь с помощью тёти Вали на освободившийся высокий стул крепости с гордым названием «Регистратура».

Трубы горят

Коридор медпункта медленно пустел. Стихали вздохи и ахи больных, редели очереди в кабинеты (Коля насчитал три открытых: один из них вёл к Палычу; принимали два доктора, Палыч входил в их число, и на всё про всё была одна медсестра — Валя), — а Коля всё ждал и ждал. Ждал и ждал. Время от времени болтал на весу галошами и не замечал, как от подошв в разные стороны разлетаются кусочки дёрна. Когда Валя обратила на это внимание, стрелка часов обводила третий круг, а в воздухе пахло хлоркой. Круглая голова Палыча постоянно выглядывала из кабинета, чтобы пригласить пациента, но ни разу не посмотрела в сторону регистратуры, где в ожидании новостей о белке ютился Коля.

Он сидел бы здесь до первых светлячков, но смена у тёти Вали завершалась раньше. Она подвела его к заветному кабинету, по-хозяйски распахнула дверь и с порога спросила:

— Анатолий Павлович, вам до Лесной девять по пути?

Доктор неуверенно раскрыл рот, но быстро понял просьбу вопросительно-утвердительного тона: вид Коли вот-вот готового разреветься стал подсказкой.

Палыч ободряюще подмигнул:

— По пути.

Коля слабо улыбнулся в ответ и опустил взгляд на пыльные мыски галош, чтобы ни одна слезинка не вздумала показаться двум чужим, но добрым взрослым. Галоши и кабинет постепенно теряли очертания, как теряют чёткость линий акварельные мазки, когда на них попадает капля воды. Колька так и не осмелился поднять голову, чтобы отыскать раненую белку.

Все понимали, и он тоже, что не «по пути», но зачем-то разыгрывали сценку и он по наитию следовал правилам незнакомой игры. Кто знает, может быть, взрослые часто забывают маленьких, потому что у них много взрослых забот?

«Кто знает...» — шептались между собой Палыч и Валя.

«Кто знает...» — эхом вторил своим мыслям ребёнок и задумчиво глядел в бегущие мимо автомобиля зелёные заросли, а в груди томилось трудно выразимое что-то. Противное, как пилюля от лихорадки.

— Вот я, я про все свои игрушки помню, всегда всё из детского сада забираю.

В ответ дядя Палыч вобрал внушительный кусок воздуха в лёгкие, будто смаковал начинённый вареньем пирог, и ничего не произнёс — ещё внимательнее стал смотреть на сизую от пыли дорогу, словно асфальт мог в любой момент выпрыгнуть из-под колёс и сбежать в лес, прямо туда, где Колька провёл самое счастливое утро из всех прожитых. Подъезжая к Колькиному домику с покосившимся крашеным синим забором из шифера он пробормотал в шум мотора о сложной работе пожарника и горящих трубах.

Коля выпрыгнул из салона автомобиля и с разбега упал в объятия заждавшейся матери, чтобы поведать о дневных приключениях. Похвала Палыча в адрес папы воодушевила его на длинный рассказ о спасённой белке. Теплота вечернего воздуха, сдобренная сладким ароматом спеющих плодов, заглушила все обиды.

— Ты дяде спасибо сказал? — прервала весёлый щебет мама.

— Спасибо, Палыч! — звонко крикнул мальчик доктору и стал размахивать рукой на прощание, пока чёрное стекло не скрыло его лицо.

— Коля, не «Палыч», а «Павлович», — назидательно и даже испуганно произнесла женщина, стирая пёстрым фартуком пыль с щёк сына. — Анатолий Павлович старше тебя. Старших нужно уважать.

— Конечно, — насмешливо поддакнула из-за калитки Вика, старшая сестра, всегда молчаливая и всегда серьёзная для своих лет девочка (так взрослые говорили), и скрылась в доме.

— Идём. — Женщина повела сына за собой.

«А ты, мама, не поздоровалась с Павлычем. — Коля послушно задвинул ржавую щеколду в петлю железной калитки, потому что ночь уже вытекала отовсюду: из тёмных углов, из-под крон деревьев. — Даже не посмотрела на него»

Родной дом, по обыкновению, вечерним приветствием обступил Колю полумраком длинного коридора и накрыл запахом с кухни, которой коридор продолжался в правую сторону от входной двери. Ещё при входе неизменно витал лёгкий аромат речной тины. Им полнился коридорчик от пола до потолка, и Коле нравилось вдыхать его, представляя как под их невзрачным домишком мчится буйная река, а дому хоть бы что: стоит, пока волны глухо бьются о фундамент, безразличный к ярости чудного водоёма. Ну какая речка навсегда захочет поселиться в темнице? Только глупая.

Оставив грязную обувь за порогом, Коля шагнул в темноту.

После весёлых слов Вики очередное что-то, невидимое, но определённо существующее, переменилось в матери и она, на манер дяди Павлыча, весь вечер до отхода ко сну вздыхала и молчала, как будто не знала с чего начать разговор, а потом снова молчала и вздыхала. Да и Вика после ужина больше не выходила из комнаты. Казалось, все в этом доме перессорились, не произнеся и звука.

«Интересно, белке у больничного сторожа сейчас так же грустно, как и мне, — подумал Коля, натягивая одеяло на нос, и сонные веки его сомкнулись, — она же там совсем одна!» — И снились ему трубы: ржавые, старые, полусгнившие. Они горели ярко, никто не мог их потушить несколько дней и ночей подряд. Даже папа.

Вот почему дома он — редкий гость.

Дура

Бельчонка отдали Коле через две недели и предупредили: наведываться к доктору первое время придётся не меньше двух раз в неделю. Ожоги несерьёзные, но без должного надзора и таким ранам быстро не зажить, — подытожил при встрече Анатолий Павлович. Перед мамой он держался по-особенному важно.

Что означало выражение «первое время», для Коли осталось загадкой (Бельчонок выглядел здоровым! Но, видимо, не изнутри), мысли о которой развеял куций хвост мельком вспыхнувший рыжим пятном над коробкой, поставленной на рабочий стол доктора.

— Я буду внимательно за ним смотреть!

— Конечно! — Анатолий Павлович опустил ладонь на Колино плечо. — И про себя не забывай. Сам, как белка. Ма-аленький.

Он вложил в детскую ладошку две карамельки «Дюшес», потому что про Вику помнил. И, Колька никому не рассказал, Павлыч незаметно вместе с конфетами дал ему бумажку.

Деньги.

Чтобы избежать неудобных расспросов мамы, Коля подгадал момент во время её беседы с Анатолием Павловичем, запрятал купюру в раскрытый, потому что прятать было нечего, кошелёк на дне сумки и с видом нашкодившего котёнка вышел из кабинета. Сейчас от зарождающегося чувства стыда отвлечь его могли только пряники тёти Вали.

Долго искать тётю Валю не пришлось. Тётя Валя у Регистратуры отважно лупила соседа шваброй по ногам, живущего в доме у начала улицы Лесной, рядом с автобусной остановкой. На швабре серым флагом колыхалась мокрая тряпка. Дядька едва держался на ногах и бессвязно бормотал глупости. За последние тётя Валя могла без зазрения совести стукнуть чудовище тряпкой и по губам, но старательно делала вид, что её заботит лишь вверенная ей в обязанности чистота медпункта.

Коля занял стул рядом с кабинетом Анатолия Павловича и решил ждать маму здесь. За время короткой ссоры к тёте Вале никто не подошёл. Немногочисленные пациенты перешёптывались (некоторые посмеивались!), а высокий фельдшер, чьё прямоугольное длинное лицо показалось из процедурной, ни на секунду не усомнился в правоте своих действий и закрыл дверь, чтобы продолжить обсуждение личных тем по рабочему стационарному телефону. А Павлыч... Павлыч в своём кабинете был дальше всех от тёти Вали и потому знать, что происходит на выходе, не мог.

«Вот если бы он услышал, — Коля плотнее придвинулся к спинке стула, — Он бы одним своим видом заставил этого дурака уйти!»

Тётя Валя быстро выдохлась. Раскрасневшаяся, злая, она промчалась мимо ожидающих приёма зрителей и ненадолго скрылась за дверью без опознавательных знаков. Вышла она всё такая же раздосадованная, с красными блестязими глазами. Не обращая на громкий шёпот внимания всучила нарушителю порядка небольшой бутылёк и пригрозила милицией, на случай, если этот «пропойца» найдёт наглость вернуться.

«Найду!» — счастливо прогундел сосед в ответ.

Медсестра сняла тряпку со швабры и кинула алкоголику вслед: «Помыться время найди!»

Последнее слово было за ней, но выглядела она далеко не победившей. Уборочный инвентарь остался подпирать баррикады Регистратуры, а тётя Валя закрылась в помещении для персонала.

— Ну и дура, — произнесла старушка, сидевшая рядом с Колькой.

— Ему в тутошнем месте теперь мёдом смазано, — поддержал старичок.

«Сами такие...» — Коля сполз со стула и просунул нос в щёлку двери кабинета Анатолия Павловича.

— Сейчас-сейчас. — Мама уже поправляла ручки сумки на плече. От этого сердце Коли застучало быстрее. Медпункт захотелось покинуть немедленно.

На улице он смотрел куда угодно, кроме маминой сумки.

Быть отзывчивым

Зверьку подарили яркое имя, как шёрстка на его спинке, и просторную клетку. Установили её в тени молодого абрикоса, пышные ветви которого заглядывали во двор из соседского палисадника.

— Мам, Вик, смотрите, какой у меня Рыжик! — Мальчишка не замечал ничего вокруг, и если бы не отец, поймавший его за футболку, Коля споткнулся бы и уронил переноску с Рыжиком.

— Осторожнее. — Николай забрал белку и четырьмя шагами преодолел расстояние от крыльца до наспех сколоченного вольера из старой проволочной стены клетки некогда живших на территории кроликов. Остальные послушно засеменили следом.

— Выходи, зараза! — Застучал по переноске отец.

Белка оказалась непослушной: правил нового дома не понимала, а потому очень легко вывела из душевного равновесия главного человека на этой поляне. Коля встревожился.

Деловито мотнув тонкими косичками, Вика встала рядом с отцом и потянула руки к переноске. Наверняка, чтобы пересадить испуганного зверька в клетку, объяснил себе Колька и в ожидании громогласного нечто задержал дыхание. Даже фигура матери уменьшилась за его спиной. Горячий июньский воздух потяжелел и придавил сердце к пяткам сандалий. Мир замер. Рыжик не стучал коготками в переноске — прижался к стенке; настойчивый свист чайника растворился в комнатах дома, белые облака больше не кружили по небу, голоса из соседних дворов доносились словно из-под толщи воды. Коля только чувствовал и представлял вес крыла спустившегося на двор предвестника беды.

— В учебнике по природоведению пишут, что белкам, помимо большой клетки, нужны ветки, по которым они прыгают. Так белка чувствует себя дома, — поделилась знаниями Вика.

Коля выдохнул. Вика не посмела бы перечить отцу.

Облака продолжили путь, буря — за ними. Бедоносный предвестник отступил. Больше ничего не препятствовало Рыжику остаться с Колей.

Со словами «уж больно много знаете» отец доверил белку детям, а на следующий день привёз самую длинную на всём белом свете корягу.

***

В один из дней после новосельных хлопот отец предложил прогуляться до «Берёзки». Хотел выяснить, есть ли в их глубинке чего-нибудь съестного для Рыжика. Вика предложение отклонила, но быстро согласилась под напором матери. Мороженое, как награда за прогулку под палящим солнцем, стало решающим доводом.

— Мама, что белки едят?

В разлившемся по двору багряном вечере раздался звонкий голос. Непоседливый Коля был непоседливее обычного и без конца сыпал вопросами.

— С папой в магазин заходили? — Женщина ласково опустила ладони на детские плечи и посмотрела в светлое личико. Только её одну не красил этот тёплый свет закатного солнца: русла морщинок стали глубже прежде, чем прозвучал ответ.

— Заходили... Только там ничего беличьего не было. Вот, — соврал Коля. Угрызений совести он почти не чувствовал: так все взрослые делают.

До ларька они так и не дошли, расставшись с отцом у дома соседа, который и летом, и зимой дурно пах и спал, где сон настигнет. Коля не мог понять доброжелательного отношения папы к этому «бабаю», но твёрдо решил когда вырастит стать таким же отзывчивым. Вике почему-то показалось это смешным.

В конце концов, брат и сестра сошлись на том, что дома Колька будет говорить обо всём-всём-всём, кроме отца.