Книга жизни Сидорова (руководство по выживанию в условиях неопределённости)

Глава 1. Юные годы Сидорова

Normal 0 false false false RU X-NONE X-NONE st1\:*{behavior:url(#ieooui) } /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-priority:99; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt; mso-para-margin-top:0cm; mso-para-margin-right:0cm; mso-para-margin-bottom:8.0pt; mso-para-margin-left:0cm; line-height:107%; mso-pagination:widow-orphan; font-size:11.0pt; font-family:"Calibri",sans-serif; mso-ascii-font-family:Calibri; mso-ascii-theme-font:minor-latin; mso-hansi-font-family:Calibri; mso-hansi-theme-font:minor-latin; mso-bidi-font-family:"Times New Roman"; mso-bidi-theme-font:minor-bidi; mso-fareast-language:EN-US;} Бди!

Козьма Прутков.

Рождение Макара Ивановича Сидорова не было интересным с точки зрения теории вероятностей, поскольку этот раздел математики изучает массовые испытания, а рождение детей, в Любезном Отечестве трудно назвать массовым с какой позиции ни посмотри. Хоть посмотри по среднему количеству рождённых младенцев на квадратный километр территории, хоть по количеству младенцев на среднюю половозрелую женщину, и даже если взять абсолютные показатели рождаемости (и сравнить с аналогичными в Китае, например) – всё получается событие редкое, хотя и не всегда обдуманное. Единственное вероятностное обстоятельство, и в этом состояла интрига, - пол ожидаемого Старшим Сидоровым ребёнка. Разумеется, технически, ребёнка носила и впоследствии родила мать – Матрёна Максимовна, но хлопотал, беспокоился и материально обеспечивал процесс Иван Васильевич, поэтому сказано – «Старший Сидоров ожидал ребёнка». Первое дитя в семье оказалось мальчиком (с известной из демографической статистики вероятностью 0,51. «Следовательно, - рассуждал Старший Сидоров, - вероятность рождения следующего младенца мальчиком должна быть вдвое меньше (ребёнок-то второй)». Поэтому Иван Васильевич считал предстоящее рождение дочери-помощницы-лапочки событием практически достоверным и решённым. У Матрёны же Максимовны имелись сомнения в правильности рассуждений грозного Васильевича. Она даже втайне от главы семьи поэкспериментировала с правильной пятикопеечной монетой: дважды подбросила её – и дважды выпал «орёл». Тогда она подбросила монету ещё десять раз подряд, стараясь бросать в одну сторону, и выпало десять «орлов». Матрёна закручинилась и тщательно исследовала монету (нет ли подвоха?). Но с монетой всё было в порядке – две стороны, «орёл» и «решка», центр тяжести на месте - она подбросила монету напоследок – выпал «орёл». Матрёна собралась, было заголосить, но передумала и решила беречь силы и нервы. Это оказалось не лишним, потому что в своё время вместо долгожданной Марфы Ивановны родился Макар Иванович и вот тогда-то, глава семьи сначала задумался, а потом разгневался. В гневе Старший Сидоров вызывал всеобщее уважение и очень напоминал своего известного тёзку Ивана IV Грозного, который, как известно, за суровость характера был прозван Васильевичем. Так вот, Иван Васильевич, с калькулятором в одной руке и вожжами в другой, доказывал Матрёне невозможность рождения в одной семье двух мальчиков подряд, высказывал сомнения в законах природы и настаивал на продолжении испытаний. Но Матрёна возражала, используя в качестве аргументов силу лёгких и счета за электричество. Новорожденный Макар по мере своих сил участвовал в споре на стороне матери (он применял, как и Матрёна, силу лёгких, но также и прочих органов, имеющихся у новорождённых - энергично гадил на всех присутствующих, - что, собственно, и решило окончательно вопрос об увеличении количества младенцев в доме).

Итак, Макар Иванович Сидоров родился мальчиком (с вероятностью 0,51) в городе Новый Хрюпин. Их фамильный дом стоял на улице Великой Беды. Улица Великой беды, в меру пыльная, неровная и заросшая лопухами, пересекала центр Нового Хрюпина, тянулась довольно долго вдоль оврага, делала крюк, и выходила на реку. На фотографиях из космоса (а жители Нового Хрюпина непоколебимы в убеждении, что ни одно явление жизни Любезного Отечества не остаётся тайным, но фотографируется и записывается со спутника) улица Большой Беды имеет вид греческой буквы , что, разумеется, было сделано строителями города не просто так, а с Великим Смыслом. При закладке была она названа Трёхсвятской, потом некоторое время носила имя революционного поэта Бахадыра Низамитова, и, наконец, была переименована в улицу Великой Победы, о чём сообщал красный фанерный указатель. Но строители так скверно закрепили буквы, что жизнерадостные подростки (дети Строителей Светлого Будущего), отметив День пионерии, без труда сумели оторвать и «П» и «О», а затем спустить их на воду с научными целями. Образованные пионеры проверяли закон Архимеда для жидкости, насыщенной стоками скотоводческого хозяйства и крашеной под золото фанеры. Стоя на берегу, они довольно долго наблюдали круги, на воде, порождаемые движением позолоченных объектов . Местные жители поначалу на переименование внимания не обратили, а потом запаниковали, поскольку переименование всегда влекло за собой массовую замену документов, путаницу с письмами и посылками, одним словом, хаос и финансовую катастрофу. Но бумажные бедствия медлили: документы не вызывали сомнений ни у чиновников, ни у милиционеров, почтовые отправления исправно доходили до адресатов, и потому хрюпинцы сочли новое название улицы в чём-то даже символичным и оставили как есть, продолжая жить одновременно в двух состояниях: на улице Великой Победы и улице Великой беды, как квантовые частицы.

Когда Макару исполнилось пять лет (но он, как и в первые дни жизни, основным делом своей жизни полагал отравлять жизнь окружающим – ходил хвостом, путался под ногами, видел и слышал то, что не надо и, главное - не молчал о том, что видел и слышал, болел и хандрил), старший брат приставил его к компьютеру и вложил в руку мышь. С того дня маленького Сидорова было не видно и не слышно – он погрузился в виртуальную нереальность и только изредка вылезал наружу поесть и пожаловаться на жизнь. А ещё с того самого дня Сидоров видел жизнь только с одной стороны, своей, и полагал себя хозяином ВСЕХ жизненных обстоятельств.

Макар Иванович с детства проявил себя как исследователь, философ и предприниматель. Как-то раз Иван Васильевич Сидоров выпилил для Макара куб и выкрасил его синей краской (в журнале «Дом и приусадебное хозяйство» методика изготовления этого мегакуба помещалась в разделе «разбуди в себе Пикассо»). Отличный был куб – хоть сиди на нём, хоть натюрморты расставляй, но юный Сидоров распилил его на 1000 частей, среди которых оказались кубики, окрашенные с одной, двух, трёх сторон и неокрашенные совсем. Все кубики предприимчивый Сидоров поместил в специально сшитый мешок и предлагал своим товарищам извлечь кубик (не даром, а за две копейки), а затем выдавал им столько копеек, сколько было окрашенных сторон на извлечённом кубике. С тех пор Макар преуспевал и денег у родителей не просил.

Глава 2. Краеведение

На гербе города Хрюпина гордо красовался кролик. Но не плэйбоевский кролик, отнюдь. Во-первых, хрюпинский кролик был значительно старше (американцы позаимствовали идею, в этом не сомневался ни один хрюпинец: «чистый плагиат», - сказал бы любой из них), во-вторых, плэйбоевский кролик, подняв ухо, смотрит налево, а наш, хрюпинский – направо, и несёт пух, шкуру и мясо в районную экономику.

Хрюпинская порода кроликов составляет законную гордость города. Из кроличьего пуха издавна вяжут платки, шали, носки и шапки. Есть и современные тенденции – умельцы вывязывают из пуха купальники и панамы. Во времена кризиса, чтобы свести концы с концами из 30 тысяч хрюпинцев 10 тысяч были связаны с кроличьим бизнесом. Кроликов разводили, чесали (а шерсть и пух пряли и красили), консервировали крольчатину и шили кроличьи ушанки по оригинальному хрюпинскому фасону.

Одна из достопримечательностей Хрюпинска, которую с гордостью показывают заблудившимся туристам – хрюпинский овраг. Краеведы, со слов старожилов, утверждают, что в этом овраге в царские времена потерялась ватага хрюпинских мужиков, отправившихся на заработки в губернский центр. Блуждали они в овраге так долго, что по возвращении домой, жёны их не узнали, но домой впустили. Выжили мужики потому, что встретили в овраге, проживающего там старца Хрюпа, промышлявшего разведением кроликов. Поэтому из оврага работнички вышли розовощёкие, упитанные, в вязаных пуховых одеяниях. Впрочем, были и противники этой версии. Некоторые местные историки, полагали, что в овраге заблудился, отбившийся от основной орды отряд половцев. Но та часть повествования, где рассказывалось про Хрюпа, была точно такой же, что и раньше. Поэтому Хрюп был признан историческим лицом и включён в учебники по краеведению (даже с портретом, писанным с патриарха города – Андрея Ивановича Непомнящего). Ежегодно городской бюджет выделял деньги на восстановление оврага и поддержание его в рабочем состоянии.

По прошествии недолгого времени на центральной площади Хрюпина установили памятник старцу Хрюпу. Хрюп был маленький и доброжелательный. Он протягивал руку прохожим, и, поскольку он стоял прямо на земле, прохожие пожимали эту протянутую руку. Памятник из бронзы быстро потемнел, но правая рука издалека блестела как начищенный самовар. Со временем жители Хрюпина составили список верных примет. Чтобы повезло на экзамене по алгебре, школьники держались за правое ухо старца, а чтобы не было финансовых катастроф – за левое, студенты тёрли уши зайца, прикорнувшего у ног Хрюпа, чтобы спастись от преподавательского произвола. Ну а тем, кто хотел выйти замуж до конца текущего года, следовало выполнить следующий ритуал: пожать руку Хрюпу, потереть ему макушку, обойти три раза вокруг статуи против солнца и погладить зайцу хвост. Талисман исправно помогал всем. Каждый год, на 1 мая, благодарные хрюпинцы наряжали своего покровителя в заячьи ушки и клеили пушистый хвостик. И как не следила милиция, как ни старались дворники – традиция неукоснительно исполнялась.

Возможно, у Хрюпинска в другие времена мог бы появиться и более значительный символ, чем Кролик. Илья – богатырь, или Кощей Бессмертный. Но эти бренды раньше сонного Хрюпинска успели запатентовать другие города. Дед Мороз прописался в Великом Устюге, Кощей в Старице (даже снеговик, и тот был признан рождённым в Архангельске). Хрюпинская мэрия поспешила застолбить хотя бы Зайца и выделила деньги на создание «благоприятного имиджа» (именно поэтому в гостевой избе благодарного зайца висели портреты губернатора и мэра города, а также главы областного собрания депутатов).

Местная школа биологов (путём сравнения останков) пришла к выводу, что хрюпинский кролик – это одомашненный заяц из окрестных хрюпинских лесов. А хрюпинские зайцы – прародители всех зайцев российских. На въезде в город укрепили стелу с лозунгом: «Добро пожаловать в Хрюпинск на родину русского зайца!». Срубили в лесопарке здоровую избу – «заюшкину избушку». В избушке круглый год сидел студент, переодетый зайцем, пел частушки проходящим туристам, загадывал загадки и торговал чаем и блинами. Умельцы наловчились резать деревянные игрушки – зайки и лепить глиняные свистульки, опять же в виде зайцев.

Неутомимые хрюпинские краеведы ни на один день не останавливали работу. Даже в самые тяжёлые времена (известные как безденежные «лихие девяностые») находились средства, чтобы выпускать четыре номера археологического вестника «Хрюпинская старина» в год. Среди прочих находок самым заметным открытием было обнаружение на картофельном поле развалин Трои. Внимательное прочтение поэмы Гомера, сравнение гомеровых описаний холмов, равнин и ручьёв в окрестностях Трои и, собственно, хрюпинских окрестностей ясно показало, что описанные события могли происходить только здесь. А на берегу реки юные археологи-школьники (из кадетского класса классической гимназии) откопали следы цивилизации атлантов, о чём и был составлен обширный доклад, представленный на научной конференции молодых учёных в МутехмепеГУ.

В студенческие годы, чтобы подзаработать, Макар Сидоров подрабатывал Иваном Сусаниным. В окрестностях города был проложен туристический маршрут «Тропами предков» - большой круг по болотам с двумя привалами в специально построенных избах-чайных. Макар, обрядившись в бесформенный, огромный кафтан и лапти, прицепив огромную бороду (взятую напрокат в театре), постукивая о землю посохом, заикаясь и картавя, приветствовал гостей (преимущественно из Польши - их тянуло в эти места как лососей на нерест). Потом он выстраивал их в цепочку и вёл по тропе, проложенной среди болот, по пути рассказывая страшные истории о туристах, отбившихся от группы и растерзанных кабанами и медведями, или проплутавших всю ночь и наутро затоптанных лосями. Туристы жались друг к другу и робко фотографировали окрестности. К обеду продрогшая и притихшая группа добиралась до чайной, где румяная плечистая хозяйка в фуфайке и кокошнике с лентами уже раздувала угли в самоваре. Туристы оживлялись, пели хором и норовили остаться в гостеприимном доме, но неумолимый Сидоров давал команду двигаться дальше. Он снова строил путешественников цепью и вёл дальше, повествуя на ходу о Сусанине и поляках.

Один из таких походов был особенно памятным для Макара Ивановича. После запланированных блужданий по хрюпинским окрестностям, он с туристами поляками наткнулся на ролевиков (играющих в «Ведьмака» на большой поляне). Поляна (плотно уставленная палатками и кострами) была огорожена желтыми лентами, а по периметру бродили парни в кольчугах и шлемах, с деревянными мечами в руках. Возле входа в одну из палаток сидела, судя по затейливому костюму, знатная дама и вязала носок в ожидании великих событий. Около другой палатки расположился нечёсаный бард, и задумчиво водил руками по струнам гуслей. А на дальнем краю поляны один из стражей вяло переругивался с бабкой, заблудившейся в лесу. Бабка Эсмеральда Арепьевна пыталась то прорваться к грибам, которые высмотрела поблизости, за жёлтой лентой, то уговаривала проводить её до дороги «она ведь не нарочно пришла к ним, она заблудилась». Страж был неумолим, поэтому бабка принялась браниться: «бродят тут черти всяки, - шумела она, - бездельники, хулиганы, наркоманы, вот вы кто!». Парень постучал мечом по ближней берёзе - Эсмеральда присела за куст. «Убивают», - тихонечко пискнула она, а потом подпрыгнула и припустила бегом в глубь леса подальше от греха. Дама оторвалась от носка. «Что, опять прогнал?» - поинтересовалась она. «Прогнал», - пробасил парень и задремал, опираясь на своё деревянное оружие. Поляки и Сидоров, в отличие от агрессивной бабки, вели себя вежливо, знали о Сапковском и располагали валютой. Чтобы не случилось международного конфликта, их не прогнали. Поляки были счастливы. Они обнимались с ролевиками, фотографировались с ними под ёлками, а вечером устроили пир, на котором истребили все имеющиеся в лесу запасы спиртного. Поздно вечером Сидоров вызвал автобус (дорога, по счастью, была тут же за кустами), плохо соображавших туристов погрузили и доставили в гостиницу, где они и проспали до окончания Сусанин-тура.

Глава 3. Скульптура и архитектура

Друг Макара Ивановича Сидорова Иван Иванович Синицын был самодеятельным скульптором и архитектором. Вместе со своим отцом Иваном Ивановичем Синицыным (стоит заметить, что и дед, и прадед друга Сидорова также звались Иванами Ивановичами, и будущий сын Синицына, тоже будет зваться Иван, поскольку это семейная традиция) много потрудились, разнообразя облик родного Хрюпина. Поначалу они ваяли из дерева, и статуи размещали во дворе (так что двор стал похож на капище каких-то древних богов). Но вскоре они поняли, что широкие массы также нуждаются в духовной пище и занялись украшением города. На многих улицах Хрюпина издалека видно мощные железные и гранитные конструкции – это запретные (в смысле запрещённые отцами и матерями города) плоды творческих порывов семьи Синицыных. Администрация города могла бы смириться с маленьким бронзовым воробушком, приваренным к спинке лавочки, или монументальным изображением старца Хрюпа - основателя города на площади у вокзала. Но нет, не так банальны были творения Синицыных – они ваяли без руля и без ветрил по творческому наитию в стиле мистический реализм. В своих трудах они следовали принципу «меньше думай – больше работай», ведь если не задавать вопрос «Зачем?» производительность труда возрастает во много раз. Вот, например, если курице отрезать голову, то она забывает, что не умеет летать и летит далеко и высоко, как орёл (курица, конечно, и так не много думает своей головой, однако, если головы нет – то птичка думать перестаёт совсем). Фантазия умельцев была необузданна. У ворот мэрии они установили скульптурную композицию «встреча мэра Хрюпина с духом демократии». Мэр изображался во фраке, кепке, и с фонарём в руке, а дух был представлен как окрылённая фигура, со сменной головой. В настоящее время фигуру венчала голова действующего президента США. Такой заказ был сделан Ивану Синицыну известным хрипинским политическим деятелем Антоном Антоновичем Простотой, который не одобрял политику Штатов в Ираке и не любил капиталистов, как класс. Иван Иванович позицию Антона Простоты одобрял и конструкцией памятника был очень доволен. «А что, ведь здорово придумано – сменная голова у памятника! Это ведь нашего президента можно ваять на века, а у них – так и мельтешат, что ни выборы, то новый человек». Идея со сменными головами оказалась на диво продуктивной, и помогла решить деликатную хрюпинскую проблему. В городе имелась своя собственная аллея героев, где замечательные сыны Хрюпина (и дочери, разумеется, хотя дочери были менее склонны к героизму) были увековечены в виде некрупных гипсовых статуй. Аллея получилась довольно длинная, но не бесконечная, и поэтому наступил момент, когда поставить памятник следующему герою и почётному горожанину стало некуда. Тогда на заседании городского совета было принято решение выбрать по жребию одну из старых статуй, снять с неё голову и заменить новой, более знакомой современникам. Самые робкие члены горсовета предлагали старые головы не снимать, а закреплять на плечах дополнительные. Но немедленно смоделированное на компьютере изображение подобных многоголовых мутантов так напугало самих авторов идеи, что они забрали своё предложение обратно, и попросили только снимать головы не по жребию, а с тех статуй, родственники и потомки которых покинули город.

А Синицыны продолжали активно ваять и «дарить городу» новые шедевры. Напротив городской бани они разместили «портрет Архимеда» в два человеческих роста. Жилистый Архимед изображался сидящим в чугунной ванне с циркулем в руке. Но наиболее удачным произведением Синицыны считали композицию «Маркс атакует». Могучего Маркса, мощно устремившегося вперёд, окружала группа мелких зелёных человечков с лицами работников городской администрации. Известных политиков Синицын ваял, приглядываясь к ним в телевизоре. Показывали их часто, поэтому необходимости в том, чтобы приглашать их позировать, не было. Синицыну не раз напоминали, что статья 138 ГК РФ запрещает «использование третьими лицами средства индивидуализации, которые являются объектом исключительных прав, без согласия правообладателя», но Иваны Ивановичи напоминания игнорировали и продолжали творить. Городские власти пытались запретить самоуправство скульпторов-самоучек, отправляли письма с требованием снести «чудовищные сооружения», посылали бульдозеры, долбили, пытались взрывать – тщетно. Скульптурные шедевры были крепкими на диво и стояли непоколебимо. «Сила искусства, однако», - дивились горожане.

По ночам двое энтузиастов выбирались в заранее выбранное место (они старались двигаться медленно и плавно, обременённые сварочным аппаратом и грудой грохочущего железа) и монтировали заранее приготовленные фрагменты. А наутро – пожалуйста – издалека заметный, новый шедевр. Милиционерам было дано задание патрулировать улицы города с собаками, чтобы не допустить появления новых художественных объектов. Но улиц было много, а ёще больше переулков и тупиков, и малых милицейских сил Хрюпина явно не хватало, чтобы устеречь все закоулки. Синицыны были энергичней активистов ЛДПР и неуловимей конных партизан. По истечении двух-трёх лет маленький провинциальный Хрюпин вполне мог превратиться в экстравагантный город-музей и, возможно, войти в список ЮНЕСКО. Но отца и сына посетила новая идея: построить самый высокий деревянный дом в мире и войти в книгу рекордов. Поначалу они просто хотели сделать ремонт, но это показалось им банально. Поэтому было решено построить на фамильном земельном участке трёхэтажный дом. Мужики засели за расчёты и чертежи. Домой из городской библиотеки были перенесены все альбомы по архитектуре, какие нашлись. И из каждого понравившегося изображения Синицыны перерисовывали что-то на свои эскизы. Чтобы вместить все идеи высота дома была увеличена на 13 этажей, и строительство затянулось на 7 лет. На нижних двух обжитых этажах уже кипела жизнь, а два героя-строителя с топорами пристраивали на высоте 28 метров карнизы, эркеры, башенки и лесенки. Башня заметно качалась под порывами ветра, жалобно скрипела и соседи (гордые конечно близостью мирового рекорда) изрядно побаивались обрушения или пожара (молнии, знали они, метят при грозе в высокие объекты, а вот пожарнику на высокий объект взобраться проблематично). Рядом с домом архитекторы-любители построили пятиэтажную баню и двухэтажную будку для своей собаки. А по окончании отделки жилого дома планировалось воздвижение курятника – небоскрёба.

Глава 4. Кто в морге живёт?

Начальный капитал для своей карьеры Макар Сидоров собрал, сдавая в макулатуру прошлогодние номера районной газеты «Справедливый Хрюпин» и черновики мемуаров Старшего Сидорова о великой комсомольской стройке в Хрюпине (тогда ещё посёлке Светлореченске) 1965 года. Строился в Светлореченске объект почти вселенского значения. Строился неторопливо и основательно – 13 лет. И до сего дня под первым номером на улице Великой беды стоит преогромный, лучший в Отечестве морг. Двухэтажный дом с панорамными окнами, с огромными холодильниками, лабораториями и просторной секционной для вскрытий, был построен в те времена, когда министерством народного здравоохранения решено было интенсивно развивать патологоанатомическое направление в медицине Светлореченска. Регионы, как известно, в то время специализировались в разных направлениях: где-то особенно хорошо заботились о вынашивании младенцев (и много чего знали интересного об особенностях их раннего развития), где-то интенсивно изучали влияние радиации на организмы - медики Светлореченска могли быть уверены, что если кого они не сумеют вылечить и удержать на этом свете, то доподлинно и в подробностях остепенённые служащие морга дознаются, как и вследствие чего произошло прискорбное событие. Оборудование в морге было самое новое, какое и в Москве надо было специально поискать, батареи грели, холодильники морозили, а лекарств и химикатов было вдоволь. Хотя, если задуматься, то к чему клиентам морга, даже Морга из Моргов, лекарства? Разве, что положить под голову после уточнения диагноза, чтобы уже наверняка излечиться на Том свете. Сантехника описываемого заведения работала как швейцарские часы. Никто бы не смог объяснить, зачем в морге было построено две комнаты для отдыха с мягкой мебелью, кухня с газовой плитой и душ. Туда никто не заходил, даже в самые безнадёжные летние месяцы, когда во всём городе на профилактику отключали любую воду. В силу необъяснимой природной аномалии, вода в Морге (и горячая, и холодная) была всегда.

Странности характера Макара Сидорова уже обратили на себя внимание читателей. Но один ли он был странным в Хрюпине? Отнюдь! Чудаками были все поголовно. Причиной тому были обстоятельства рождения хрюпинской молодёжи (а именно место рождения) и свойства местности.

Одна из самых странных историй Нового Хрюпина (а, именно, история о появлении в городе родморгдома) начинается с того момента, когда туда по распределению, приехал подающий большие надежды патологоанатом Фёдор Михайлович Бобин. Подаваемые им надежды были так велики, что профессора 2-го московского мединститута Феликс Феликсович Иванов и Конрад Иванович Вальтердонт настойчиво рекомендовали Фёдору остаться в Столице при Кафедре, защититься, вести занятия и сказать своё Слово в медицине. Но молодой идеалист, посетивший в студенческие годы Новый Хрюпин решил, что нигде больше в Любезном Отечестве он не найдёт такого обширного и прекрасно оснащённого полигона для исследований. Нет, разумеется, тогда он не стремился с экскурсией в лучшее медицинское заведение города, чтобы ознакомиться со всем его содержимым. Фёдор осматривал с товарищами карстовые пещеры, и заведение увидел мельком, но и тогда был поражён его масштабами (как пирамида Хеопса над песками, возвышался Морг над одноэтажными домиками, огородами и кустами войлочной вишни). Итак, выпускник Фёдор Бобин простился со своими наставниками Феликсом Феликсовичем Ивановым и Конрадом Ивановичем Вальтердонтом, обещал вернуться в скором времени, и поразить их научными результатами и уехал рейсовым автобусом. В отделе народного здравоохранения молодого энтузиаста приветствовали горячо, хвалили и желали успехов, даже выражали готовность морально поддержать его научные труды. Однако, уже и в первую ночь пребывания в Новом Хрюпине Фёдор Михайлович должен был где-то спать. Поэтому он весьма решительно перевёл разговор на жилищный вопрос. Удивительно, но свершились самые смелые грёзы распределенца: ему немедленно вручили ордер на комнату и ключи от неё, а также указали, в каком направлении следует двигаться, чтобы попасть домой засветло. И Фёдор Михайлович преуспел, то есть попал вовремя. Он понял, что попал с первого взгляда на своё пристанище. Покосившийся двухэтажный дом жалобно скрипел, хлопал оконными рамами и трещал ступенями лестницы на крыльце. Когда Фёдор Михайлович открыл свою комнату, ужас изобразился на его лице, хотя студенческие годы воспитали в нём бесстрашие и неприхотливость к жилищным условиям (живал он и в палатке, и в частном секторе): обои и провода свисали со стен, стёкла в окнах отсутствовали наполовину, а оброненный ключ, немедленно провалился в одну из щелей в полу. Из даров цивилизации в наличии имелись печь (хотя, какой в ней толк при отсутствии запаса дров), дыра прямого падения за фанерной перегородкой в конце длинного коридора и колодец за углом. Фёдор понял, что ему предстоит сказать новое Слово не в медицине, а в теории эволюции, эмпирически проверив возможности приспособляемости своего организма и способность к выживанию. Первую неделю законопослушный молодой специалист обустраивал своё гнездо: обзавёлся керосиновой лампой, вычистил плиту, подключил радио и застеклил окна. Он даже оформил подписку на два медицинских журнала и не забывал ходить на работу (но, по счастью, работы для него в это время было мало - все жители Хрюпина перекапывали грядки на своих дачах, заботились об удобрениях и посадочном материале, и вовсе забыли о поддержании среднего уровня смертности в городе). Однако, по прошествии первой недели (когда прописка на улице Великой беды была оформлена, и Фёдор Михайлович стал полноценным хрюпинцем), сомнения одолели его. Он всё дольше, даже и в отсутствии клиентов, задерживался на работе. Потом перенёс в морг свои книги, магнитофон с любимыми кассетами, повесил на стену календарь с длинноногой девицей в полосатых мехах, пристроил на казённом диване подушку и клетчатый плед. Морг потихоньку превращался в уютное гнездо холостяка. Фёдор Михайлович наловчился готовить себе кофе и омлет неподалёку от рабочего места, а вечерами стирал свои вещички и потихоньку сушил их на верёвочках, натянутых в зале для траурных церемоний. Соседи (по прописке) не слишком обеспокоились его отсутствием – мало ли где и с кем, мог поселиться «понаехавший москвич», и вовсю пользовались его отсутствием: пускали постояльцев, хранили вещи, устраивали вечеринки. Тревогу забила ЖКК, когда он перестал платить за свою комнату. Как ни странно, плата за эту комнату была больше, чем платил за свою трёхкомнатную квартиру главврач районной хрюпинской больницы. Заметим, что платить Бобин перестал не по вредности характера, а просто по забывчивости, но ЖКК не заметила разницы и провела своё частное расследование силами секретаря и сантехника. Когда место проживания Фёдора Михайловича было обнаружено, ему в морг немедленно прислали счёт за газ, воду, электричество, телефон и обогрев помещения 154 квадратных метра (написали ориентировочно). Фёдор послушно пошёл, было, оплачивать счета на почту, но, сравнил сумму коммунального долга и собственную зарплату (а ему, как молодому специалисту с красным дипломом полагалась зарплата на двенадцать рублей превышающая обычную) и опешил. Он остановился, задумался, изменил направление движения и вскоре оказался в кабинете паспортистки. На некоторое время Фёдор утратил дар речи. За письменным столом возвышалась крупная ненатуральная блондинка с шиньоном в турецком розовом пиджаке, украшенном лентами, бисером, стразами, кружевами, шнурами и вышивкой. Размер пиджака, туго обтягивавшего формы паспортистки, был приблизительно 62-й - на меньшей поверхности всю эту красоту разместить вряд ли бы удалось. Величественная дама, похоже, ждала его, потому что немедленно установила его личность и сообщила о том, что Бобин Ф.М. прописан по адресу «Улица Великой Победы, дом 1» и предъявила квартирную карточку. Фёдор, в свою очередь, показывал ей паспорт, в котором стояла печать с другим адресом (и изъявлял готовность и желание погасить все долги по квартплате в предоставленной городом комнате). Но дама была непреклонна, и демонстрировала документы, свидетельствующие, что в комнате, на которую он претендует («паспорт-то, наверняка куплен в переходе, или сделан на ксероксе»), уже давно прописано 55 узбеков, приехавших на заработки в районный центр – поэтому и счёт за неблагоустроенную комнату выглядел пугающе.

Фёдор Михайлович теоретически знал, что ни одно доброе дело не должно остаться невознаграждённым. Он знал, что за решение вопроса чиновнику следует сделать подарок или оказать ответную услугу. Об этом он читал во всех газетах и журналах. Поэтому Фёдор Михайлович собрался с духом и обратился к властительнице судеб: «У меня сейчас … э-э-э … плохо с деньгами, но я бы … э-э-э … мог бы отработать …, помочь Вам профессионально …». Паспортистка мгновенно представила себе Бобина оказывающего лично ей профессиональные услуги и заметно побледнела, после чего энергично отказалась от помощи патологоанатома. После недолгой темпераментной беседы они сошлись на том, что прописать в морге живого гражданина нет законных оснований, а значит, и требовать плату за проживание через суд не получится. Поэтому сошлись на том, что гр. Бобину Ф.М. будет регулярно платить за выделенную комнату на окраине за себя одного, помогать московскими продуктами труженикам ЖКК и не слишком привлекать к себе внимание обывателей Хрюпина. Всё пошло как по маслу. Фёдор Михайлович сделал ремонт в своём морге, оклеил стены весёленькими голубыми обоями, сменил люстру, начал приглашать гостей и устраивать вечеринки с песнями под гитару и танцами под магнитофон. Через пару месяцев Бобин смастерил стол для настольного тенниса и на ближайшем к моргу заборе время от времени начали появляться объявления, написанные на клетчатом листочке, вырванном из школьной тетради, и сообщавшие, что в морге состоится турнир Хрюпина по настольному теннису. Вечеринки стали частыми и людными. Правда иногда слегка выпившие гости забредали не туда и натыкались на каталки с трупами, сильно пугались, но потом привыкли, присаживались поблизости, закуривали и неторопливо рассуждали о жизни (граждане на каталках были благодарными слушателями, никогда не перебивали, были трезвы и молчаливы) …

Глава 5. Карьера санитарки в Хрюпине

В то же жильё через семь месяцев привёл Фёдор Михайлович молодую жену Алевтину. Они познакомились на экскурсии по историческим местам хрюпинского района, и он представился врачом, чтобы не отпугнуть симпатичную девушку, а когда его узкая специализация стала известна юной Але (скажем точнее, условно юной), оказалось, что это её совершенно не беспокоит. Однажды, видимо полностью утратив чувство реальности, Бобин пригласил Алевтину к себе в гости в морг. Он решил потрясти и увлечь её рассказами о своей работе (напомним, что Фёдор Михайлович был очень компетентным, очень увлечённым, много работающим патологоанатомом), а как апофеоз - окончательно поразить воображение небольшой экскурсией к месту непосредственно к месту вскрытия. Алевтина не дрогнула, когда Фёдор выкатил каталку и включил свет. Она даже не поморщилась (помог сильнейший насморк), а только поправила очки, облизнула подсохшие губы и потянулась посмотреть поближе, движимая извечным женско-кошачьим любопытством. Содрогнулся как раз Бобин, увидев, как любимая барышня, облизываясь, тянется к трупу. Он даже хотел бежать, но вовремя опомнился. Фёдор Михайлович был реалистом и поэтому отчётливо понимал, что если он упустит Алевтину, то другого шанса обзавестись семьёй хрюпинская жизнь может ему не дать.

Ничего странного, однако, в поведении подруги Фёдора не было. Алевтина начинала свою трудовую жизнь санитаркой в хрюпинской больнице, работая на две ставки. И работать в морге ей уже приходилось. Работала она хорошо, поэтому добрейшую Алевтину очень ценил главврач хрюпинской больницы («где же я найду другого человека на такую зарплату? - задавал он себе вопрос и отвечал - а нигде не найду, пропадём все», и уважал её ещё больше, но премий не выписывал). А больные в стационаре (потенциальные клиенты морга), те просто любили её и никому в обиду не давали. Кто, спрашивается, мог её обидеть? Да никто, конечно, но была однажды история … Бес попутал … Но, только однажды! Эта история началась в пятницу вечером. И что досадно, покойников-то было мало: старый Макаров, очень старый Петров и неопознанная бродяжка, всю зиму пролежавшая в сугробе у дороги. Алевтина без спешки зашила всю компанию после вскрытия, тщательно намыла привезённым с таможни французским мылом и принялась разбирать одёжки, принесённые безутешной роднёй и сваленные на лавку. Она, не торопясь, надела на покойников носки, трусы, рубахи. Но тут случилась заминка. Безалаберные родственники Макарова и Петрова не оставили записки с подписью в карманах пиджаков и определить где чьи вещи, было совершенно невозможно. На кого какой пиджак надеть, и который из галстуков привязать на тощую шею двойным виндзорским узлом? Алевтина вздохнула, и, понадеявшись на авось, надела пиджаки на клиентов без дополнительных разбирательств, где чей. Одним словом, галстуки и пиджаки она перепутала. Перепутала! Между тем, сын и племянники Петрова пришли забирать своего старика до того пьяные, что Алевтина не решилась близко к ним подходить, только махнула рукой, откуда клиента забрать и куда выносить. Они и вынесли. Узнали галстук синий с якорями и забрали. Унесли, хотя никто их не торопил и не мешал посмотреть в лицо покойнику. Через полчаса явились безутешные родственники деда Макарова. Они забрали оставшегося покойника (выбора, заметим, у них не было), и, ничего не сказав, уехали. Алевтина вздохнула с облегчением: «пронесло», надела бесприютной бродяжке поношенный больничный халат, выключила везде свет, заперла дверь и пошла домой. Некоторые, слышавшие эту историю удивлялись: как такое могло быть, ведь должны быть оформлены документы, расписаться надо было в бумагах. Но уж очень не хотелось разводить бюрократию в пятницу вечером. «Неужели, - думала Алевтина, - родня своего покойника не узнает?»

Опечаленная родня к мужикам в гробах не присматривалась. Скорбящие родственники проходили мимо гроба, вздыхали по протоколу, и торопилась за стол помянуть их «по-человечески». Собравшиеся вели беседы о возвышенном. Упоминалось, что «все там будут», что «им там лучше, чем нам здесь, отмаялись». Ближе к полуночи настроение на обоих поминках, хотя и проходили они в разных местах, изменилось. Гости вели всё более оживлённые беседы, пили за «здоровье дорогого усопшего» и пытались плясать. А утром сын Петрова Игнат заглянул в гроб и заметил, что нос у бати как-то странно выглядит, курносый какой-то нос, а у них «батя был как орёл»! Для уверенности он поискал у трупа на руке татуировку с названием корабля, на котором отцу в молодости довелось служить – татуировки не было. Ужас! Приехавшая из Рязани, полуслепая сестра старого Петрова начала было говорить, что надпись стёрлась, или смылась …. Но все уже поняли «враги батю подменили». Игнат, помчался к Алевтине, узнал, где живут родственники отцовского соседа по моргу, и бегом пустился на кладбище (тогда ещё работавшее). За ним спешили другие родственники, недобрым словом поминая всё ту же Алевтину. Алевтина нервничала, хотя и не чувствовала себя особенно виноватой. Но уж очень диким выглядел молодой Петров. Между тем, Макаровы уже опустили свой гроб в яму и бросали на крышку первые комья земли. «Не того батьку зарываете», - закричал Игнат прямо от ворот. Один из макаровских мужиков выронил лопату. «Проспись, алкаш», - ласково посоветовали землекопы прибежавшему молодому Петрову. Но тот уже спрыгнул в яму к макаровским и между скорбящими родственниками начался зажигательный мордобой. Тут с ещё одним гробом на плечах подоспело семейство Петровых. Крышки расколотили, предъявили опешившим Макаровым их деда и потыкали пальцем в татуировку на руке собственного покойника. Собравшиеся семейства спешно обменялись гробами, и торопливо закопали, чтобы избежать дальнейших недоразумений, и уже все вместе отправились отмечать примирение. А поскольку старой сестре Петрова надо было срочно ехать домой, то на пятый день заодно отмечали и день девятый и сороковой. Поначалу и Петровы, и Макаровы были настроены по отношению к моргу и лично Алевтине весьма решительно: они собирались идти в суд и требовать возмещение морального вреда. Но через пару дней страсти улеглись, и состоялось окончательное примирение сторон (что тоже необходимо было отметить). Алевтина продолжала работать санитаркой, но от греха подальше, больше подработок в морге не брала. Так Фёдор Михайлович и остался в неведении о месте работы своей невесты. Она же всегда рассказывала ему, что служит медсестрой в глазном отделении.

Алевтина уже построила планы будущей совместной жизни, и такое незначительное обстоятельство, как совместное проживание в морге, не могло повлиять на её желание стать замужней дамой, постоянно пользоваться горячей водой и собственным мужчиной. Свадьбу сыграли весной, когда ароматное облако яблоневых и вишнёвых цветущих садов накрыло город. Главврач заведения, в котором трудился Бобин, выписал ему материальную помощь, подписал заявление о недельном отпуске и выделил машину для доставки гостей. В этот вечер обыватели Хрюпина, которые и не подозревали о тайной жизни московского патологоанатома, были потрясены невиданным зрелищем. Вечером к подъезду морга подлетела лихая машина скорой помощи, разукрашенная лентами и шарами. Из неё на слабо освещённую улицу высыпали нарядные и уже изрядно повеселевшие гости, выскочил гармонист и нестройный хор исполнил несколько фривольных частушек (текст которых и процитировать неловко). Сияющий жених подхватил на руки невесту, занёс её на крыльцо, перенёс через порог и устремился по коридору мимо стеклянных шкафов и рекламных плакатов фирмы ритуальных услуг к праздничному столу. Гости последовали за ними. Веселье продолжалось до утра – гремела музыка, гости кричали «Горько!», в окнах горел свет и двигались тени. Бабка Клеопатра Конопьяновна, под утро возвращавшаяся домой, решила, что наступил конец света, если покойники повскакали со своих каталок и устроили пляски. Крестясь и причитая, она пробежала полкилометра до своего крыльца в рекордно короткие сроки (если быть совсем точным, то и в свои молодые годы она так резво не бегала).

На следующее утро бабки Клеопатра Конопьяновна и Эсмеральда Арепьевна (бабки были самые обычные, а своими замечательными именами они, очевидно, были обязаны просвещённому политическому ссыльному, поселённому в Хрюпине и подсказавшему их родителям, как следует называть девок), ожидая на лавке открытия магазина, обсуждали свадьбу. Обсудили и машину, и невесту, и гармониста. Обсудили даже случавшуюся коллективную драку, но пришли к выводу, что в целом свадьба была недостаточно хороша, потому что в драке «никого даже не убили». Скука!

В положенное время родился Михаил Фёдорович Бобин (второй) – Фёдор Михайлович при этом автоматически стал Бобиным первым - и Алевтина, с некоторым нетерпением, ожидала возвращения домой. Роддом в Хрюпине был не слишком комфортным. Наоборот, это было довольно ветхое здание - бывший купеческий дом, переоборудованный в учреждение здравоохранения. Стофилокок, устойчивый к любым обработкам, жил там и в стенах, и в пелёнках (как в заповеднике), носился в воздухе. Крыша протекала, сантехника чаще ломалась и ремонтировалась, чем работала, а из столовой скорбно тянуло подгоревшей кашей и морковными биточками. Поэтому в пятидневном возрасте дитя Бобиных было доставлено из роддома прямиком в морг, где заботливый отец уже наладил кроватку и стол для пеленания (поближе к форточке, чтобы ребёнку пахло свежестью, а не вскрытым кишечником). Теперь верёвки из зала для траурных церемоний не убирали и днём, между венками и гробами сохли рядами пелёнки, кофточки и ползунки, а в углах завелись плюшевые и пластиковые зверюшки. Когда чаду исполнилось три года, все имевшиеся родственники обоих Бобиных собрались с силами и средствами, и помогли молодым переехать в отдельную квартиру. Но в отделе народного здравоохранения помнили об отлично обжитой половине морга. Поэтому, когда грянул финансовый гром и расходы на провинциальную медицину были сокращены, а роддом окончательно пришёл в негодное состояние, в глубинах чиновничьих умов явилась Идея. Было решено объединить под общей крышей и морг, и роддом. Такое объединение было вполне в духе закона исторического материализма о единстве и борьбе противоположностей и должно было настраивать обывателей Хрюпина на диалектический стиль мышления. На диво оперативно было пристроено ещё одно крыльцо на противоположной стороне здания, заказана ещё одна вывеска, завезено оборудование и … Началась новая жизнь! Утром спешили к рабочему месту специалисты, то с одной стороны, то с другой подъезжали машины скорой помощи или отъезжали такси или автобусы. У каждого крыльца открылся соответствующий магазин сопутствующих товаров. А, напротив, через дорогу, бойко торговали крепкими напитками в фирменном магазинчике «Водолей и дельфин». Главврач начал вынашивать идею открытия в подвальном помещении банкетного зала, который бы обслуживал оба заведения здравоохранения. В этом-то родморгдоме и появился на свет Макар Иванович Сидоров.

Дошкольные и школьные годы Макара прошли своим чередом, мало отличаясь от жизни его ровесников: походы, костры в овраге, долгие беседы на прогретой крыше гаража, строительство запруд и поджог забора ... Можно было бы написать об этом времени отдельную книгу, и не одну, но этот период его жизни выходит за границы нашего повествования. Закончилось детство (или уже началась ранняя юность?) выпускным школьным вечером.