книга 2-я - "Осознание" из цикла "Новое Пространство России"

Глава 1 Так кто же я?

Мои размышления о смысле Бытия и о себе в стенах Вологодского Кремля.

глава 1-я

ТАК КТО ЖЕ Я?!

Наверно каждый (но каждый ли?) из нас, хоть раз (а может быть не раз?), задавал себе вопрос сей не простой. И ответ искал, понятный лишь ему, средь жизненных реалий бытия, где дел суетных бесконечна череда и забот полна, а как же, голова. На то и жизнь земная нам дана, что б в суете в ней пребывать всегда и озабоченным в делах порою чувствовать себя. «А так ли это?» – спрашивал тогда и потому искал.

Искал и мимо проходил. И вновь искал.

Когда – назад вернувшись, пусть и в Мыслях лишь всего.

Когда, отчаянно бросаясь в бездну дел своих иль общества всего, отбросив в сторону притом поэзию Души своей, что лирикой зовём порой. Отмахнувшись, очень уж легко, от всего того, что мнит Душа нам интуитивно, настойчиво порой, столь неощутимых переживаний чередой (ну не Кассандра ли она порой?).

Пока однажды, вдруг, на жизненном бегу, на мгновенье удивлённо застывал я от болезненно ощущаемых вибраций сердца своего. А когда же сердце, к счастью, отпускало, каким-то чувством, что где-то непостижимо непонятно в глубине себя, тот час же отмечал, что и на Душе, ну как бы легче стало. И потому, наверное, считал, что именно там нашла приют она – Душа моя. Но там ли всё ж она?

Эй! Так, где ж ты, всё-таки, Душа моя?! Почему ж не вижу я тебя и твои не ощущаю телеса? Знать нет тебя? Иль ты – чудо-сказка милой бабушки моей, а ей, в далёком детстве, ласково напел, качая в зыбке, седовласый дед.

Чуток поскрипывал очеп и пусть подслеповат был дед, коль не видел детскую слезу, но как он пел! И трепетала детская Душа, мелодию внимая и Слова. И катилась по щеке слеза, – в ней Истина являлась же тогда. Не только Весть подать о том – «Так кто же я?», но и разбудить её/меня от векового чудо-сна.

Но, увы, ещё мала совсем была в той колыбели ветхой бабушка моя. Лишь только Чувства нежности, добра, скреплённые в Любви, вняла она и сберегла, оставив для меня Души тепло и потому наверно было так светло пространство рядом, да и вкруг неё. Наверно потому люблю, в воспоминаньях ярких все года, то детство босоногое своё, а в нём её. Ведь помню милое лицо, улыбку полную добра, и чудо-сказку, что напевала мне тогда. Спасибо бабушка моя!

А что же я?

Наверно потерял всё ж что-то в суматохе жизненной стези, и увело, да ловко так – подале от того пути, что бабушка завещала мне найти. Иль я забыл?

Так почему же вдруг, всё ж иногда, побыть так тянет одному – на склоне дня, иль в сутолоке дел. Иль просто в пламени походного ль костра, в тепле огня найти уединенье для себя и Дух перевести слегка от гонки жизни, от великой спешки в никуда. Иль в объятиях тепла любимой звёздочки своей найти себя. Припав к коленкам тёпленьким её вдруг ощутить себя/её, - о Чудо! – как целое одно! Иль низко поклониться матушке своей родной и ощутить своей щекой драгоценное тепло руки и запах чудный, уплыть в объятьях ласки в детства милого края, и потому – молчать?!

Молчать, в непостижимости себя, паря в эфирах ласки и Любви, и чувствовать себя, не просто в безопасности, уюте и тиши, а где-то там, – на родине своей Души. А не седьмое ль небо – родина её?!

Так почему ж, когда благополучия, пусть внешнего, наша жизнь мирская была полным-полна и не ощущалась в воздухе грозой незваная беда – так ныло сердце болью вдруг тупой и наполнялось непонятною тоской. И почему родное, неистово порой, толчками мощными рвалося из груди. А где-то рядом, неосязаемо порой, вселялась вдруг тревога непостижимо как, и непонятная нам боль?!

Так кто же я?!

Почему же суждено мне быть на этом Свете? Какая ж роль моя и в чём заключена задача бытия? В совокуплении, в страстях она? В рефлексах тела? Иль всё ж иною быть должна стезя моя?

Так кто же я?

Здесь всяк (но всяк ли?), смеясь раскатисто, в лицо, слюною извергаясь (ядовитой?), мне скажет веско –

«Вот дерьмо! Как жить? Не всё ли здесь равно!? Ведь если «друг» ты мой, мозги в башке твоей не набекрень и ими шевелить чуток тебе не лень – возьмешь, шутя всё в этом мире для себя – Любовь, карьеру, толику добра. Да всё, что хочешь, пожелаешь, для себя! И ни к чему здесь твоих Мыслей шелуха! Не много бабок иль женских тел клубок, да в меру ль водки, заморского вина чуток, квартиру с шиком, да лимузин крутой, сверкающий тонированным, ты глянь, стеклом! Ого! Ты слышишь сладкий бабок звон! И то не сон!!»

И мчится мимо череда тех грёз. Она в витринах, в неоновых огнях, в рекламных сочных красках и в блеске мишуры, в телах красивых, где ножки стройные длинны, не только груди, соски сквозь ткань воинственно видны, и музыка, с небес ли иль всё же испод земли, забила весь эфир прыгучей какофонией своей!

Эгей, дружок! Бери от жизни всё и не робей. Не можешь прямо, так будь же похитрей, где надо очень – так просто понаглей! Живём ведь раз мы в этом сраном мире! Где деньги – всё! Где места нету лире! Вернее, нет, – пускай же будет и она. Чуток всего лишь – для престижа, куража! Но только что б не лезла, с болью в наши души, а порхала б по верхам. Что б в час победы, пирровой порой, Хвалу нам, вознеся аж до небес, в стихах ли, в прозе ли простой, оду Славы слагала на века, и музыка восторга, что б услаждала слух всегда! И что б никчемная толпа, не только в бронзе, в каменной ли плоти, живьём нас вознесла на пьедестал, раболепием своим, создав правления престол.

Что б Бог прощал нам всё и вся! Но это так – на всякий случай, хоть не верится друзья, что именно по нам звенят колокола. А что б послаще стал малиновый их звон, к религии придём, не трудно, на поклон и в храме величавом на жизненном бегу оставим торопливо свой поклон. Перекрестясь, украдкою порой, молитву купим, но только не покой!

И мается Душа моя в познании себя, и разум продолжает Мыслей бег.

Так кто же я?!

И почему столь алогичен мир, в котором я живу. Иль всё ж логичен он?

И потому стучится в дверь беда, болезней в тело мчится череда и неудачи - злыдни преследуют меня?! Ах! Если б только бы меня! Нет папы, больна чуток и матушка моя, у брата нет продленья Рода – вот беда! Да если б только это было у меня и вкруг меня!

Читатель! Оглянись кругом, очнись – весь Мир в беде! Идёт на слом!

Чу! Слышу возмущенья гром!

Со всех сторон, как стая чопорных ворон, летит он на меня! Накрыть же злой Гордыни тьмой и заклевать, до смерти, ведь готов!

Ну что ж, Цивилизованный Гордец – готов идти я супротив! Не просто в спор, где красноречию «Ура!», а на великий Жизни бой, на сечу, где награда – Жизнь в Свету, Любовь родных и Бога ждёт меня!

А пока, в упрямой ярости слепой, обрызгав с ног до головы слюной, что ядом бытия пропитана, была, Цивильный мир не токмо бьет, клюёт меня, «разумные» найдя слова. И мнится уж ему, его взяла.

Ну что ж. А я пока спрошу себя –«Так кто же я?! И от кого мне получить ответ?»

От мира, общества, что вокруг меня? От милых сердцу моему родных? Иль в раздумьях долгих самому найти желанный столь ответ?

Кто даст, хотя бы не ответ, совет – каким путём по жизни дальше мне идти. Иль всё ж не стоит Душу в размышлениях своих по жизни боле истязать и снова что-то начинать? И в том Ульянов-Ленин разве не пример?! Ведь только глянь, уж поворот судьбы-проказницы грядёт. Иль ещё проще может быть. Из жизни человеческой возьми пример, где сутки прочь, а там уж рядышком Конец и Дух из тела рвётся прочь?!

Ведь что бы тут ни говори – финал один и это смерть?! В конце земного бытия нас ждёт всегда неумолимостью своей и пониманием того, что в ней мы все, как ни крутились бы, равны. Тогда скажите напрямик - какой же смысл земного бытия? И в чём же, да и где же, скрыта Истина, да та, что наполняет смыслом границы бытия?!

О! Жизнь земная! Как же ты мудра! Как Бога Дщерь не зря Всевышним призвана наказы своего Отца во всём исправно соблюдать и награждать! Творя в обители своей – голубой красавице Земле, что вечной Странницей несётся по Мирам, удивляешь, изумляешь Сущности, что в иных мирах, не только своею совершенной Красотой и Добротой, купаясь в лучах энергии Любви, дарованной Творцом великим на века.

Ты испытаний чередой постоянно нам даёшь готовый и ясный в простоте своей ответ! Ты, как награда, Всевышним нам дана! И потому, через испытаний череду, мы познать должны себя, коль добровольно в этот мир пришли, пусть и на короткий миг порой, друзья! Вот только жаль, что от глупости и лености своей мы не желаем осознать того, что преподносит нам, даря от сердца чистого, Судьба! И так всегда?! Но так ли это?!

И опять, в сомнениях терзаюсь я! И мнится, что пеленою лжи окутаны глаза мои с рожденья моего. И слух не слышит Природы живое Естество, воспринимая с рожденья моего назойливый игрушек писк и звон, и грохот громких бубенцов над головой. Наверно потому, бываем, рады мы тогда, когда сквозь какофонию над бедной головой услышим голос столь родной. Когда же в ласке он у мамочки родной, тотчас же наступает тот покой, что в волны сна кидает не спеша, и ощущаем мы блаженства милого тепло – нам хорошо! Иль я не прав?! А когда ж проснёмся вновь, то слух наш силится услышать в Истоках Естество, как, то: шепот ветра за окном и чудный звон капели раннею весной, весёлый птичий гомон и ровный шелест листьев за стеклом. Да всё то, что изначально вроде бы, познать Всевышним, нам дано посредством слуха своего. А что же мы?! Закрылись колпаком шута от звуков Естества и слышим только то, что сотворили для себя, подсказку чью-то услыхав?! И потому – отит! О! Если б только у меня!

А осязанье наше, каково оно?! Подозреваю я, что и оно искажено. Вот только ли на пользу, спросим, нам? Я не ищу вину у мам, коль всё ж, наверное, повинен в чём-то сам?! Ведь мне с рожденья повезло и вволю удалось испить родимой матушки грудное молочко, – самой Природой с Любовью даровано оно.

В нём малой родины живое Естество – луговой нектар цветов, лесная тишина и родников в ручьях святая чистота. И в первые года золотого детства своего лишь только естественный продукт всегда я потреблял. И помнит осязание моё – морковки сладкой тот волшебный вкус и репы золотой прикус, пьянящий аромат земляники полевой, такой чудной и полный звонкого тепла, ведь на косогоре солнечном она, краса, росла.

Да что и говорить! Тогда не только осязанью, но и обонянью доступна Чистота была. Тот запах свежескошенной травы в валках, цветенья трав диковинных в лугах, медовый аромат в садах и аромат смолы, что ковырял порой младым в коре сосны, что в сосняке росла, – всё это вдруг ушло куда-то от меня и превратилось в прах в цивильных городах.

И потому во мраке темноты всё мечется Душа моя, пытаясь испросить –

«Так кто же я?! И в чём стезя моя?! Как дальше, люди, жить?!»

Иль в королевстве зеркал кривых всё наблюдаю я. И потому же Истины зерно не распознать?!

Читатель, друг мой, ведь то не мудрено! Коль обмана хитрого и лжи за тьму веков уж столь нанесено, что Истины зерно пластами чванства, гордыни и всего того, что представляет зло, такими скрыто уж давно, что, превратившись, стало как многослойное яйцо. О чём мудрец Платон поведал нам, шутя ль, тысячелетия назад сквозь бег веков. Уже тогда таилась Истина в яйце, а за прошедшие века столь большим в своих размерах стало то яйцо, что Истины зерно в песчинку превратилося давно! И осталось от всего того, что выше описал подозренье веское одно, и оно сидит во мне, и оттого в тревоге вся Душа моя –

«Уж не подменили ль нам той Истины зерно, иначе как же объяснить всё то дерьмо, что окружает нас, да и в нас залезло подлое давно!»

Ведь потому ушло Истоков Рода доброе тепло и Чистота, что в помыслах/делах всегда присуща ведь была в те времена, что скрылись в Старине седой. Не помним боле мы, забыли ведь себя и потому вопрос:

«Так кто же я?!»

Не только кровное родство своё, но даже искорку Любви (той самой, истинной, от Бога) в Душе своей нам трудно отыскать. Тем более что не так уж и давно, в Истории своей, познали мы итоги тех путей, что ловко уводили нас всегда от Истины и от самих себя. Ведь в сече страшной, в коей сын на отца и брат на брата в бреду хмельном ли иль пафосных идей Свободы (мнимой) и Равенства всего и вся, мы так прошли, что вздрогнула Земля. А в час красно-коричневой чумы пролились не токмо реки крови, а океаны ужаса захлестнули всю её. Ещё б чуть-чуть, не стало б и её!

А что сотворили гордецы с Природой, матушкой Землей, со всей растительной, животною средой, и посему – горды собой! Видать, прочна гордыни пелена, коль в тисках ещё Душа и слаб пока и немощен мой Дух?! И потому немного строчек о себе, друзья, читатели мои, в стихах, что на ум в тиши ночной пришли:

24 января 2002 г.

«О себе»

Мой Дух ещё дремлет,

Но проснулась Душа

И Разум уж внемлет,

Познавши себя.

Он рвётся ментально,

Туда, где Душа

Нас ждёт изначально

В страданьях, любя!

☼

Так кто же Я?! Читатель, далее найдёшь ответ, в другой какой-нибудь главе. Что ж до меня – он в голове и в трепетной Душе моей набатом весело звучит, поёт струною гусляра – «Я Бога сын! Я – Человек! Земля-планета – Матушка моя! Все вместе мы, всегда, на век, и Жизнь свой продолжает бег!»

Глава 2 - В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

2-я глава.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Читатель, друг ты мой, поверь, – не сразу и не вдруг пришел готовым тот ответ, что выше трепетно Душа пропела Вам почти в стихах.

Был труден, долог путь сквозь тьму. И до сих пор ведь не пойму, - за что Всевышний наградил лучом познания Добра. Помог, в терпимости своей, Душе моей всё ж осознать частицу малую Любви, что ощущал сквозь все года и грелся ею без стыда. Ведь шла она от тех людей, моих родных, врагов, друзей, что окружали все года, когда любя, когда казня. Порой бывало ведь за что, порой же просто ни за что.

Но каждый Слово находил, что б чувства в меру передать и взгляд на мир свой изложить, где делом в действах подкрепить. Дескать, учись, как сделал я, – смотри, поёт итог труда лихим гармошки голоском, иль стройным в поле колоском. Когда же Слов не находил и делом Мысль не подтверждал, то от бессилья правоты, хотя и мнимой же порой, черту в отношеньях преступал и дерзок был, но очень редко – когда бил, поднявши руку на меня. Ведь больше в действиях щадил и, заступаясь за меня, себя порою подставлял, как будто Ангел направлял в реалии действия его, и я просил хранить его.

Одно сказать могу друзья, как будто берегли меня мои родные и друзья, от всех врагов и от себя. Ведь первый враг всегда был я. В бездумных действиях своих не ведал часто, что творил, когда весь мир мне говорил:

«Подумай прежде, сделав шаг. Ведь не вернёт всё даже маг! Повернуть же время вспять в реалии сложно ведь дружок. Подумай, сделавши шажок!»

Так мир учил. Он весь – урок, где преподавателем не Рок, а Бог Творец, Отец родной нам на века, здесь на Земле и в небесах! Всегда Он с нами говорит, где надо может повторить! Как жаль, - не слышим мы Его, себя, поставив за Него!

Он знаний кладезь нам даёт, а мне же кажется, что сам придумал шустро на бегу. Знать от Судьбы я убегу, поскольку мыслить я могу и делать всё, что захочу! В своей уверенности злой и бесшабашности лихой в делах далече уходил, легко лукавый уводил. По жизни было всё легко, ведь всё слагалось хорошо – карьера, дом, любовь, семья. Всё это было у меня до той, до самой до поры, когда незваная беда стучалась в двери/ворота.

То Лихо нагло лезло в дом, устроив в нём разгром, содом. Когда же ближних уводя, без спросу, в мир иной, друзья, - за ту черту, что не видать, что прерывает жизни бег на нашей матушке-земле. И тленный прах, предав земле, мы возвращаемся к себе, а там уж снова Лихо ждёт, в Душе устроив разворот, и мнится мир наоборот!

Когда же дитятко твоё, что рос в утробе не по дням, а шустро очень – по часам, то Лихо, в спешке, заставляло покинуть матушки гнездо – утробу нежную её.

Когда и как всё это было?

Теперь, наверно, всё равно. Но всё ж вздохну порой понуро, ведь вру, совсем не всё равно! Уж сколько лет прошло с тех пор. Тот страшный крик – он до сих пор нещадно бьёт мне по ушам, когда жена моя теряла до срока чадушко своё. Оно же было и моё. Ведь в нём моя была частица, второе наше божество. Оно вторым должно родиться, но, увы, от нас ушло!

А я, супругу провожая в родильный дом,

«а ну его!»,

вёз и его, в руках сжимая, не понимая ничего! Каким же крохотным он был, мой не родившийся сынок, а в голове сплошной поток непонимания –

«За что?!!»

Сейчас я знаю, почему так рано дитятко ушло – почти во всём, моя вина, была видна – сейчас, тогда. Ну, разве может чадо жить, смеяться, плакать и любить, когда разрушен отчий кров, для нас – неведомой бедой? Когда же я, всего лишь в мыслях, грешен был иной порой, то он же, сверху, прежде, видел и очень чувствовал потом, своим чутьём в утробе мамы. Пока была ещё надежда на то, что всё ж пойму я сам – он, как мог, за Жизнь держался, ведя уж счёт ей по часам!

Мне Бог Творец, наверно, говорил, гремел набатом в тишине, а я же глух и глуп ведь был, – как будто бес сидел во мне. Я не корю весь мир за то, что «как мне жить?» не подсказал. Ведь было всё – Добро и Зло, а я ж, как все, плыл по волнам. Плыл по волнам в ковчеге Жизни, порой довольствуясь Судьбой, не допуская даже мысли довленья Рока над собой.

Тогда, ж, покинул вскоре гавань той, неудавшейся семьи, поддавшись Слову милой Гали: –

«Нам лучше Дима – развестись!».

Волна похотливо кидала, пуская в гавань лишь порой. Ведь там кровинка оставалась былой любви – там мальчик мой! Он первым был и им остался, как отзвук юности моей. Он ждал меня, а я старался всего себя ему дарить. Ведь он же мне в зигзагах Жизни, как маячок во тьме горел, и сквозь размытое Пространство, теплом своим мне Душу грел.

А Лихо что?

Оно упрямо. Лишь затаилося чуток. В терпенье злом ошибки ждало, сховавшись рядом, за углом.

Что было дальше? Знай, читатель – всё в первой книжке изложил. Сейчас, прости меня приятель, я не могу всё вновь пройти! Все вспомнить жизненные хляби, вернуться в жизненный излом. Уж ты прости меня читатель – и так страданий полон дом.

Я не ропщу, Творца познавши, и, виноватых не ищу. С себя, стряхнувши дрязги Рока, к Нему тропиночку ищу! Я думать стал над смыслом Жизни, уроков дар сопоставлять, иные стал читать вдруг книги и новый мир в них открывать! Слегка познал я Мир Блаватской, Елены Рерих и его, что рисовал нам Гималаев, Тибета чистое Лицо. В его картинах Света дали и Мысли виден весь простор. Они Надежду Душам дарят себя познать, да и Его!

Я стал искать Истоки Рода, свой Край родимый познавать, в нём находя Творца уроки – Россию новой открывать. И в том помог мне наш Андреев, раскрыл глаза и Гумилёв. У них познал историй веер и много новых «странных» Слов. Стал понимать, что врут каноны и тех причин нам не видать, что с дружбой шли к нам в Край монголы, не посылая злую рать. И только глупость вековая князей кичливых и слепых то Иго в Край наш допустила, часть Правды в летописях скрыв.

Я с детских лет люблю Россию! Да нет! С зачатья своего! И потому за всю Россию был горд и за народ её! Познал в деяньях, как различен и разноликий люд её, и как легко являлся дикий, порою страшный, нрав его. Он валом грозным проходил в года Истории сокрытой и чистым в Духе выходил из войн лихих, с Душой открытой! Всегда он веру сохранял - в любимой Родины звезду, и верность Долгу соблюдал - назло коварному врагу!

Но вдруг нагрянул поворот – слепым, покорным стал народ, как будто там, внутри его, Души свершился изворот. И вознеся на трон судьбы, рябого хитрого Сатрапа, стал доносить слугам его лишь злые сплетни про собрата.

Ох! Застонал в ярме народ, да тот, что в Духе вечно светел. Но, был хитёр всё ж, Ирод тот – ударный труд на грудь повесил.

«Мы лучше всех!» –

сказал он нам, шаги пятёрками отмерив. Связал цепями Край – «Гулаг», на Души всем замок повесив.

И уходил Народ туда, где был свободен в Вечном Мире, чуть задержавшись в Соловках – священном месте в этом мире!

Он уходил! Но оставляя повсюду Искорки Добра, Любовь к Земле, частице Рая, оставляя за себя!

Из тех, кто выжил, – стали Вои труда ударного, пера. Врага, разбив в жестокой сече, - вновь возрождали города. И снова зазвучало Слово в чуть освободившихся сердцах, взлетело птицей на просторе, - где песней звонкой, где в стихах!

Но в силе были ещё псы, слуги проклятого Сатрапа, - кого в могилу довели, кого сквозь ссылку в робе гнали, а кто и сам сбежал из тьмы в другие,«светлые» ли дали, порой меняя имена, что мамы им с рожденья дали.

То был, друзья, большой урок, где было всё – и Смерть, и Радость, но правил всё ж ещё Порок, оттенкам зла, увы, на радость.

И в те, суровые ль года, родне в отраду ль я родился, в деревне тихой, что была, почти, под Вологдой сокрыта. Ещё играла там гармонь, был слышен топот перепляса, и ржал в ночное сивый конь, под тихий шепот переката. Там старый сом, ночной ль порой, всплывал, играя в волнах плёса; бесшумно филин пролетал, ведя дозор округи с лёта.

Но всё ж не тем был милый Край, каким познали мои деды. Хирел, с подволь, в который раз, коль в нём опять меняли Веру, от нравов прежних отходя, в том злому татю на потребу.

Так было, ведаю, не раз за дни Истории сокрытой. Вползала Ложь в родимый Край змеёй обмана полускрытой. И затмевало ум людской хвальбою красной, внешним блеском, и тушевался люд земской пред благолепием прилежным, пред чужедальней красотой и пред опрятностью ль немецкой.

Я не хочу судить, рядить деянья предков в злые годы. Хочу лишь только попросить потомков помнить тьмы той годы. Понять их истину в Любви, а не в обиде вечной ль злобы. Частицу Правды отделить, явивши в том своё почтенье, чрез дань страданиям людским, что в горе ль Души очищали и к Свету истинному звали.

Меж тем я рос в Краю родном, природой с детства наслаждаясь, гуляя часто босиком, травы в росе едва касаясь. Иль в даль тропиночкой бежал за ливнем вешним среди поля, иль просто прямо по лугам среди цветов, и с ветром споря. Иль той нехоженой тропой, что вилась нитью среди леса, зверью и птице сделав сбор, хозяев истых того леса. Шагал чащобой я лесной, преград нежданных не пугаясь, и наслаждался тишиной, в её волнах в захлёб купаясь. Там речка мыла по утрам струёю вод, с утра прохладной, а я ж нырял, с разбегу, сам, смывая жар ночи отрадной. Там шмель с пчелою песню пел, весь день-деньской, жужжа, в полёте. Там дрозд, хмельной ль, с утра напел мотив Любви знакомый с детства, и стайка ласточек гурьбой, чу, что-то в клювике носила, мелькая в воздухе стрелой, в гнездо птенцам то приносила. Весь мир тихонечко учил науке Жизни неприметно, а я ж, увы, совсем забыл, хоть был в учении прилежным.

И не моя ведь в том вина, а новой жизни «светлой дали», что Ленин всем нам завещал, уйдя в «знакомые» всем«дали».

Его ученье претворил «Отец родной» Иосиф Сталин и закипела бурно жизнь страны огромной в «светлой дали». Ведь в нас прошел душевный сдвиг, и ни к чему каноны стали. Мы вышли новый мир творить из чугуна, бетона, стали. И пробил час для торжества ума кичливого в народе - не стало места Естеству, природной мудрости в народе.

Он изменился, стал не тот, не в те, поверив идеалы. Судьбы свершился поворот – на путь Прогресса. Интегралы прельщали юные ль умы. Великих строек звали дали, простор широкий целины, тайги заманчивые дали, где леса тьма, зверья и птиц, угля, слюды видны отвалы, алмазов россыпи нашлись и золотые жилы в кварце. Я не скажу, уж, про руду – любой металл в ней есть в достатке, лишь только руки приложи и будет вся страна в порядке. Тогда построим корабли любых мастей и разной стати, нагнав, где надо, мощностей, и скорость, если это кстати. Да, что руда! Раз нефть нашли! Той самой, черной, океаны, где газ в соседстве с нею бьёт из скважин огненным фонтаном, и вышки вскоре встали станом, иглою труб кору пробив.

В раз вырастали города – индустриальные гиганты, закрыв собою облака шеренгой труб, что как гидранты, залили гарью всё вокруг и смог нам стал, как лучший друг!

И в даль уж мчались магистрали, стянув собой земную твердь. Ведь даже реки все ль сковали, одев в бетонный спецжилет, стянув, плотинной, жесткой пряжкой, с начинкой всяческих турбин. И стала жизнь нам светлой сказкой, – во всём открылся нам «Сезам!». Явилась явью быль, не сказкой, где радость есть и «Нет!» - слезам!

Ещё чуть-чуть и вот он – Космос!«Ура, – а – а – а!!!» – осилить мы смогли. И расщепили микрокосмос, укротив коня войны! Пронзили толщи океанов армадой атомных акул. И даже небо стало рядом, да что там небо – лик звезды. Коль стал доступен ближний Космос, – Луны потрогали ведь диск, хоть в том и был известный риск.

А что же мы, крестьян потомки? Ужель пожухли на селе? И вот наполнены котомки любимой снедью. Налегке, где с песней звонкой, прибауткой, где с лёгкой грустью на душе, мы Край родимый покидали, да по нахоженной тропе. И мой отец, тряхнувши чубом, гармонь закинув на плечо, её меха слегка раздвинул, рванул:«Семёновна! Ты чё…!» И зашагали споро ноги отцов любимых в города, где ждали новые дороги, закрыв собой пути назад.

Здесь ждали их – кого путёвки, кого же курсы и рабфак, цехов рабочие ли вёрсты иль целины совхозный стан. Кого путина заманила в шторма табанить косяки, кого забоя глубь манила познать метана миражи. Зараз не счесть здесь всех профессий, в коих нуждалася страна, а дома ждали лишь известий от сельской девки, паренька.

И замелькали строчкой сводки:«сдалась на милость целина, там город юности построен, здесь космодрома полоса».

Там реки разом перекрыты, - «ты помнишь это Ангара?», - каналы новые прорыты в степях поющих и песках. То там, то тут мелькнут портреты – в цветных журналах, полосах газет центральных и при этом расхвалят в очерках, статьях. И засверкают ало звёзды у парня, девки на груди, а где и Ленин острым взглядом сверкнёт на доблестной груди.

Я не браню отцов за это, и матерей в том не корю, как сын горжусь за них, при этом лишь потихонечку грущу. Ведь знаю хитрость и коварство, и притягательность Идей, в коих скрываются Бахвальство и Самомнение людей. Я сам когда-то был предметом слепого ратного труда, людьми командуя, при этом, не понимая ни рожна. Об этом позже. Коль деревня осталась где-то позади. Там на задворках коммунизма, что ждёт нас вскоре впереди.

Ведь обезлюдела родная, отдавши дань, теряя стать. И пригорюнилась часовня, – куда уж ей, не та ведь стать. Ведь ей бы бить в колокола не токмо звоном, а набатом. Ох! Увела людей Судьба, цивильным взяв их всех полоном. Где по своей, сермяжной, воле, где ж по закону увела, давая в паспорте свободу, по сути, в дали, увела.

Здесь спросит каждый:

«А часовня? Причем же здесь колокола?»

На что отвечу:

«Просто к слову. Ведь сняты все колокола!»

Ох, – хо–хо-хо! Ведь снова Лихо серпом прошлось вдоль деревень, придумав новое при этом – налог на живность. А что б верней, больнее было, обложило им наши чудные сады. Точнее – всё, что живо было. И то ведь факт – не миражи!

И встал крестьянин у плетня, ветрам подставив шевелюру, перекрестившись и чертя, шагнул – в простор родной усадьбы, все, с горя там круша, рубя. И застонала Мать-земля, когда ломали её руки, – рубились яблони с плеча под самый корень …

«И -ех! Вы! Суки!»

Ведь лишь мгновенье длился миг, увы, не призрачного ль счастья – корней земных лишился вмиг крестьянин наш, как в одночасье. Свели корову со двора, под нож ушла, увы, отара. Исчезла живность со двора, короче – всё, как от пожара. Другим предстал крестьянский двор – пустым, заброшенным, убогим. И вскоре дом пошел на слом, и стался вид села убогим.

Ох! Лихо злостное – пошто, вселилось в двор родной крестьянский!? Как в сказке той – ушло Добро искать приют в краю ль славянском. Куда ни ткнулось бы оно, везде разруха, холод, хляби. О! Где ж России той село, где исцеляющие грязи!?

Молчу в растерянности …

М-да! Ведь мерзко вдруг мне как-то стало, тоскливо, холод на душе. Быть может, был я не в себе, ведя рассказ о той беде? Быть может, факты исказил, всё потому, что свет не мил? Иль по другой какой причине, по той, что Лихо мстит поныне?

Ведь был же свет в моём окне! Иль всё же нет? Приснилось мне?

О! Если б так всё это было, то сердце б в горе не винилось! Оно с бедою не смирилось! В познанье Истины всё билось с той тьмы коварной дочерьми – Гордыней, Властью и Хвальбой, как в прочем – с ней, с самою тьмой.

Читатель! Словом, не кори, а просто бабушек спроси, что ещё живы на селе, что одинёшеньки, в беде! Спроси у них, – какая боль рвала несчастные сердца! Ведь покидали их дома сынки, сыночки, сыновья! А в след настал другой черёд, - любимой доченьки уход. Когда - за любым тайный ль бег, коль без него не люб был свет, когда - за славою большой, когда же просто – за судьбой. Всех их манили города, где деньги, слава их ждала, шикарной жизни пелена и не нужна была земля, а вместе с ней – сама Душа!

Ещё прошу, мой друг, спроси –

«Как дальше жили же они?

Как с Верой в будущее ждали

детей своих

и как страдали,

на лавке ль

сидя

у окна?»

Глава 3 ПАМЯТЬ

3-я глава.

ПАМЯТЬ

Моим любимым бабушкам – Соколовой (Зибриной) Александре Дмитриевне и Маршонковой (Корешковой) Галине Дмитриевне – ПОСВЯЩАЕТСЯ.

Я помню эти все мгновенья, и горький стыд гнетёт меня, что не сумел понять значенья всех тех уроков для себя в те годы, детские ещё. О! Как же был я далеко в своих наивненьких мечтах. Не на земле, а в небесах!

Ведь помню бабушкин комод, на нём раскрытый вширь трельяж, и низкий трепетный поклон, и тихий, с плачем, разговор. Как будто там сама с собой, она порой его вела, а я ж смотрел во все глаза, со мною вместе Образа!

Она ж, слезою умываясь, на Образа перекрестясь, со стен, с любовью, поснимала родных любимые глаза. Чуток пожухли фоток рамки и в желтизне ль черты лица, - там молча ставила те рамки, чуть прислонивши к зеркалам.

Напротив, строгие, супруга смотрели ласково глаза, а справа сына, удалые, в той, вечной ль, юности, глаза. Уж после, слева, с приговором, порою с нежностью, с мольбой, там осторожно прислонила твоё открытое лицо моя родименькая мама! О, как же молодо оно! И диалог свой начинала. Вот содержание его.

«Плачь Души»

(монолог моей бабушки – Александры Дмитриевны Соколовой, в девичестве – Зибриной)

«Уж здравствуй, батюшко родимый! Мой муж пред Богом – Николай! Тебе поклон, что в пояс, милый, всегда любимый наперёд!

Мой дед - Николай Васильевич Соколов

Ну, как ты там, супруг мой нежный? Как светел твой чудесный Край? Как наш Отец, Творец небесный? Поди, ведь там цветущий Рай?

Как! Я об этом уж спросила?!

Ты ж, мой любимый, не серчай! Коль можешь, сокол мой родимый, свою супруженьку прощай. Ведь в делах своих забыла, всё пребывая в суете. Иль может, чуточку, схитрила, прости, по-бабьи здесь тебе.

С утра я, дроленька, сходила, да спозаранку, поспеша, благую церковь посетила, что у Горбатого моста. Ну, ту, ты помнишь, у вокзала, где мы бывали иногда, когда ж любили молодыми, и не грозила нам война. В ней заказала, милый, службу, просвирок внукам набрала. Затем, уважила и служку – чуточек денежек дала. Там, прикупив немного свечек, их к Ликам нужным поднесла, и, запаливши, закрепила в паникадилах не спеша.

Я там, от сердца, помолилась, головку к Лику преклонив. В молитве всех и вся любила, и в ней обидчиков простив. Сказала, дроленька, всем Слово, пусть и в печали, но любя. Пускай порою бестолково, но как умела, как смогла.

Ты знаешь, дроля, полегчало. Ушла в туе моя печаль. Твои ведь глазоньки видала под сводом церкви. Правда, Коль?! И голос твой, слегка печальный, ведь разговаривал со мной. И образ твой, тот изначальный, являлся мне, закрыв собой иконку с писаным в ней Ликом.

Ой! Наверно, то грешно! Что в Мыслях я любилась с милым, забыв в Молитве про Него?!

Ты подожди, чуток, любимый!

Сейчас! Вот-вот! Перекрещусь!

Что б, не сердился, в гневе ль, Истый, ведь я навечно Дщерь его!!!»

И я увидел, как родная, в раз повернулась к Образам и троекратно повинилась и окрестилась, дав слезам истечься с глаз, да по щеке, что б не бывать потом беде.

«Ну вот! Теперь полегче стало, светлее как-то на Душе, и не болят, как прежде, раны в истосковавшейся Душе. В послед скажу тебе, любимый, - я в гости к маменьке зашла. Ты помнишь? У сестрёнки милой, Евстольи, маменька моя. Ведь ей годков сейчас уж много, под девяносто, чай, поди? Не носят боле резвы ножки, на лавке больше всё сидит. Весь мир пред нею лишь в окошке куда-то вдаль летит, бежит. И только отблики в окошке от, ей непонятной, суеты. Ты ведь знаешь, что незряча, который год она сидит, и старый мир в глазах незрячих ей светит ласково, в зенит.

Ой! Да! Совсем забыла! С собой ведь внука я брала, к святыням нашим причастила, на встречу с Боженькой свела! Стоял малец, весь изумлённый, затихший, в благости своей. Вот только жаль, что там крестился, не смело дланью же своей. Был весь зажат и чуть испуган невероятной тишиной, и всё старался, милый, цугом встать пред иконой по за мной!

Сегодня радость-то, какая! Ведь встала маменька моя. В саду ль под яблонькой всё ждала, меня и внука твоего. Он для неё же первый – правнук. В нём торжество моё, твоё. И вывод в этом есть – тот главный – продленья Рода Божество! В честь деда – Димкой - назван малый. И для неё ж созвучно имя то. Димитрий Зибрин – воин славный, он муж, отрада ведь её. Ещё ведь был, ты помнишь, Санко и Дмитрий младший – все её любви отчаянной отрада и горе горькое её – младые в летах сыновья. Их всех война зараз забрала, как дань не вольную свою, и потому же слепнуть стала, проливши слёзы всю войну.

Не зря Великою назвали ту, проклятущую, войну, когда в огне её пожарищ в раз гибли люди на заре, во сне ль счастливом пребывая, обняв подушку в тишине.

Ты помнишь, Коля, день воскресный, как мы мечтали по утру семьёю всей тогда собраться в родной родительской избе. Отведать маминого кваса и тёплых, с жару, пирогов, семьёю ладной показаться моей ли, Зибринской, родне. Послушать отзвуки гармони в умелых папиных руках и братьев младших переборы на их гармоники ладах. Пройтись рядком с сыночком нашим, да вдоль по улочке прямой, к родне твоей, на час, податься, а затем уж и домой.

Тогда не долги были сборы. С утра скотинку обрядив, под наши, милый, разговоры к родне мы в гости собрались.

Тут словно туча набежала, в миг предгрозовая тишина. Природа вся в тревоге встала, и дикий вопль звучит –

«Война, – а – а!!!»

Кто был постарше, понимали, какая в дом пришла Беда. А кто ж помладше – те мечтали в единый миг разбить врага. Но это дальше, а пока – в той, полуденной же дали, в раз наступившей тишине, Сыны Отечества все встали с единой мыслью:«Нет беде!», полками рати зашагали, да по нехоженой стерне.

Отец, и братья, да и ты, мой милый, славный в деле, воин – все встали станом у черты, что б жён своих, детей спасти от злой фашистской той неволи. Врага в сраженьях извести. Их, в ближний Свет, в полон, свести. Там Души к Богу вознести, отдавши дань земным поклонам, в крови ль прощенья испросить, сказавши всем последним Слово:

«О! Мама! Мамочка моя!»,

иль просто –

«Звёздочка моя!».

И пасть на поле брани смертной, руками землю обхватив, в Любви навечно там застыв…

Лишь ты, мой дролечка, вернулся в кровавых ранах с той войны. Отца же, братьев лик закрылся у той невидимой черты.

Сейчас ты там, родимый сокол, у Бога в светленьком Краю. Наверно встретил в тех чертогах свою, да и мою, родню?! Поди, же, видел мово папу и рано павших братовей?

Как!

Ты говоришь – они в улыбке! В великой радости своей! Ну, ты, наверно, дроля шутишь, да всё смешком, с женой своей? Поди, уж больше и не любишь улыбку зореньки своей?»

И тут читатель, не поверишь! Я в изумлении, сам не свой! Увидел, в яви, - улыбнулся, с тово портрета, деда мой! И в это, чудное ль, мгновенье вдруг пролился луча ли Свет,

–фитиль лампадки сам зажегся!

Пролился в доме ладный свет! Моя же бабушка в колени, в ниц пала, ликом к Образам, и дико, голосом, вскричала:

«О! Боже Истый! Коля мой! Моя Любовь, моя награда! Луч Света в горестных годах! Прости меня, моя Отрада, за тень сомненья во Словах!»

Я не хочу с тобой лукавить, читатель мой, - то Образ мой! Желаю только лишь добавить, – таким увидел Образ тот, с улыбкой ласковой в лице, дедульки родного мово.

А было ль в яви чудо то?

Скажу Вам честно, – то не знаю.

Быть может бабушка сама, там фитилёчек тот зажгла, пока ж в изумлении пребывал, себя из блажи доставал?

А может, всё же было чудо?!

Лишь только сорок лет, почти, спустя, сейчас, читатель, понял я, что чудом истым тем была она – Любовь, как Истина моя, в огне лампадки для меня. В те годы детские зажглась, и не потухла, сбереглась, своим лучом согрев меня, а вместе с тем – родных, тебя!

А что же бабушка моя?

Она ж, молитву сотворив, тож в изумлении пребывая, поклонов множество отбив тем Образам, огню в лампаде, на резвы ножки поднялась и снова к мужу собралась, с тем диалогом непростым, в своём течении – живым.

«Ох! Коля, Коля, Николай! У тебя ж там, милый, Рай! А у нас же, здесь, во Тьме только ль места, что беде! Поведай мне, ужель старухе, за что наказан родный Край? За что сыны от нас уходят, бросая землю, милых мам?! За что в деревне беспросветно тяжёлый труд рабов полей? Исчезла радость незаметно с сердец людских и песнь с полей!»

Катилась по щеке слеза, такой уж выпала стезя – грез горе бабушке пройти, а после и в себя уйти. Стояла горестно она, там, руки долу опустив, и мыла горькая слеза овал прекрасного лица.

Молчал, в видении, портрет. Ответ, наверно, ей искал. Задумчив, стал родимый дед, и лик, тускнея, исчезал.

И понял я! – вину познал, да ту, что ведома, была ему, и потому он исчезал, - пусть и оставаясь на виду.

От виденной картины той и у меня ж комок вдруг встал, душил, вздохнуть мне не давал, и я, в молчанье, зарыдал.

«Ах! Милый дроля – не серчай! За слабость бабью в раз прощай. Ты Память нашу сбереги. К себе, родименький, не жди. Ведь исполняю твой наказ – помочь сыночку на пути и молча рядышком пройти, внучаток грея на груди! Ведь им же только и расти, ума с рожденья набираясь, в лучах Любви с подволь купаясь! Сейчас же, дроленька, пока. До скорой ль встречи в облаках!»

Чуток померкнул огнь лампадки, пока сей длился диалог. Наверно просто в той лампадке фитиль короткий подгорел? Быть может, там настало время – горя, иссяк совсем елей? А мне ж хотелось, очень, братцы любимой бабушке помочь.

И встал я. Тихо, осторожно. В светлейший угол подошел, бабульку обойдя сторонкой, – не дай Господь её встревожить, прервать сердечный диалог.

Взобрался враз на стул стоящий под приоткрытым чуть окном, слегка подвинув, сколько можно, что б дотянуться там рукой, – подправить огнь святой лампадки и улыбнуться Образам улыбкой доброю дитяти, внимая молча Образ Святый.

В молчанье благостном подправил чуть подгоревший фитилёк, елеем пахнущим заправил и встрепенулся огонёк. Взметнулось в высь, светлея, пламя. Там был продолжен диалог.

«Здравствуй, мой сынок Виталя! К тебе второй, родной, поклон! Как ты там, в далёких далях? Светел ль твой в чужбине дом? Пусть обойдёт тебя ненастье, и мысль тревоги не гнетёт. Что б были в доме Радость, Счастье, в Любви в миру тебе жилось. Что б дети рядом почитали трудов твоих благой итог, тебя как папу признавали и не корили, кто как мог.

Ведь всё по-божески воздаться, коль был неправым в деле Род. Вот потому тебе желаю родной сыночек, милый мой, что б был ты в деле вечно правым и добрым, светлым был твой взор.

Что ж до меня?

Жива, здорова.

Ухожен, светел двор и дом, что ты проворно так построил, чуток гордясь, небось, собой. Несутся, квохча, наши куры, картошка весело растёт. Три полосы ведь досадила, что б чуть дополнить огород. Весною яблоньки купила, стал веселее огород. Смороды кустик посадила, а по за домом хрен растёт, что любишь есть, родной, с картошкой, да под закуску с холодцом. Растёт всё в грядках, понемножку - в ладу, без ссоры меж собой.

А я ж по Вас вдали скучаю. Мне часто снится отчий дом, что был покинут в милом крае, что б быть поближе к Вам чуток. Отца, сыночек, вспоминаю, что в светлый край от нас ушел. Могилку часто навещаю – всегда в цветах могилки холм...»

Застыла в горести фигура родимой бабушки моей, поникла гордая натура под игом бед лихих и ей не мил был свет и тьма в глазах застлила горькою слезой, и крик, копившийся в её, Судьбой израненной, душе, как в яви, друг, читатель мой, в моём сознанье прозвучал –

«За что не мил ты Бог ко мне!?

За что забрал, так рано, дролю!?

За что сыночка в раз увёл,

тепло из дома,

счастье свёл!?

За что!?

Скажи мне бестолковой!

За что все эти миражи! ?

Иль я молилась непутево, была хитра в душе с Тобой!?

За что,

о Боже –

мне скажи,

из сердца жилы не тяни!»

Я в крик рыдал. Рвалося сердце толчками мощными з груди. Уж не стоял как столп на месте, припал к родименькой груди.

«Не плачь!», - сквозь всхлипы говорил, - «Ну не терзайся так бабуля, а то и мне ведь свет не мил, не всё понятно в этом мире! Где, правда!? Ложь где!? – Не понять! Где ж милой мамы ласка, нежность!? И где ж простое Слово взять, что в край Любви вело б безбрежный, всё объяснив нам не спеша, открыв собой тропинку к Свету, а там и к Богу довело в лучах Любви все человечной!?

Ну почему должны мы жить по нам неведомым законам!? В раздоре быть, а не дружить, поверив всяческим канонам религий, кои в этом мире есть?! И почему так странен мир, и поведенье в оном взрослых, что говорят нам – «не суди», а сами по своим канонам творят обратное в делах, смеясь, порою, между прочим, вселяя в жизни лжи бедлам по их лишь ведомым законам!?

Ну почему? Скажи мне, баб, наш мир тебя так зло терзает, и почему в нём каждый «раб», а не Судьбы Творец, хозяин!?

За что болезнь терзает нас, порою сразу от рожденья, и так жесток бывает всяк - кто жив, здоров и лих в стремленьях!? И почему иной калека так горд в той немощи своей, крича кругом: «Ой! Я калека! И жизнь моя вся кувырком!» И просит он в «слезах»,«рыдая», свои увечья напоказ все без стесненья выставляя, порой с издёвкою смеясь. Иль я не прав, - скажи бабуля, - в своих, столь искренних, словах?

Ведь рядом, в яви часто вижу, - другой такой же инвалид, но слов о помощи не слышу, а ощущаю гордый вид и веру в ласковых глазах, лихой болезни не подвластной.

Так как же мне всё ж мир понять, а в нём дела людей обычных? Как сердцем детским всё объять и быть собой, но не обычным. Свой мир в душе в любви ваять, что б быть в гармонии с Всевышним. Что б вечной была благодать, такой доступной и привычной. Что б люди сеяли Добро и пожинали Счастье, Радость. Что б исчезло в мире зло, Творцу, Всевышнему на радость!»

Ох! Накопилось всё во мне и рвалось в крике, слёзном плаче, и билось сердце в тесноте груди ребёнка чаще, чаще. И мысли мчались в голове, за боль в груди порой цепляясь, а я ж, прижав её к себе, рыдал, слезою исцеляясь.

И нежно гладила рука мои вихрящиеся кудри, - внимая боль, её слеза с моей тихонечко мешалась, и полились её Слова – тепло в груди моей вселяя:

«Не плачь внучек и вытри слёзы. Ведь ими в горе не помощь. Видать кому-то эти слёзы, как мёд в усладу, милый льешь. Ведь скрылся где-то басурман, за далью дальнею в темнице, а мы же платим ему дань за пребывание в «светлице». Он как Кощей, лихой разбойник, рукой костлявой всех загрёб, кто супротив, тот в раз покойник. Ну, кто же супротив пойдёт?

Но верю я, внучок любимый, найдётся в светленьком Краю ему достойный супротивник, снесёт проклятому башку. А чтобы боле не взродилась, Словом Правды закуёт, и как бы злоба не бесилась, лучами Света оградёт!

Спадут с сердец людских оковы законов чуждых, и придёт другое время, золотое, счастливый Век, поверь, придёт!

А ты ж терпи, пока, доколе не придёт и твой черёд, ты станешь милый – «светлый воин» и Мыслью зло всё низведёшь.

С тобою рядом встанут Братья, по Духу истинно друзья, как в сказке той придут отрядом тридцать три богатыря!»

Сомлел от слов я тех читатель, закрылись в неге ведь глаза и кое-как меня, приятель, она до лавки донесла и на овчину уложила, что ложем днём порой была.

И снилось мне – я воин бравый, как в сказке той разил врага, и вился стяг дружины бравой, тесня, гоня от рубежа полки лихого супостата.

И слышал я сквозь дивный сон бабульки милой пересказы, чрез них вела свой диалог, теперь с мамулькой, тихий, ладный:

«Здравствуй милая сноха!

Да нет! Скажу уж просто – дочка. Ты на меня уж не серчай и не кори за что-то дочка. Ведь я же, Гуня, тоже мать, помочь хочу, ну хоть немножко, что б в доме был и свет, и лад, добра в достатке, если можно. Что б не текла слеза из глаз твоих прекрасных, молодых, и не касалась твоих щек; стекая ж в низ, не обжигала. Хочу, что б сгинул прочь, ушел в туе, весь рой тревог и бед незваных, и не морщинился бы лоб от суеты, забот нежданных.

Свою уж жизнь я прожила, пускай и мало была в счастье, но всё же радость и меня не обходила, и ненастье сменялось солнечным деньком. И грело душу ярким светом, когда ходила босиком в краю родном, любуясь Светом, что Бог нам, грешным ль, подарил, за просто так. Поверь, при этом ведь ничего не попросил, в Любви своей нас всех холил.

Ах, Гуня! Милая моя! Ты не серчай в сердцах ли, в горе. Всегда и всех в любви прощай, пускай порою поневоле обиду некую несли, а ты же дочка, не казни, а пуще прежнего люби назло коварной женской доле; будь любой, нежной в ласке дроле, детишкам малым всем своим, и не копи обиду боле.

Прости меня, что не сумела отвадить милого сынка от чар коварных в хмеле зелья, от стопки водки увести, в здоровом теле соблюсти. Увы, увёл наш мир коварный, родную мати не спросив, где похвальбой, где «красным» словом в чертоги хмеля соблазнив.

Болит, тоскует мати сердце, – как же там сыночек мой в краю далёком с милой кралей – жив, здоров ли чадо мой? Мил - не мил к вам край суровый, что рублём всех соблазнил? Как там быт ваш дюже новый и каков же новый дом? Как живется там, в чужбине, детям маленьким твоим иль забыли уж в помине - что такое хлебный клин?

Там тайги в сосне круженье между сопок и болот, словно девок в перелеске беззаботный хоровод. Там малых рек чудно плетенье, сеть озёр собой связав, подпоясалось плотиной, как на Нивских ГЭС каскад. Там летом в день ли или ночью бесконечный солнца ход, ну а в зиму бесконечный ночи темной с вьюгой ход.

Там всё иное, не такое, чем дорог нам родимый край, там апатиты есть с рудою, да мало ль, чем богат тот край. А я ж желаю дорогая, послав из Вологды привет, что б было, в северной той дали, - тепло, уют и солнца свет!»

Таков был этот диалог, что тихо ль бабушка вела. Пускай был прост, в звучанье, слог, как и просты же в нём слова. Но как же пела в нём Душа, - как серебристая струна гитары русской семиструнной, как колокольный перезвон чуток в печали иль в веселье, и как гармони переливы, – где плача в голос, где смеясь. Ведь мудрость жизненной былины звучала в нём, да на века!

Глава 4 ПОЗНАНИЕ МИРА

4-я глава.

ПОЗНАНИЕ МИРА

Читатель! Друг мой! Объясни, если можешь, сквозь Пространство, как же всё же увели заботы мелочные дальше. Как я мог забыть Урок, его подсказок не усвоить, покинуть бабушкин порог в избе, что папа мой построил!? Как мог оставить я одну грустить в печали мою няню, себя позволить увести от мест родных в такие дали?

Наверно юн был я тогда, в какой-то малости наивен и слепо верил в «чудеса», что мир услужливо подставил, что б легче было мне идти, назад в послед не озираясь, и уводили миражи от мест родных всё дальше, дальше…

А дальше? Были города, проспектов, улиц светлых дали. Столицы северной земля позвала жить в далёкой дали. Красою дивною свела с ума младого тогда парня и закружилась голова в предвестье каменного счастья.

Кругом дворцов великолепье, в гранитных брегах вся Нева, её спокойное ль теченье и Петропавловки стена. Всё это разом покорило, в полон, без боя, взяло в миг, и сердце сразу полюбило Петра столицы чудный вид. И как мгновенье пролетело той милой юности пора, настало время становленья, настала взрослая пора.

Кем дальше быть мне в этом мире и как идти, каким путём, что б быть со всеми в дружбе, мире? Иль просто броситься мне в бой, в котором стыд забыть в помине, оставив Совесть за бортом и вверх шагать бесчеловечно, оставив душу на - «потом»?

Какое ж счастье, что не думал, не ведал стать в раз подлецом, но всё же подлости отведал с лихвой, оставив на потом разборки чести на душе, лишь только волю дав обиде, всё пережив наедине.

А между тем Душа стучалась, ломилась валом в сердце мне, и частой болью извещала, когда же был наедине. И родились тогда вопросы о смысле Жизни на Земле, о предназначенье Человека и его роли в Бытие.

И стал я, братцы, познавать уроки, скрытые в канонах, иной Россию открывать, копаясь в жизненных законах. Мне что-то молвил Пастернак, добавил Словом Солженицын, – иным увидел я «Гулаг»,его колючие границы. Иным предстал весь наш народ, вождей «любимых» медный профиль, и видел я, – искал народ из тупика законов выход. Искал он новое в себе, иль где-то там, в чужой сторонке, иль находил Мечту свою в Краю родном, родной сторонке.

О том поведал мне Толстой в своей, той, «прóклятой», брошюрке, оставив в «Исповеди» мне иное, чем в «Войне …», наследство – мир Души своей большой в переживаньях и сомненьях.

Ах! Как о Счастье он мечтал людей российских, подневольных. Добра он всем и вся желал - крестьянам всем, что б быть в довольстве; свободным быть всем на земле, и жито доброе родить, в труде удачу находить!

В том мудрый Бард ему вторил, над суетою издеваясь, и голос хриплый был так мил, из песни Правдой изливаясь. Он струны рвал, не то что голос, на сцене Душу обнажал, и бил набатом его голос, на битву с кем-то призывал. И звал наш мир его – Высоцкий, Актер от Бога, музыкант. Ведь был полёт Души высоким, как и не долгим жизни срок.

Он пел, как будто извиняясь, что не сумел, жаль, изменить всуе жестокие те нравы, что до могилы довели всех тех, кто родом был из Прави, кто в мир пришел и против правил пошел на жизненном пути.

Их имена здесь всякий знает: то лирик наш - Сергей Есенин, Актер от Бога – Олег Даль, иже с ним – Андрей Миронов, Шукшин – о нём особый нужен сказ, да тот, что вёл Белов Василий, друг его и вологодский мой земляк. А Память снова шепчет имя - Виктор Цой, его «Кино», и снова, снова – имя, имя – О! Бесконечно их число!

А что же Истина? Она всегда в окошко к нам стучалась, иль в дверь тихонечко скреблась, за неуёмность извиняясь. А мы? Искали, да не там, не в те поверив идеалы, и находили только хлам, металла ржавого отвалы. Нас уводил прочь звон монет и блеск роскошной жизни светской, а ведь прошло уж столько лет беспутной жизни человечной. Как будто не было Начала и бренной жизни всей конца – всё повторяется сначала – из века в век! Так без конца!

Осталось только лишь добавить здесь в заключенье Вам друзья, что Бог, Всевышний не оставил нас в познании себя!

В том подтвержденье веер строчек, что о Природе Вам скажу, любовь к которой, верь, читатель, пуще ока берегу.

Она, как матушка моя, всегда любила, берегла: белоснежною ль зимой, враз зеленеющей весной, в объятьях летнего тепла, в час урожая торжества и милой осени порой. Ну, в общем, друг, любой порой.

Но в тот лишь миг, само собой, когда в общенье с нею был: когда босой ступал ногой по свежескошенной траве, шагая нивой налегке; когда ненастьем, в сапогах, разбитой хоженной тропой; когда же, в валенках, зимой, тóрил путь свой целиной.

В общем, понял? Лишь тогда, когда, покинув города, в Природы лоно я вступал, час наслажденья наступал: чуток трудиться на земле на даче, в поле ли, в лесу; быть, может просто отдыхать, купаться, бегать и играть; иль быть спортсменом на лыжне; иль грибником в грибной поре; иль просто ягод делать сбор, кто больше соберёт на спор, малины алой ли в ведре, иль землянички в туеске; черники в миг набрать бидон, а там брусники, сделав сбор, набрать огромное ведро. Иль на болото забрести – фурор в душе произвести. Ты только глянь – кругом красно, там клюквы тьма, полным-полно, а если б раньше чуть забрёл, то верь, морошки сделал б сбор. Ах, золотистая она, сладка морошка, хороша.

Ох! Как великой же была, весома, толика Тепла, что от Природы получал незримо в чувствах для себя, но что же, друг мой, сам ей дал? Иль просто молча обобрал, как с липки, нежную кору, подумав, - «После залечу».

5-я глава. ПУТЬ К БОГУ

5-я глава.

ПУТЬ К БОГУ

Вот так, оставив на «потом»мирские бренные ль дела и к Богу также Путь искал, ублажая лишь себя всё ради спеси, живота. Порхая, мчался на пролом и часто был один облом, и у разбитого одра хрипел, хватаясь за Судьбу. Как жизнью загнанный рысак, всё спотыкаясь на ходу, прибрёл к бесславному концу, где ждала столько лет Душа - в печали вечной, не казня.

Ведь с детских лет в туе вели все представления мои – о Боге, Истине, Добре и человеческой судьбе. Тех представлений ложных рой мне мир с рождения давал, всегда без спросу насаждал. Ломал он Логики весь план, вкрапляя ложь, и лез обман в мундире честности благой, да так, что праведным стал рой тех представлений о Себе, о Боге, Истине, Добре!

Вернее – нет! Не так сказал, - коль видел в жизни Правды две. Одна нам обществом давалась, мозольно, явно на показ. Другая ж – в недрах масс скрывалась и береглась, как Отче наш. Слагалась трудно, по крупинкам, скрывалась в тень от злобных глаз, из уст в уста передавалась, и грела в тяжкие года. Порой бывала неуклюжей, порой же просто не простой, но сохраняла людям нужный, для душ потерянных, постой: где в кельях скрытых от согляда за монастырскою стеной, а где в скитах, в землянках врытых, что б каждый мог с самим собой и с Богом молча ль повести свой диалог тот не простой, к Истокам Истины прийти чрез Покаяние, в Любви.

Не каждый мог на то решиться. Не каждый мог к себе прийти, от мира в Вере отрешиться, переступив рубеж черты, наш светский бренный мир покинуть - тропинку к Боженьке найти, всё во плоти навек отринуть, лишь сохранив черты в груди, в душе израненной, больной, и помнить! Там – в тиши святой!

Помнить! Думать! И страдать, отдав себя в полон молитвам. Тропинку к Боженьке искать, всё посвятивши светлым битвам, и ощущая благодать чрез пламя простенькой лампадки, с надеждой впитывая взгляд с святых икон в златом окладе.

И падать ниц, к земле, в колени, святым знаменьем осенясь, отбить с усердием поклоны тому, кого не видел отродясь. Лишь иногда, сквозь бред экстаза, увидеть дивные черты и слышать голос Чудо-Сказа с непостижимой высоты.

О, кто же это, Боже Правый? Кто там глаголет з глубины? Иль мнится мне чудной лукавый средь монастырской тишины? И всё неистовей поклоны, всё жарче сыплются слова молитвы, часто не любимой и не понятной иногда. То чувство Вам не передать и словом в сказе не обмолвить, а Он всё требует отдать, сверкая жаром ярких молний в других Пространствах-Временах, Сознанью тела недоступных, и мы спешим, на всех парах, момент ловить, а то упустим. Ведь Он неистов и ревнив в своих небесных ипостасях, и если ты, мой друг, ленив, лежа на жизненных полатях, не жди видений от Него и чудных праведных подсказок, считай – тебе не повезло и будь, как прежде, на полатях.

Но мнится мне, – то есть не Бог, а Рок слепой и неуклюжий. Порой – коварный полубог и в наставлениях – досужий. Неистов в буквенных догматах, ревнив в пристрастиях своих, и видит нас в своих солдатах, в рабах безропотных своих. Он«шепчет» мне порой набатом, иль в равнодушии молчит, отдав приказ своим солдатам – свечою, в пламени, горит.

Коль даже там - в тиши заветной, в уединении благом, сей мир, в презрении, старался повергнуть Истину собой – иное в мысли донести, сподволь в сторонку увести. А мы же в радости благой творили в мыслях мир иной, надеясь, что свои грехи чрез покаяние смогли б пред Богом Истым замолить, его прощенье заслужить.

О! Как же глупы мы порой, стремясь уйти на тот покой, ловушки ада обойти, к Вратам пресветлым всё ж прийти, чрез мир грехов в него войти.

А начиналось очень просто. Злой силы тёмной кунаки пролезли хитростью и лестью в ряды служителей Души. Сначала кучка сатанистов решила мир собой подмять, ученье Прави изменивши, из душ людских портянки ткать. Быть выше всех она решила, в дар знаний предков получив, вкусивши Власть, пути решила людских деяний изменить. От культа Солнца отказалась, вершить удобней в темноте и посему Луна казалась удобной дщерью темноте. Настал черёд ночным вампирам и истым жертвам на крови. Они ведь души наши пили, творя всю мерзость в темноте.

То было ночью – спал ведь люд, отдавши дань дневным заботам – они же лезли нам во сне, являя поле чуждым чувствам. Шептали голосом любимой, манили в рай посредством пущ и в диком хохоте водили там хоровод из падших душ.

Вставали люди ранним утром – ох как болела голова и сердце бешено стучало от тех картинок и с утра томились в муках наши души, вся в мыслях чуждых голова и рвало в яви наши души – та часть туда, а та сюда.

Вот так сподволь дела творились на нашей Матушке-Земле, а люди Прави всё дивились –

«Откуда ж взяться темноте? Коль мы Богам не изменили, творивши Дело в торжестве, Природу-Мать всегда любили, живя с соседями в Добре.»

Они смеялись над гостями из дальних мест и чуждых стран, их представленьям удивлялись, хоть часть из них – и стыд и срам.

М…-да! Было время! – всё ведь знали предки в славной старине. Свято честь свою хранили и не веря болтовне. Потому так долго жили, Род хранили-берегли, Мать-Природу всяк хвалили, живность в весях стерегли. Не ленились – век учились, с юных чад беря пример - потому, что те родились в чистых чувствах – верь, не верь. Старый люд всегда в почёте в окружении Семьи, да и как не быть в почёте, коль те Время стерегли. Знали в тонкостях всё Дело, были с Богом напрямик, каждый миг с ним говорили – был в улыбке Солнца лик.

Удивлялись Диву гости иноземной стороны, хитрой лестью всё ж стелились, оставляя след свиньи. Так и сяк они старались вбить хоть клинышек в Семью и при этом обнажали предков миру суть свою.

А народ же наш смеялся, рыло то свиное гнал, на слова не обижался, Мысли злые отражал. Отражал их чувством добрым, лаской, что в лучах Любви, если надо – то сражался, жизни вражьи пощадив. Если всё ж случалось горе – в мир иной вдруг уходил – прах развеяв по просторам, к Богу в веси уходил. Уходил с улыбкой доброй, с чувством нежности, любви – так как знал - вернётся вскоре, вон уж правнук на пути.

И тут утихли сатанисты, набивши шишек в том пути, - по иному здесь решили сеть премерзкую плести. Во первых - сменили знамя, Богов иных нам сотворив, стали бить в основы Прави, из чувств людских верёвки вить. Сподволь ученье исказили Будды, Аллаха ли, Христа, чуток молитвы изменили, направив Мысли не туда. Всё это делалось не споро, в теченье долгих-долгих лет, да так, что б больше было споров - терялся Истинный Завет, какой то силе злой в угоду, что Мыслью делала погоду, собою Бога подменив.

Давным-давно уж потеряли, за тьму исчезнувших веков с Творцом духовные все связи и лишь «Аминь!» был тем мостом, что с Богом нас тогда связал, оставив шаткий сей причал для исстрадавшейся души. И от него чуть не ушли в чертоги огненной гиены, когда пришли большевики на смену царствующим снобам – полмира враз ведь увели в лихие веси атеизма. Да так устроить всё смогли, что даже Космоса Посланцев легко в круг пальца обвели, в Свободу верой завлекли и светлой далью коммунизма.

Наш мир отвёрг Христа Заветы. Стал в славе истый атеизм и все, как партии солдаты, на митинг красный собрались. Решили – «Нет! - Христа заветам, религий блажь – сплошной дурман!». Обуял всех, кто был при этом, опасней прежнего дурман!

Швыряли в спешке, с злобным смехом, святую тяжесть чугуна, взрывали церкви – словно эхом изгалялась тьмы душа. Срывались с гоготом иконы в святых отмоленных местах, менялись ценности, при этом всё опошлялось без суда чрез хор тупых рабов и пьяниц, что взяли власть над всей толпой.

Пришла старуха Смерть с косой в святую землю древней Прави - рыдала Мать-Страна слезой над полем глупой смертной брани, в себя тела людей приняв – теряя души убиённых. Ох! Веселился вертопрах в своих делишках окрылённый.

Как жаль! – Тогда не пробил час сим испытаньям окончанью и молча сверху Бог взирал, подвергнув нас ещё страданьям в жестокой сече на войне!

О! Если б только на войне! Пришла пора иной беде – исчезнуть в яви той семье, что крепью Родины была – жила, трудилась как могла в нелёгкой жизни на земле, но дело делая в Добре. Ведь то была крестьян семья – от бедняка до кулака!

Как знать! А не последний ли оплот, стоявший насмерть, порушила, зелёным зельем в раз добила, связала души наркотой и кровью братьев? Нет!!! Постой! Умерь вражина лихую поступь же свою! Уж коль навязала нам войну не только в этом, в Белом Свете – так жди ж погибель здесь свою. А почему? Я всем скажу – ни Слова Правды не тая, словами павших говоря!

Их Души долго пробивались сквозь лжи вонючей пелену. Одни навечно там сгорали, другие ж вышли и в Свету, у Врат Пресветлых пребывая, узрели всё ж свою вину, и ужаснулись, познав беду не только здесь, в проклятом мире, но и там – в ином миру!

Читатель! Друг! Молю! Постой! Хоть на мгновение замри и слушай! Слушай мир своей души – он полон звуков – их пойми. Ведь это души говорят твоих былых здесь воплощений. Они сказать тебе хотят о жизнях прожитых – мгновений миг остановить в момент принятия решений, и осознать в них каждый шаг, увидеть явь своих решений – как будто шанс иной нам дать – что б Свету быть в момент творений!

Горит свеча в ночной тиши и в свете Лик святой иконы – я ж молча сел – у тишины на то спросивши разрешенья – перекрестившись, у души просил забыть обид мгновений, здесь с Богом молча ль повести свой диалог столь откровенный.

Быть может так, впервые в жизни, обращался я к Нему, коль настал момент свершений. Вот Слова мои к Нему:

«Создатель наш!

Отец всему!

Энергий всех, Материи Творец!

Дай силы мне такие, что б мог постичь творимое Тобой, увидеть Мир Любви и осознать его все претворяющей Мечтой и воплотить в реалии живой!

Открой ларец тех знаний, что б помогли в Любви лучах Мечту мою осуществить и Миру Чудо дивное явить, где силам зла и рядом не бывать и Чувствам нашим боле не страдать!

А прежде, Отец мой, вспомнить разреши всё то, что ранее творилось, когда в Истоках Край наш был и позже, когда сознательно застыл, уснул Эгрегор на века. Скажи ему –

«Вставать пора!» Чистым Чувством Край наш осветить! Любви потоки в родниках пустить! Очистить Край наш, не спеша, но поспешая, от мыслей злых, сжигая их Любви Лучом и Мыслями Добра!

И потому, Отец мой, так желаю я, что сердце рвётся из груди и тянется к тебе Душа моя сказать, что счастлив я – ведь, наконец, познал Тебя, а вместе с тем всего себя!

И пламенем сгорела нечисть, что вокруг меня и осветила Светом Истины всё то, что вкруг меня!

Всё остальное, как и это, ведано Тобой и определены Пути.

Но всё ж позволь – ну хоть чуток, мне самому створить творимое Тобой.

Какое ж Счастье – вместе быть, Мечту свою с Тобой творить!

Аминь!»

Горит свеча. Светлеет Лик, что краской писан на иконе. Долог ночи этой миг – душа там реет на просторе. Иной ей видится там мир, иное – в Прави – откровенье и явью стал ведь чудный мир, куда светлее и добрее, чем тот в котором мы живём, страдая, бедствуя порою. И не окончен диалог, уж слишком долог путь был к Богу!

Глава 6 ДИАЛОГ С БОГОМ

6-я глава.

ДИАЛОГ С БОГОМ

18 октября 2002 г.

«Ночной диалог с Богом»

Где-то Мысли отчаянно бродят,

Пробиваясь ко Свету во тьме,

Как и Души к Всевышнему ходят

В свете дня или ночью – во сне.

Они ищут дорогу в страданьях,

Пробираясь сквозь бредни идей,

Очищаясь слезою в стенаньях –

Становясь всё прозрачней, светлей.

В них рождается Вера с Надеждой

И как явь – осознанье вещей,

То, что Бог нам открыт и с надеждой

Дарит нам осознанье Идей.

Осознанье его Мирозданья

И того, что мы «Есмъ» суть Его,

Не лишая путей созиданья,

Дарит нам ощущенье всего.

Дарит нам безграничную Радость

И живые потоки Любви,

И хоть мы его вечная слабость,

Но и вечная Гордость в Любви!

Да! Долог путь к тебе Всевышний сквозь мрака серость-пелену, что даже Слов Святой Молитвы понять порою не могу. Ведь не умею же креститься, поклон земной тебе отбить, не потому что разленился, а потому что свет не мил.

Ведь Боже! – чувствую подспудно, как в нём сидит, жирея, ложь, как в Благость подлая рядится, да так, что сразу не поймёшь. Не вникнешь – где Святая Правда, а где же кривды чернота, а люди верят же - не зная, куда ведёт она дуря!

Разбит наш мир на половинки, а те ещё, ещё, ещё. И ищут по миру кровинки родную Мать, Любовь, Тепло. Тепло родного крова, Рода и Счастье люда на Земле. Пройдя порою близь порога – не слышат Вечный Зов - в себе.

Вот так и я, растерянно блуждая, во тьме грехов тропиночку ищу. Прости Родной, что не к тебе я устремляюсь, а к сердцу Матери тропиночку ищу.

О! Как же ёмко это Слово – МАМА, почти такое же по сути как – ОТЕЦ, но всё ж прости родной, не обижаясь, пока родней оно по смыслу мне.

Ты там, Отец – в неведомых чертогах, а здесь Она – в планете Весь её! И не суди, Родной, меня так строго - коль я натурой вышел весь в неё.

Она ж волнуется волною океанов, ласкает нежно набегающей волной, бранит, слегка ль, ворчанием вулканов, когда не слышим дивный глас Её. Она прекрасна искристым льдом и снегом, морозом ль стужей долгою зимой, дыханьем чистым зеленых океанов, то бишь – лесною изумрудной стороной. Она прекрасна чистою водою озерных гладей, внутренних морей, она прекрасна чистою слезою, что в родниках пульсирует струёй. А как весною удивительно прекрасна - в движенье жизни, в цветении лугов, что мнится мне, Отец, - Жизнь моя прекрасна, коль той весною я увидел Свет.

Она вся в запахах травы, смолы янтарной и в птичьем гомоне – в нём слышу Её смех. Кружится в вальсе шального ль ветра-братца, в теченье речки, что скрылась вдалеке. Она красавицей пред нами летом встала, в тумане тихом, парном как молоко, когда шагал вдоль брега утром ранним иль поздним вечером, на рыбалку, налегке. А там за речкой, цветастое раздолье, жнивьё в полях и тихий свист кнута, там топот слышен и зов любовный - ржанье влюблённого в кобылку воронка.

Она в златом колосьев переливе, зазывном кличе курлыки-журавля, летит над нивой осенним птичьим клином куда-то в даль, где тёплые края. Она в осеннем чудном листопаде, всей гаммой красок в осени горя, в движенье вечном, с Истоков, Древа Жизни, с Тобой как Дщерь общаясь и Творя.

Её Отец мой, Ты на Благо породил, создав оазис в Космоса просторах. Ну почему, Родной, Её забыл, оставив данью, залогом в неких спорах. Зачем позволил Сущностям иным копаться мысленно в своих родных просторах, а ль всё ж решил, что будешь не судим, уйдя в сторонку, оставив место спорам. Так как же быть Ей, Отец мой, подскажи? Как биться в Прави с неведомою тенью. Иль всё ж, ошибку где-то совершил, Творенье Мира в спешке ль сотворяя? Иль я когда-то всё же согрешил, Твоё напутствие в сей жизни претворяя?! И взял забыл! Как будто не причем, тот грех свой в Памяти тихонечко стирая? Иль всё же мне в том кто-то пособил – моих Родителей без спросу удаляя!?

Горит свеча! Вдруг замигало пламя! Взметнулось в высь, рванулось в вышину, и тут же - в низ, совсем, гляжу, опало – невольно сотворяя темноту.

Но нет! Взметнулась в высь отчаянно искра, тончайшей нитью в яви возгораясь, и замигала, как будто говоря – мой вывод в диалоге подтверждая.

Прости Отец за грех, что был в веках, за давнее забытое сомненье, за то, что пал – в душе себя поправ, за то, что сдался в прошедшем воплощенье.

Прости и Мать за горесть и печаль, за боль Твою в Природопокоренье, прости за долгую – в веках – сургучь-печать, что наложил запретом на Жизнесотворенье.

Прости же Род моих далёких Предков – за то, что сам забыл былую нашу связь, что разрешил порушить нить Твоих Заветов, порой вкрапляя чуждую нам блаж. Прости за то, что не узрел в ней хитрость земных жрецов и Сущностей иных, что сдался, молча ль, им тогда на милость, допуская в душу животный, дикий страх. Прости за то, что возлюбил в нём гордость и мнение, что лучше всех других, прости за то, что не верил Сердцу, когда сбивался с исконного пути.

Простите все, в том Будущем, Потомки – за то, что шел так долго в темноте – чуть не завёл невольно Вас в потёмки, копаясь нудно в жизненном дерьме. Одно сказать могу Вам здесь я твёрдо – пришел конец беспутному пути и новый Мир творю для Вас Потомки концом пера в этой вот строке.

Горит ещё свеча, уж не мигает пламя! Пульсирует, волнуясь, в тишине, а Лик же, гляньте, радостно сияет, улыбаясь по доброму здесь мне!

Забилось сердце в радости сильней, и Мысль в Творенье стала чётче, аж засверкало радугой огней, там за окном, Знаменье Поднебесной!

Отложил тут в сторону уставшее перо, забыв на время сей листок тетрадный ль, я вышел, в зиму, на мир наш посмотреть и звёздным небом в ночи полюбоваться.

А там в полнеба, окинуло огнём полярного, что с севера, сияньем – в снегах декабрьских отразилося оно и в отбликах снежинок воссиявши. Раскинул руки, мир ночи обняв, вздохнул в блаженстве аромат морозный – ну как же тут, Друзья, бездушным стать, всему чужим, безлико отморозным.

А всполохи на небе всё сильней, играют звёзды в них в неведомые прятки, и Чувства в сердце стали всё полней и на душе - как бы всё в порядке. И зашептал Всевышнему Слова молитвы скромной, но в духе откровенной, что подтвердила скупо та слеза, что по щеке моей текла, чуть обжигая:

О! Бог мой!

Я твоё дитя!

Я Сын твой! И я живой во плоти!

К тебе, Отец мой, трепетно Душа

стремится, что б вновь родиться.

Родиться, чтобы умереть, Истину в Любви постигнув.

Родиться, чтобы вновь затем из тлена бытия мне возродиться.

Родиться чуточку другим,

но в теле прежнем, как и в прежнем месте,

в краю, что Родиной родне извечно был, и ласковым в Любви безбрежной.

Что б мог припасть, Отец мой,

я к твоей груди, что дана обличью Матери-Природы

и чудный запах землицы ощутить,

водою родниковой, как молоком, испиться.

Летать в восторге

от запахов лугов, лесов сосновых в окруженье елей,

среди холмов, где неугомонный хор

малиновок и соловья в берёзовой той роще.

Где Образ Твой я вижу в облаках и отраженье в бирюзовой речке,

Где ветерком со мной Ты говорил и шелестом травы на косогоре.

О! Бог мой!

Как я благодарю, за то, что Дух ты мой лелеял.

За вечный миг познанья я благодарю, за то, что быть собой, пусть чуточку, позволил.

Позволил мне себя чуть изменить, быть ближе, быть в Любви безбрежной

и через то мне Чудо сотворить движеньем мысли в Образах позволил.

О! Бог! Отец мой!

Тебя благодарю

за Благо Истины, что во всей Вселенной не где-то скрыта, а здесь вот наяву, в словах и в чувствах собственных раскрыта!



Замолк, утих в ночной тиши и даже всполохи куда-то вдаль ушли, что б не мешать, наверное, душе общаться с Богом в звенящей тишине. Коль всё же суждено мне и далее ступать пятою грешной по земле. Ведь только в этой звенящей тишине, при свете звёзд иль солнечных лучей, могу набраться сил душевных для Творенья – Всевышнего во всём благодаря и диалог сыновний, на время, завершая.

Вернулся я в зовущее тепло, к свече, что радостно горит не угасая и Лик, что в святости сияет, освещает. Вернулся, а в голове Слова пробились в яви, концом пера строкою отражаясь в теснинах тетрадного ль листка - к Всевышнему, к Творцу вновь обращаясь:

Отец мой!!!

Я, Твоё любящее Дитя, почитаю нисходящую каждую Мысль Великую и Животворящую Твою!

Преклоняюсь перед неиссякаемой Верой и Любовью Твоей ко мне – во многом неразумному ещё и грешному Сыну Твоему!

Истинно велико Боже Царство Твоё и чисто в Истоках оно, и Ласково в Любви Твоей, и Претворяще!

Благодарю Тебя, Боже -

за Истину – Тобой дарованную,

за Знания – Тобой ниспосланные,

за Доброту Твою и Любовь безмерную – меня согревающие!

Боже!

Истинно прошу – Любовь, и понимание ближних ниспошли!

Боже!

Истинно прошу, – Мудрость и Терпение даруй!

Боже!

Истинно прошу – Здоровье, Достаток и Удачу в делах моих яви, что б мог Чудо Сотворения претворить и Мысли Добрые в Любви Вселенской к людям, к Земле, к Сущему всему явить и в книгах, что написать желаю, Мыслью все творящей изложить, и Любить!!!

Аминь!



Пусть чуточку корявы здесь Слова, что Богу от сердца говорил, с ним напрямик в тиши ночной иль в свете дня ведя свой диалог. Пусть в чём-то и не ровен слог, и рифма порою ускользает, но то для тех кому превыше правила, в которых места нет Свободе душе излиянья, где догма царствует торжественно и чинно, религий блажь в сей жизни утверждая.

Пусть не такой, как все – наивный чуть в несбыточных ль Мечтах, летаю пусть порою в облаках, но я такой, как есть и твёрд в своих решеньях. И пусть ошибок рой преследует порой и не даёт удачи череду – набить живот, мешочную мошну иль просто денег немного принести в свою семью – я всё же верю в счастливую Звезду, творя в Мечте ту светлую Зарю, что ждём мы все наперекор всему!

Глава 7 АНАСТАСИИ МОИ МЫСЛИ И СЛОВА

7-я глава

АНАСТАСИИ МОИ МЫСЛИ И СЛОВА

Сказал я Слово Богу своему, Творцу всего, Всевышнему, Отцу в главе, что выше изложил и замолчал, в блаженстве пребывая. Вот только Мысли всё продолжали бег, в просторы Космоса свершая свой набег, со всем Пространством молча говоря, послав привет в сибирские края сестрёнке милой, что Настенькой зовём (когда ж наедине мы с нею пребываем), и сыну малому её, и дедушке, премилому жрецу, а по мне же просто ведуну, коих единицы ведь остались. Отдельно – выбору её – Владимиру Мегре. Нелёгкой ведь ему досталась доля – быть в мире этом на виду, где всё летит, бежит куда-то в темноту, стараясь побольней ужалить на лету, ссылаясь на всезнанья суету.

Но находит читателя его строка и Слово роняет семя Истины иной на ниве благодатной конференций читательских его, что по России который год уже идут. Москва, Орёл и Геленджик, и стольный град Петров – и это ведь не все места, где героиню книжек всех своих он перед нами открывал, Любви Пространство её Словами и Мыслями её в сей яви сотворял, в чём Всевышний зримо ль помогал.

И пусть, пока, мне не дано в сей яви поклоном низким его отблагодарить и руку по мужски, от сердца, искренне, пожать – я знаю – встретимся мы все, придёт пора, на полянке чистой в кедровой пади, в окружении Священной Рощи, что азбукой является для нас, и молча, лишь Мыслями одними чуть соприкасаясь, диалог незримый поведём, блаженством, нирваной наслаждаясь. Не где-то там – в неведомом краю. А здесь, на Матушке Земле, в объятиях Природы умываясь Чувствами Любви земной и неземной, что бьют из Родника, тобою в яви Анастасия сотворённом.

А пока – да сбудется Мечта и исчезнет Рока тень над милою планетой, а я ж помогу чуток движеньем Мысли и Чувствами Добра, что грудь мою переполняют. Пусть подтвержденьем станет здесь строка стихов моих, что малой Родине – Вологде родной я посвятил:

20 октября 2002 г.

«Милая моя Вологда!»

Милая моя Вологда,

Строгих церквей красота,

Место ли древнего волока,

Чудных краёв простота.

Здравствуй родимая Матушка,

Здравствуй Родная Земля,

Здравствуй берёзонька – лапушка,

Здравствуй же липа моя!

Здравствуйте добрые люди,

Низкий поклон от меня,

Шлю я Вам мысленно струги,

Полные чувств и добра.

Шлю Вам я доброе Слово,

Чувство Любви от себя,

Что бы вернуться мне снова

В чудные наши края.

Знаю, Вы встретите просто,

С радостью дружбу даря,

Пускай же сейчас нам не просто,

Но верьте – видна уж заря.

Зоренька в счастии жизни,

С радостной трелью дрозда,

Новых открытий о Жизни,

Которой не видно конца.

Не спехом мы всё восстановим –

Родимые нивы-поля,

Эрозию почв остановим

И песню вернём на поля.

Живую, и в звонких напевах,

В ней слышится шепот ручья

И трели малиновки в елях,

И гордая песнь глухаря.

Мы вспомним те древние руны,

Что веды, ведруссы ввели.

Отринутся напрочь все беды –

Ведь с песней идут косари.

Мы ладом построим жилища,

Волшебное Слово сказав,

Вернёмся к забавам-игрищам,

Словами Мечту обсказав.

Мы заново Мир обустроим,

Детишек чудесных творя,

Иное Пространство устроим,

С Творцом напрямик говоря.

И лики людей просветлеют,

Счастливыми станут глаза,

Силы же тьмы побелеют

От жарких потоков Добра.

О милая матушка – Вологда,

Родная моя старина,

Ты место извечного волока,

Истоков родных сторона!

Вот так я с нею говорил в стихах своих, - ты слышишь меня, Анастасия? Говоря с тобою – с людьми я говорил, искал по жизни то, иное, что близко сердцу моему, и место, где Роду встать, где Веру обрету в счастливую Звезду. Потому, наверное, вели пути меня в сей жизни ветхой – туда, где зачат был раннею осеннею порою иль на закате лета и золотая нива была свидетелем того, пусть тайным. Туда, где ранней майскою порой родился, счастливым ль криком оглашая деревни милой тишину, и Солнца Лик весенний свидетелем тому почтенным был, - к сему давая слово соловью иль всё ж тому неугомонному скворцу, что б песню пели в ночь иль по утру. А может Сам, своим лучом, теплом своим блаженным усыпляя, пел песню колыбельную свою.

Искал я Родину свою во сне ль, иль просто наяву, а она же рядышком была (пусть не совсем), ждала, надеялась любя, что всё ж вернусь в её края – пусть на закате жизни-дня. Когда ж позвала меня Судьба в родные милые края на конференцию региональную свою, что научно-практической была и «Родовое поместье – Будущее России» звалась, то полетел стремглав в Череповец, что б к сроку быть 19 октября 2002 года. Летел, что б там познать, а ждёт ли в яви сей Она, и есть ли в ней мои Друзья, что б быть в творении своём, в Мечтах своих не одному?

Стучали в стыках мне колёса, качался, плыл в Мечту вагон и стих в ночи во мне рождался – в нём –

«Здравствуй!»,

милой говорил:

18 октября 2002 г.

«Здравствуй Родина моя!»

Устал я быть Иваном без родства,

Перекатной голью через поле Жизни,

Без пониманья в Духе себя как божества,

Не быть Свободным в оголтелой жизни.

Довольно люди слушать воз вранья

И зрить подмену истинных Заветов;

Скажу здесь твёрдо «Стоп» я для себя,

Не внимая боле «дружеских» ль советов.

И потому же – «Здравствуй Родина моя!

Та самая, где я рождён с рассветом,

Прими ж обратно с любовью, не браня,

Зарёй вечерней, иль утренним рассветом.

Позволь пройтись босым и не таясь

Припасть в рыданьях к твоей сырой землице

И сделать то, что не делал отродясь –

Шепнуть – «Люблю!» родименькой землице.

Да нет! Вскричать, вздохнув свободно грудью,

Отставив в сторону извечную ль печаль,

Душой воспрянув, пойти по первопутью

Сквозь сень лесов, ведя с собою рать.

И встать навечно в сторонке Вологодской,

Родного Края корни отыскав,

Уйдя в Природу от этой жизни скотской,

Совсем другим под сенью Бога стать!

В волнении великом пребывала в этот миг Душа, - звенела звонко струною серебристой и Словом стих бесхитростный творя, - с родной сторонкой в яви ль говорила.

И вот я там - уже в Череповце – с душевным трепетом на сцену поднимаюсь, творить по теме некий свой доклад, как будто в учрежденье нанимаюсь. В нём Мысли все чужие, не мои, написаны пускай чуток и в тему, но буквы в нём бесчувственно немы и ими не раскрыть, увы, проблему. Я глянул в зал и ахнула Душа – там ж море дивное чудесных чистых глаз, что смотрят ласково, с Любовью на меня, просветляя взглядом всякий раз. И дрогнула, очистилась она – ушли в туе служебные все фразы - заговорила, милая, строкой того стиха, что выше Вам читатель изложил.

Я - «Здравствуй» - Родине сказал и людям в пояс с уваженьем поклонился, и рассказал всего лишь в нескольких словах – кто ж я такой, зачем сюда явился. Мечту свою чуток им приоткрыл и место, что предложено нам было в окрестностях Кипелова назвал, в ватагу нашу, из питерских, позвал, что б чуду новому в краю том сотвориться.

Казалось кратким было выступленье. Всего лишь несколько минут, но, Настенька, каких! Душа там пела песню вдохновенно и помогала в этом в яви ты! Анастасия! Твоим Словам, Мечте, пропетой в книгах Владимира Мегре, так вняли люди, что Жизнь увидели иной – красивой, чистой и живой. Не той, что в этом мире, а чуточку иной и загорелось Сердце их Мечтою Сотворенья, а вместе с ними и моё так ярко запылало, что мнится факелом негаснущим оно.

Прервал, увы, ведущий, диалог, что вёл я, свои Мысли излагая. Повис там недосказанным мной слог и сердце чуть тревожно защемило, что не смог, пусть кратко, изложить, вместиться в жесткие регламентные рамки.

И скомкавшись, прервалась Мысли серебряная нить – я замолчал, пред всеми извиняясь. А люди хлопали, меня благодаря, по доброму той речи отзываясь. И видел я, как лица земляков, улыбки доброй боле не тая, светлели, глядя на меня. Тут отпустило сердце – боль в туе ушла, оно уж больше ею не страдало, ведь как бальзамом стало для него пространство зала, омытое Любовью. Любовью человеческой, простой, такой забытой в лихолетье века, очищенной в страданиях Судьбинушки людской и горькою слезой же в них омытой.

Спустился в зал со сцены потрясённый – ведь понял, как много в нём друзей и сел на место, внимая дале, окрылённый, глас народа - он боле не немой.

Он говорил и пел - Анастасия, тобою вдохновлённый, открытый тайным ль ключиком твоим. И от сердец открытых отраженный, он нёс тебе, в Сибирь, свою Любовь и Чувство Благодарности за то, что Слово каждому, что в зале был, нашла и Истину понять, родная, помогла.

Помогла не только Радость в сердце ощутить, но и в Мечтах иное сотворить, и Словом в яви изложить, а где и Делом подкрепить, пусть маленьким пока.

На ниве, дачи уголка, по иному посадить семя-дольку огурца иль помидоров рать кустов рассады в зелени чудной, иль рожь от сердца разбросать, наказ слюною передать, теплом руки всё обсказать.

А кто иначе поступил, там малый кедрик посадил, что вырос долгою зимой под сенью дома да в горшке, да в приудобренной земле, что в уголке том взял собрал, и чистой влаги вволю дал, что б пророс быстрей орех, да не один, случись огрех.

Во всех Мечтах, Словах, Делах есть вывод, Настенька, один – добрее стал ведь Человек, в Любви стал жить он со средой, с Природой, Матушкой Землей. Зверей и птиц вдруг стал щадить, семью беречь, себя любить, а где и к Богу путь нашел, как будто в Рай к нему зашел, не на минутку, навсегда и в том порука – облака, что стали, глянь-ка, вдруг светлей, как Мысли наши – побыстрей.

Глава 8 ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ С РОДИНОЙ

8-я глава.

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ С РОДИНОЙ

Бежала Мысль вдогон Мечте, свиданьем с Мати наслаждаясь, ведя к неведомой черте и гаммой Чувств всех откликаясь, коль вновь веду я свой рассказ о малой Родине моей, о встречах, вставших чередой, с людьми с судьбою непростой и новой, чистою Мечтой; и о Надежде, что дарили те встречи, краткие порой, пускай порой вокруг водили, что б не познал в душе покой.

Уж сколько лет прошло с тех пор, как волю дал я той Мечте, что с детства душу бередила, ночами длинными ли снилась, иль сказкой бабушки звала, шепча в ночи – "Пора! Пора!". Как Тошня, реченька ли, вилась, так Мысль в теснинах Тьмы ли билась, с трудом прорвавши догмы мира, - не потому ль запела Лира, пусть в неумелых, тех, стихах, когда позвал Отца ли прах, иль Мамы милой нежный зов сорвал с души, с очей, покров.

Родился первый, тот, проект, что Широгорью посвятил *.

В нём детства лился ладный свет и Память цифрою-строкой легла, связав всё воедино, родив тот радужный настрой, что звал скорей, скорее в бой, на битву некую свою за Отчий Кров, и за Мечту. В том помогали мне Друзья, мужи учёные, и я, у них учился, не шутя. Средь них - Валерий Бизюков, что был в учительстве суров, и Саша Провинов, партнёр, являл собой идей ли сбор, - то проявилось в "Яросвете", что фондом создан был в сём свете, в постсоветских временах, когда вся жизнь свалилась в прах, коль рубль, не сдуру ль, разом рухнул, а бакс зелёный пухнул, пухнул.

Была и "Дэка", "Петерлен" и иже с ними, глянь-ка, словно тень, предстал кадастром "Экоград", - таким Друзьям был, право, рад. Им, всем, же было ведь не лень свою судьбу со мной связать и в действах разных помогать, а может просто рядом встать, создав в Москве посольства рать, что б взять пробить финансов вал. Как жаль – не вышло, коль обвал опять нас вскоре подстерёг и даже блат не уберёг – в миг исчезли кореша, и не осталось не шиша от той ли благости дурной – коль разбежались по щелям, по личным, мелочным ль, делам…

А я проект свой всё ж повёз и вместе с ним надежд всех воз. Явился прямо ко двору, к Главе района самому. Им был тогда ведь Росляков, а замом первым Кабаков, что за село ли отвечал, в узде хозяйства все держал. Был встречен – честно Вам скажу и к удивленью своему, как видный гость, с мошной крутой, а я же был, увы, босой… (но это к слову здесь сказал, – вполне достойно ведь предстал).

В момент Глава тут сход собрал, всем подчинённым наказал – проект в деталях рассмотреть и недочеты все узреть, и не для срама, а к тому, что б быть проекту… потому - сельсоветы все привлёк, докукой некой ли облёк…

Но вновь вмешалась в жизнь Судьба иль рока тень легла тогда… был чуть наивен я в мечтах, а рок шептал – ты друг не прав, ведь не готов проект поднять, все связи мира увязать, направить деньги всех и вся, - пуста, увы, мошна твоя…..

Не понял я Судьбы урок, Творца Всего и Вся намёк, а Он прервал пустую блаж на годы долгие в суе, что б вновь обдумал в тишине, как дальше быть и жить в добре…

Томилась, плакала душа и сердце рвалось, молча ль, в даль… на землю Предков всех своих, - там ветер был суров и лих той перестроечной поры, - глянь затупились топоры, завязла в поле борона, и всё сильнее седина ложилась белою каймой селянам нашим на виски, зажав налогами в тиски.

И снилась снова сторона – летала в весях тех душа, где быстрым соколом лихим дневной порой пронзая высь, иль птицей чибисом паря, когда зовёт с собой заря…

Глава 9 ШКОЛА ЖИЗНИ

9-я глава.

ШКОЛА ЖИЗНИ

Прошли года. Урок познав, открыл я новое тогда – коль если так мала мошна, быть может в том мои друзья помогут узел разрубить, проблему вместе разрешить? Быть может всё-таки родня рядом встанет, и тогда, - расцветёт наш край родной… и я позвал их за собой… но прежде школу учредил для тех друзей, анастасийцев, кои стремились города быстрей покинуть навсегда, что б к Природе ближе быть и в Любви вселенской жить… В этой школе мы учились веси новые творить, что б жилью в приволье быть… чтобы враз росли сады, подарив любви плоды, - в них пчела сподволь б трудилась, в медосборный день жужжа, нас любовью окружа, и дарила нам прополис, словно тот здоровья полис, мёд носила б от души, опыляя все цветы, что нас радуют порой в заповедной ли тиши, где у речки камыши не с водой ли говорят, там русалки, внемля, зрят на наши дивные дела, ведь для них то - чудеса… чтобы школа там была, в ней училась б детвора по Щетининской методе, что бы крепкой стать породе… что б работа там была и доходом соблюла стабильность каждого двора… что б жильё такое было – в нём душе вольготно, мило; и экология всегда жизнь хранила, берегла…

А ещё мы в ней учились Дружбу верную ценить, души в ранах ли лечить, прогоняя прочь тот страх, что эго подлое ввело, везде крича: "Моё! Моё!".

И раскрывались в ширь сердца, и исчезала суета – улыбке радостной был ход, и Слову доброму почёт оказан с честью, коль зачёт сдавала жизни сей братва, о школе шла в народ молва.

Но вместе с тем и негативы, эга подлого мотивы выявлялись в ней, друзья, в том зависть лидером была, а за ней бахвальство следом своим всезнаньем люд мутило, раздор межличностный введя, от блага лихо уводя. И каждый видел свой удел, тепло родимого двора, как тот кулик своё болото, шумливо в школе сей хвалил, и довод веский приводил.

Но самым худшим Нечто слыло, оно неявным внешне было – халява накрепко в умах дурманом клейким прилепилась, как данность Бога в душах мнилась, иль тот подарок от Судьбы, от государевой казны – мол, на, бери в удел земли, да сколько хочешь забери, не то, что некий там гектар, мол всё бери в бесплатный дар…

Но был удар судьбы-злодейки, как некий сглаз, укор соседки… За всё платить сполна пристало, и на душе вдруг грустно стало… Опять мошна, глянь, так мала, что не купить ведь ни кола, - лишь только рук объединенье давало шанс – Мечте спасенье. Об этом в школе говорил, своим друзьям совет дарил… Они же слушали в пол-уха, как будто вдруг лишились слуха – все устремились в край Мечты, поверив слепо в миражи.

Всех сгоношила Орченкова – у нас, поверьте, будет школа в краю озер, на берегу, там дивный сад весной в цвету; нам землю так, без слов, дадут и лес, для стройки, отведут…

И устремилась с ней ватага, – туда, сюда, - слагалась сага о тех походах в глубь страны (тиши) – и тут, и там всё миражи.

Друзья изъездили полсвета, с надеждой, в поиске ответа: где Роду место отвести, поместье, рай ли вознести? И там, и там красиво было, вода о брег плескалась мило, шумел в ветрах прекрасный сад, в лугах, лесах ближайших лад… ну вроде всё для сердца мило, но много "но" в набат ли било и страхом вдруг заволокло – где ж деньги взять, куда ж добро, что в сундуках лежит, везти, как дом бы ладный вознести? А где работать там в глуши, ужели в поле от зари в грязи навозной ль ковыряться? Откуда ж там дорогам взяться? А где там справны мужики и для охраны казаки? И снова где, и как же быть? И сердце начало вдруг ныть – печаль/кручина дев ли взяла, тоскливой долей повязала…

Здесь должен ясность вам внести – ведь единицы, мужики, в ватаге данной, знайте, были, а те, что были, уж забыли как в руках держать топор, как новый выставить забор, как поле нивой засадить и жито справным уродить. Им научится надо вновь, что б на гора поднять ту новь. В ватаге той почти сплошь жёнки, у них же руки, глянь-ка, тонки, пускай и жилисты порой, ну как же стать им за сохой???

Глава 10 ВТОРОЕ СВИДАНИЕ С РОДИНОЙ

10-я глава.

ВТОРОЕ СВИДАНИЕ С РОДИНОЙ

Я молча, с грустью, наблюдал, и хоть совет порой давал, - всё ж уводили миражи, судьбы незримой виражи.

Меж тем костяк сложился в школе, - созвучным в мыслях был со мной, сподволь учился новой доле, совет внимая добрый мой. Им рассказал о Широгорье, раскрыл в деталях ту Мечту, что ныне стала в действах долей, - всё изложил начистоту. Я предложил самим увидеть краёв сих древних красоту, - и ширь полей, лесов дремучих; и рек, озёр ли глубину.

И пожелал актив поехать и всё узреть там наяву, властей поддержку в яви видеть, и земляков ли доброту. Что б всё по чести там обставить, что б им приём достойный был, - звонком Главе сюжет обставил, согласовав стезю свою. И то не трудно было сделать, ведь память прежняя жива, и Росляков, Глава района, был рад общенью, как всегда. Он пригласил, к себе, для встречи, но не в служебный кабинет, - в усадьбы сельской, скромной ль, веси, что в Широгорье ли была.

Окрестности Широгорья в дыму лесных пожаров летом 2002 года

А лето то суровым слыло. Природа в ярости была – пылало древо в мари дыма, горели древние леса. Уж реки вовсе пересохли и влага каплей лишь текла… пылились жаркие дороги и жухла в солнце вся трава… не видно было в небе птицы, и зверь рыскучий прочь бежал и даже хитрую лисицу прогорклый дым в норе достал. И скрылись дивные просторы – всю красоту тот смог накрыл, и тщетны были наши взоры – слезою едкой радость смыл от встречи с родиной родимой, - едва узнал знакомый тын.

Он лодьей плыл над брегом Тошни вершиной дальнего холма и нам взахлёб кричали чайки: "Эй! Вы, путники, - сюда!", и тут же ласточки носились, маня в объятья миража… разлук мгновенья уносились, и накатилась враз слеза – прохладой дивной остудила, как в детстве, ласково… река, когда мы в брод перебродили под тихий шепот ветерка…

А взор искал, искал в тревоге средь в дымке марева домов избы знакомый палисад и мамы милой синий ль плат… и был подъём на холм не долгий, и быстрый шаг тропинкой колкой, - по ней почти бежал, как в детстве, ступая шустро босиком, - обувка связана шнурком и бьёт о грудь, а ей вторит, в волненье, сердце – стучит набатом иль поёт, и слёзы радости ли льёт…

И вот пришли: глянь - покосилась чуток веранда у избы. О! Чу! - не как уж дверь открылась и на мостках, пред домом, –Ты!!! Нежданным ль гостем вдруг явился, и глянь-ка, милый, не один!

С анастасийцами из Питера у мамы в гостях летом 2002 года

И кот, Баюн ли, рядом льстился, - мурлыка песни нить всё вил. Над крышей дым слегка стелился, то печки дух, знакомым слыл...

В глазах вопросы, чуть тревога слегка накинула ли тень, - уж нет ли здесь беды, подлога – скрипит Кассандрой вечной дверь, открывши вход в тепло веранды…

А я ж шагнул в простор усадьбы, влетел стремглав ли по мосткам, в объятья милой Мамы, Мамы… дав волю радостным слезам…

О! Ты ж прости меня родная, что я вот так, не известив, ворвался вихрем в лоно рая, да к тому же не один. Со мной друзья, анастасийцы, пришли познать наш милый край – себя ли в нём, побыв, увидеть и родовой усадьбы рай. Прими, ж, Родная, ненадолго, позволь остаться на постой, ведь ждёт нас встреча, - завтра, рано ль, шагать тропою ходко в даль… туда, где встало Широгорье погостом дальним на холме, где Главы района есть поместье, - он обещал в нём встречу мне…

И был поставлен самовар, травы душистой сделан взвар… что б то к заварке ли прибавить, целебным духом чай приправить. Там были долги разговоры, вопросов рой и к ним ответы, и Мамы милой ли советы, поход на речку в вечеря - омыть усталость, и ко сну в сенях прохладных отойти – себя в миру ином найти… В нём дух лугов в захлёб вдыхать, лесов затихших благодать внимать блаженно в этом сне, шагая негой в тишине…

Взыграло утро благим светом, лучами солнца край согрет, а нам же в путь, судьбы дорогу, что б получить скорей ответ: а есть ли здесь для нас местечко, что б племя новое родить, что б Родом встать землёй навечно и жито хлебное родить…

И вновь поставлен самовар, и вновь травы душистой взвар уж доходил… до той поры мы к речке враз гурьбой сбежали, как будто чудо увидали – шептала, в плёсках вся, вода: омойте лица же друзья, испейте малый мой глоток, вас оживит с утра поток… и веселились пескари, щекоча нас в лучах зари, и только строгий окунёк порядок чудный тот берёг, - проплыл красавец стороной, ерша позвав ли за собой… а следом стайкою плотва, завидев шустрого ельца, помчалась шумно в перегон и на реке уж глянь-ка – гон, и даже тоненький тростник, ещё в росе его ли лик, погнался шумною волной под напором ветерка – ах как поёт моя душа… уж взвилась чайкой в небеса…

Недолги в утро были сборы и кратки, жаль всё ж, разговоры, - и вот земле родной поклон, и головы, седой уж, склон, и Мамы милой поцелуй, и пожеланье в след удачи, и лёгкий взмах руки ли вслед, и перекрёстное знаменье, и к Широгорью ль устремленье…

По дороге в Широгорье на встречу с Главой Вологодского района Росляковым В.П. через края детства.

И вилась змейкою тропа, а где дороги колея через поля, луга в забросе, мимо краешка лесов, тех самых, чудных, из наших снов… а сбоку речка, скрывшись, вилась, в теснинах брега, слышно ль, билась – к себе в прохладу ли звала, что каплю в утро нам дала…

А я же вёл друзьям свой сказ, о милой Родине рассказ, о деревнях, что мы прошли, и детства милого же дни раскрывались в том сподволь, и вновь в груди рождалась боль, и жизни всплыли миражи, судьбы нелёгкой виражи…

Погост Широгорье со стороны дороги от деревни Сарейка и малой родины автора деревни Силино

Но вот пред нами Широгорье, прихода белое подворье, а справа, в кадре не видна, усадьбы дивной красота. Вокруг ажурный палисад, да так что виден весь фасад, - слегка резьбой украшен он, от древа слышен тихий звон – по чести срублена изба, лет сто как в явь возведена… её ли помнила родня: и дед, и бабушка моя, и даже милому отцу был путь к заветному крыльцу – в ней годы долгие была школа сельская, пока звучал звонок в её стенах – не он ли знак нам подаёт, - на землю предков звон зовёт…

С волненьем все мы подошли, - а вдруг исчезнут миражи, беспутным будет разговор, - в душе сомнений веских хор… но встретил с честью Росляков, - позвал с улыбкой ко двору и прямо к щедрому столу отведать яства, пироги и жажду чаем утолить, и за знакомство ли испить по чарке доброго вина – беседа, виделось, длинна…

Меж тем представил я друзей, а он избу – ну прям музей, нам показал, что всё ж сберёг в ней первозданной чистоту – икона, видим мы, в углу, и лавки вдоль стены стоят, резной ли стол и окна в сад, как на ладони палисад, и печь-краса – ты глянь, стоит – тепло в ненастье ли хранит, кругом и ширь, и простота… души ли русской красота.

Не скорым было то застолье – душе там было, верь, приволье, коль вышли все мы на простор, на широкий, в бликах, двор… там солнце весело сияло и ветерком в цветах играло, дразнило, в шутку ли, осой: ох ожгу, мой друг, собой…

Меж тем в беседе перешли мы к теме нужной, зря что ль шли… - нельзя ль в районе нам найти удел пустующей земли гектар так эдак на пятьсот иль будет лучше – на семьсот, что б рядом там была вода и леса - чудо полоса, в котором ель, сосна ль росла да для заготовки там бревна, что ляжет в сруб ли чередой, а может быть и на раскрой доски, так нужной нам, пойдёт, лесным ли духом в дом войдёт… что б дорога там была и до рокады довела, что б электричество шло в дом – быть может есть село на слом, деревня, Богом ли забыта, от взоров ворога сокрыта?

Подумал… долго ли… Глава, - вся в мыслях, видим, голова – и слышим, радостно, ответ, он как бы к действию совет: могу друзья вам предложить, как по знакомству удружить, участок, скрытый в глубине, в далёкой северной тайге… подстать Мечте он будет вашей – вдохнёте жизнь, так будет краше, и есть в том крае дикий зверь, и дичь пернатая, поверь, там тьму грибов косой коси, и ягод разных – лишь бери, но верь, - не в малый туесок, в корзину – лишь бы уволок. Там есть поблизости ручьи – истоки Вологды реки, озера есть на удивленье – в них аквалангистов бы уменье – нырять привольно в глубину, - ей Богу, братцы, не шучу, ведь глубина их за шестьдесят и дна в помине не видать… хотя они чуть в стороне, и волны плещут в тишине, идти до них всего лишь час… но не о них здесь всё же сказ, а о полянах в той глуши, где ходят гордо журавли… средь них урочище Гора – освоить то давно пора…

Сокрыты все они лесами, - но всё ж, прошу, познайте сами, а прежде сделайте звонок в тот потаённый уголок, и я уж, верьте, подскажу, главе сельсовета накажу, что б показал он вам тот край, наш русский, Севера ли, рай…

Но где ж тот край, как он зовётся, куда, кому нам всё ж звонить – вопрос осою, глянь-ка, вьётся, в сознанье молотом стучит… Как! Я не сказал! Друзья простите, я о Кипелове вёл сказ. Да ты, Витальевич, же знаешь – поди бывал ведь там не раз…

Весьма наслышан, но признаюсь, сам не бывал я в тех краях, и лишь родня там часто брала грибы и ягоды не раз… всё ж попрошу Вас, если можно, на карте четко показать, что б нам впоследствии на месте на машине не плутать…

Я развернул скорее карту – был найден споро уголок, а ветер, балуясь, порывом, чуть со стола не уволок… И был вопрос – а есть ли время нам чудный край тот осмотреть иль срочность так накинет бремя, что мы упустить тут момент? А может есть кто на примете, кому нужна в полон земля? Так что ж услышим мы в ответе? Надежда есть для нас друзья?

Глава 11 НАШ КИПЕЛОВСКИЙ ВОЯЖ

11-я глава.

НАШ КИПЕЛОВСКИЙ ВОЯЖ

Район урочища Гора (три большие поляны) выделенный нам под создание экопоселения в 20 км на северо-запад от Кипелова

I

И нам была дана надежда, и дан был срок для вояжа, но месяц минул всё же прежде, чем мы собрались в те края…

Ведь был октябрь уж на дворе, в багрянце вся была природа, и клич прощальный в вышине нас звал в ту даль, к истокам Рода. Глянь, смог растаял в небесах, на юг все ласточки умчались, зимы ли стражи на часах под утро раннее вставали, её приход всё стерегли, окинув лужи тонкой плёнкой, и тишину ли берегли, да так что стала чудно-звонкой.

Мои друзья в волненье были, надежд был полон некий воз, - они ж в краях чудесных были, куда примчал их тепловоз. Ещё свежи воспоминанья, запавший в душу разговор, хотя и гложут чуть сомненья, но начат в путь неблизкий сбор.

А прежде был рассказ в той школе, что я по-прежнему всё ж вёл, и в клубе кратки разговоры, где анастасийцев был ли сбор. Дебаты там, ах, долги были, силён же скептиков был хор: да кто ж поедет в эти дали, где серый бродит словно вор?! Ну кто рискнёт в тайгу податься, в ту беспросветность, глухомань, ужели в ссылку вас сослали, в такую, проклятую ль, даль?!

И рой никчемных наставлений всё кружил, кружил, кружил, - усилив вал пустых сомнений, сподволь в сторонку уводил. Но были сборы в путь-дорогу, как были споры до утра: как лучше нам постичь дорогу, как лучше нам попасть туда? Быть может лучше тепловозом нас поезд лихо ли домчит, а там пешочком, тихим ходом, познаем прелести тайги? А может лучше на машине проедем в чудные края, тем боле есть у нас машина, как сказали мне друзья…

Стелилась лентою дорога, в начале ровною стрелой, и над Невой пролётом взвилась, оставив Питер за собой. И вот уж, вскоре ль, древний Волхов нас встретил чистой глубиной, плечом моста на брег доставил, шепнув вдогонку ли волной: "Вперёд друзья! Пусть вам дорогу укажет яркая звезда, луна лучом во тьме подскажет, где скрыт ухаб, и тишина от бед лихих сподволь укроет, от подорожного ворья".

А тати нас ужели ждали, в засаде, с радаром ли, ловя, - мзду подневольную сбирая, сих действий вовсе не стыдясь… Их Бог простит, а мы тем боле, – заминка ж краткою была, – машина дале ходко мчала, туда, где ждала нас Мечта…

Не близкий путь… уж ночь прощалась морозной звонкой тишиной… нас утро светлое встречало впредь не известной стороной, когда свернувши в глушь с рокады мы к переезду подползли… чихала старая машина, уставши с дальнего пути…

Куда же ехать? Ба, направо! Там площадь некая видна, что за вокзалом кругом встала, вся в звонком серебре она… лишь светлый всполох утра брезжил, щипал сподволь шальной мороз… вчера же лето вроде было иль осень теплая была… ужель так резко повороты? Природа знак какой ль дала, коль в яви выверты погоды, ужель в преддверие зима?

Но нам же было не до блажи, хотелось спать, ну просто жуть, и, разместившись средь поклажи, все прикорнули, - кто чуть-чуть, а кто уж сон чудесный видел, а в нём прекрасный, в цвете, луг, - лишь я на воздух тихо вышел, коль от волненья не уснуть…

Объяла разом тишина того, октябрьского, рассвета: "Ну здравствуй, здравствуй сторона! Пусть будет нам денёк пригожим. Ты лаской встреть нас, не кори, и не пугай лихой невзгодой, друзей моих с добром прими и тёплой, в осени, погодой!" От сердца рёк я то прошенье, пусть чуть смущаясь говорил, что б было в яви позволенье познать все прелести тайги.

Пошел в тиши морозным трактом, что б администрацию найти, и в том поставить перед фактом – примите, гости же пришли.

Допрежь скажу, - была созвонка по предложению Главы, что б ждала нас сподволь сторонка, к которой мы пришли - на "Вы"…

II

Минуло время… кратко ль, долго… уж утро встало ли зарёй, лучами солнышка согрело всё вокруг и над травой, слегка морозцем ли прибитой, туман струился, глянь, чудной – в нём Образ дивный узнавался – земли ли русской часовой…

Где-то там, за поворотом, не шум ль машины легковой, чуть торопясь, к нам приближался, готовя встречу ли… с Судьбой.

И был приём, рукопожатье, и чай горячий, коль с пути… И взгляд в глаза, вопрос понятный –"А быть ли всем нам по пути?"

Уж торопились в путь-дорогу, хозяев звал урочный час, – артель позвала на подмогу, завершить охоты блажь… ещё вчера лихой ватагой в тайге обложен дикий зверь, его ли Образ нам поведал туман чудной, представив Сказ…

И в том нам явлено почтенье, к забаве древней приглашенье, в коем звучала похвальба и карабину, глянь, хвала, что в багажнике лежит – патрон ли в ствол уже глядит, – передёрни чуть затвор – удар бойком и пуля в ствол – там с громом смертным смерть летит, визжа свинцовою осой, круша во блажи Жизнь собой… Но, нам, гостям, то не по нраву – нам твари Жизнь любой ценна, – отвергли смертную забаву, она нам, право, не мила.

Ведь нам, друзья, узнать хотелось округу ту, да поскорей, людей познать простых хотелось, да прежде школу, если есть. И вновь дорога под колёса легла, но лентою другой – то грунтом ровным, то ухабом, а то извилистой змеёй сквозь лес насилу пробивалась, оставив вёрсты за собой. Иль огибала луг заросший, поля со вспаханной стернёй и деревенек тын убогий, иль речку, где-то, под собой, едва заметив, оставляла и мчалась далее стрелой.

Ты глянь, Столбово промелькнуло, и Горка, за речкою Лухоть, - столбом за нами пыль ли вилась, а в след сигнал: "Постой! Постой! Убавьте прыть вы ради Бога, иначе всё пойдёт на слом, - умрёт усталая машина, не взяв холма крутой подъём!".

Здесь должен я, друзья, добавить, чуток проблему разъяснить – ведь на машине жутко старой едва, едва вперёд ползли мои друзья-анастасийцы. А я же мчался впереди, да на машине, Волге новой, что б быть с председателем на "ты", и всё узнать скорей о крае, о нравах местных расспросить, познать устои и законы, обычай сельской тишины. Спросил, – а есть ли здесь работа и каковы же тут леса, что б нам дома самим построить, и есть ль поблизости вода – река иль речка, ручеёк, иль родничка целебный сток…

На всё ответ я получал, в окно на видео снимал, что б после, в клубе, был просмотр – тайге и краю некий смотр…

Тем разговором увлеклись, и вновь от наших унеслись… ещё деревни две мелькнули, уж слева зеркалом блеснуло на солнце ярком озерцо и на краю, ты глянь, село… Не как Семенково то было, - исправным, чувствуется, слыло до военной ли поры, коль в круг стучали топоры, и скот гулял тут до зари… а Дмитриевского же гладь, то подтвердила – благодать во все века ли здесь была… ах как сторонка хороша…

Но мы ещё ведь не у цели, лишь только к Масляной приспели, остановившись у моста, друзей дождаться… вот беда – едва ль машина уж ползёт, чихая дымом, но везёт…

На том мосту размяли ноги, пройдясь чуток ли по дороге, и глянув вниз на дно реки, мы удивились - нет реки, лишь только ямы чередой стоят, наполнены водой, а в них ли рыба дико бьётся и чайка с криком вьётся, вьётся… о Боже! Что же за беда постигла эти вдруг леса? Нам председатель лишь в ответ: не помним в яви этих бед, коль больше века ведь река текла исправно в берегах, а нынче – Бог ли наказал, - жарой, пожаром всё сковал… у нас хоть не было огня, но испарила всё жара.

А за мостом уж бор стоял. И звал, манил за ним увал, - ещё чуть-чуть, ну две версты, и мы в объятьях тишины трёх деревенек ли глухих средь полузаброшенных полей, плывущих в мареве лугов с, так и не скошенной, травой в объятьях северной тайги…

И здесь, от тракта чуть в сторонке, на вершине, глянь, холма, затаившись, не в схоронке ль, стоит Попадьино, - оно двумя рядами ровно встало усадьб просторных там давно ль, и чем-то милым тихо звало, как то, забытое, гумно. Тут тишина нас охватила, пологом неким застелив, и даль тайги собой манила – нам ветер пел её мотив.

И вновь мы вышли из машин, ведь дале не было причин, и тракт стрелою в даль уж стлился, сквозь перелески лентой вился. И то на фото, глянь, видать, и до Горы рукой подать…

Тракт из Попадьино в сторону урочища Гора, через поляны, предложенные нам для освоения Главой администрации Вологодского района.

Мы, в наступившей тишине, рядком по улочке пошли, в последний раз ли оглядеться, к усадьбам здешним присмотреться, народ познать, коль есть, живой, чуть похвалиться ли собой, быть может школу здесь найти – мы ж ей подарки привезли. Да как без школы быть детишкам, где ж дань отдать учёбе, книжкам? Как научиться всем письму, сподволь набраться же уму? Пока ж беседы те вели, не сами ль ноги к ней несли?

Скажу, друзья, ведь мы искали привычный школы силуэт, а то, что в яви увидали, нас удивило, – нет! Поверг… нас в шок сей вид реальный, – обычный дом в усадьбе был… сарай ли хлев, гараж с навесом, просторный двор – стандартный вид… калитка вязана бечёвкой – знакомый сельской нивы быт… и никого… нет в той усадьбе, не слышен детский гомон, крик.

Наш председатель в дверь стучал и средь соседей вёл опросы – недоуменья вал взрастал и громоздились вновь вопросы. И тут мы видим, как вдали… бежит, не как всё ж поспешая, и плат уж на бок, видим, сбит – широкой поступью шагая к нам подошла… чуть моложава, в щеках румянец, глянь, горит, в глазах вопросов явно стая… и поздоровавшись, молчит, вопросов наших ожидая…

Тут председатель нас представил, и цель визита чуть раскрыл, а я, друзья, вопрос добавил: а почему же тишина, и сколько учится детишек, уже ли Вы во всём одна?

И был ответ ужель печальный, и грусть нечаянно в глазах слегка мелькнула незаметно, – а тишина, мои друзья, лишь потому, что выходной и отдыхает детвора, сподволь силёнок набираясь. А для меня же этот день как дань хозяйству неизменно, вот обряжаюсь тут с утра – скотинке корм подать отменный, да и кормилицу доить с утра пораньше с лаской нежной, убрать в хлеву бы непременно, соломки новой подстелив, - всё это с песней и не ленно, - таков уж жизни сей мотив.

Зато могу впослед я вдосталь детишек сытно накормить, и жизни их учить не с книжек, а так как есть всё изложить, любовь к природе прививая и уважение к труду, про стариков не забывая, краёв родимых старину. Что б мог впоследствии же каждый по правде жить, свой род хранить, страну как родину же чтить.

И замолчала… Мы же в шоке! То был для нас урок большой, - как дань отдать нелёгкой доле, коль стыд уж взвился над душой…

Ведь сколь наивны в мыслях были, а жизнь предстала, глянь, другой, - для нас то сказка, здесь же были вставали трудной чередой. Мала зарплата, серы будни и нет в помине тех услуг, что нам привычными столь были в городах, где много слуг, пускай бездушных и немых, пускай хоть с блеском, с позолотой, но видит Бог, таких родных и столь привычных, в ногу с модой…

Мы молча вместе поклонились, за беспокойство извинились, прося простить за наш визит, подарок скромный наш принять и для себя, и для ребят. И с тем к машинам удалились, – в душе тревогой мысли вились: Ах! Как осилим дикий край? Ведь, в самом деле, здесь не рай! Сурова будет к нам глубинка – на сердце вдруг взрастилась льдинка тревоги малой ли большой.

Меж тем закончим мы о том, что нас в Попадьино вело. Здесь школа малая была, что начальною зовём, и лишь пяток ребят она к истокам знания вела. Вся остальная детвора, что годами старше их была, в интернате лишь могла учиться, в дальней ль, стороне, и в том автобус связью был, что раз в неделю увозил, да и обратно, на побывку, в слякоть, в стужу ль привозил.

О том поведал председатель, округи этой всей правитель. Он, хоть в Кипелове сидел, но за деревни все радел, что под начало сельсовета законом были введены. Не кто как он все знал проблемы, что встали валом на селе, когда настали перемены в постперестроечной поре. Не кто как он …. В бюджете дыры, в умах разброд такой идёт, что веси стали всем не милы и пьёт уж горькую народ… что мужики, ужели жёнки приспели в этом наравне, какие ж тут друзья пелёнки, когда в прорехи жди беды… В который раз моя деревня встаёт ли дико на дыбы и средь осин ли вздёрнут лихом мужик душевной чистоты…

III

И вновь уселись мы в машины в раз погрустневшей тишине и зашуршали тихо шины, что б не мешать осмыслить мне всё то, что валом ныне встало, коль остудило житие тот жар желаний ли наивных, мечты о будущей стерне.

Лишь остудило, не убило, уроком тем давая знать, что надо всё с иным мерилом на горний путь, друзья, вставать… Не с тем, что явно в этом мире возродился из туе, а с тем, что в глупости забыли, предавшись ложной лепоте…

И снова мысли, мысли, мысли упрямо лезли чередой, как тот медведь, но наш, не гризли, уж пробирался ли тропой к своей подруге на подмогу, в пространстве чуя ту тревогу, что тайга ли донесла, иль, глянь, сорок ли голоса, коль в поднебесье верещали и кассандрами вещали – погибнет вскоре от разрыва злобной пули, не шальной, та, что в жизни этой мила, - с ней ль ходил на водопой… с ней ль, урча, в весну любился, с ней ль детишек ли зачал, с ней ль, пришла пора, простился, когда ж дозором встало край не спехом братцы обойти, порядок в весях навести…

А тут беда!!! Коль человек ли, когда-то милый добрый Друг, на потребу жажды славы иль потехи ли какой, раскидал силки расправы над бессловесною роднёй. Моя душа тут раздвоилась, и взвилась соколом ли Боль, – ведь пред Природою винилась, - на раны сыпалась вновь соль…

А за окном ужели встала тайга осеннею красой, в простор лесов собой ль манила и бурой зеленью полей, чуток пожухших на излёте сей поздней ль осени поры…

Уж краток путь тот наш по тракту. Завёл он вскоре ли в тупик, – открыв пред нами чудо-сказку – поляну дивной красоты, что собою холм венчала, да в окруженье тишины посредь таёжного забрала, - ужель мы здесь, пред ней, на "Вы"?

Она ж предстала величаво, - ведь то - урочище Гора, и пусть в туе былая слава, - во всей красе, ты глянь, она. И то ведь ветер подтвердил, над ней ли вея горделиво, чудной нам высвистав мотив, слова в котором: «Диво! Диво!»

Мы молча вышли из машин и встали, словно в изумленье, - пред нами даль, тайги ли ширь – Творца, Всевышнего Творенье! Куда ни глянь – леса, леса в зелёном елей окоёме, в златых ли проблесках осин, что в осень яростно горели. А там, ты глянь, уже ли роща стволов кудрявых с белизной пятном обширным к месту ль встала с подружкой милою сосной, что большей частью уж на взгорках качала чудною главой… а в низинках, перелеском, ольха серёжками звеня, с подругой вечной, ивой нежной, заполняла всё сполна… и Чистота… там Дух ли русский из века в век, как твердь, стоял – да будет так, в веках и вечно, - подумав, в слух ли, я сказал…

И шаг ступил, и поклонился, да в пояс, низко, и земли рукой дрожащей чуть коснулся, и прошептал: "Любя, прими!" Наш председатель в изумленье, - весь вид его – да что с тобой? Зачем же просишь позволенье? Ужель глаза, ты глянь, с слезой…

А я же просто улыбнулся, слегка смахнул рукой слезу, вокруг, волнуясь, осмотрелся, – Ах! Красота! Душой пою!!! Приник скорее к окуляру, что б чудо то быстрей заснять, и что б остыть в груди пожару, и передышку чувствам дать.

Пока снимал я всю округу, ушел в туе волненья жар, коль ветер вольный нежно веял, не раздув - уняв пожар.

Здесь должен я чуток поведать – какой ж была поляна та, что скрылась в далях среди леса, где нынче я, мои друзья, ногою радостно ступали, за всё Творца благодаря.

Легла она чуток овалом, всё больше к югу от холма… ручей посредь пролёг канавой, бежала ль в Вологду вода тем ручейком да в Синдошь, братцы, - она ж для Вологды сестра, что младшей издревле ли слыла, впадая – ширь ли ей даря… Вот только жаль – был не заметен для нас тот малый ручеёк, коль солнца жар да шустрый ветер всю влагу в нём в тот год извлёк…

А на вершине ли холма, не ровной встав там полосою, давно уж дикой ли росла рябинка с яблонькой-сестрою. Меж ними, глянь, берёзки ствол и вербы с ивой вперемежку, сморода черная плела ограду чудную собою… То там, то здесь прудов останки, - их было тут ужели пять, и ям оплывших ли глубоких – то колодцев, зрим, былая стать… давно уж сгнили, знамо, срубы, вода из них в туе ушла, не промочить в них боле губы, как не испить целебный дар.

Там лишь тропиночка сбежала, едва заметно ли, с холма, - не рать ль какая наезжала набрать здесь ягод в туеса, а может быть ватагой дружной по ней да в рощу ли вбежать, что б набрать грибов в ней дружно – боровики с груздями взять…

То предложил нам председатель, не в шутку ль, в рощу заманя, грибной поры, ты глянь, старатель – нам удовольствие даря… и мы вошли в простор сей рощи… нас окружила тишина, и воздух плыл целебный в лёгких, и раж обуял всех, меня…

И крик Валюши средь берёзок – Эгей! Смотрите! Я нашла! И подосиновик пригожий уже краснел в её руках. И даже, друг наш, председатель, глянь, срезал парочку грибов, а тут и я, мой друг-приятель, на чудо с сказки там набрёл – смотрел лукаво боровик… уж не в пространстве ль некий сдвиг, не поздней осени пора, а лета доброго страда…

Увы… недолгой, жаль всё ж, встала та прогулка по грибы, нас стезя другая звала - познать тайги сей миражи… Здесь недалече, в километре, в лесу ли заимка была, нам коротать в ней долгий вечер, под тихий треск в печи огня. То предложил нам председатель, как истый сват, мои друзья, - он веси данной ли хозяин, - нас вновь позвала колея пути-дороженьки не ровной… проститься нам пришла пора с поляной чудною, с Горою… в глазах ли грусть, увы, была, – когда ж мы свидимся с Тобою?

IV

И вновь покатились ли машины, уж по знакомой колее. И вновь шептали тихо шины в чуть погрустневшей тишине. И вновь вопросы, а где ж ответы? Ужели где-то в голове советом Боженьки осели, вещая тихо в дремоте, что разом как-то накатилась, - усталость Дрёмой ли брала, иль лёгким пледом уложилась сподволь на плечи мне, друзья…

Но краток путь, ужель развилка, и влево путь иной вставал, он до поляны дальней, третьей, своей рукою доставал, улёгшись трактом незаметным вдоль пересохшего ручья сквозь бора древнего пространство чрез не заметный там увал…

Мы ж одолели метров двести, что б новый сделать ли привал, - наш председатель в этом месте нам путь к зимовью открывал…

И вновь мы вышли, и тропинкой устремились змейкой в лес, и вскоре ели свет сокрыли, - нас окружил тут древний лес – накрыл же плотной тишиною, лишь только треск чуть выдавал, когда мы вышли уж толпою, туда, где был бы в ночь привал…

Мы ждали чудо ли из сказки – избушку древнюю в лесу, а там вагончик, чу, – бытовка, нас скромно молча ожидал. И тишина лесной полянки окружала ли его; и в кучку сложен мусор, склянки, чуток в сторонке от него; и очага, ты глянь, кострище в окружение пеньков; и рядом стол, что под навесом, стоял с надломленным щитом…

Шагнул вперёд тут председатель, что б нам ключи быстрей найти, - ведь коротать здесь день ли вечер и ночку тёмную в глуши. Но нет на месте сговорённом, в потай укромном уголке, иль там, на месте скажем, - видном, как нет в помине уж нигде… мы всю обшарили поляну и вдоль и даже поперёк, – видать забрали други спьяна, иль кто нечаянно сволок, доверив ключ ужель карману насквозь продымленных штанов…

А на дверях замок амбарный, его так просто не сшибёшь, - тут нужен лом, да дюже гарный, с петель ту дверь им отожмёшь.

Но нет же лома, как нет и фомки, и даже нет ведь топора, и доводить ту дверь до слома нам не хотелось же друзья. Видать судьбе в том не угодно, что б мы познали миражи этих мест сюжетом сказки – поняв всё это, мы ушли.

Ушли, но всё же с сожаленьем – в мечтах ведь жарили грибы на том костре и чай с вареньем (оно с собой у нас в пути), чуть обжигаясь, распивали б и пели б песни о Любви. О любви к родной сторонке, к отцу и матери родных, о половинке милой, звонкой, с которой в весях по пути, о Чаде, что ещё в тех думках, что тайно носим в голове, о добрых искренних поступках, о милосердии в беде. А может сказку помечтали, в вечерней поздней ли поре, в краю далёком былью сделать и место здесь найти себе…..

Но мы ушли… и вновь дорога стелилась лентою живой, позволив снимок на последок нам увезти, друзья, с собой, -оставить в памяти поляну, что первой встретила нас здесь.

Вид первой из трех предложенных нам полян с левой стороны тракта, с правой стороны через 200 метров лес стеной подступал к тракту. Поляну разделил заросший овраг с пересохшим ручьем.

V

Уж миновали перелесок и вновь Попадьино пред мной знакомым видом промелькнуло, а справа – чудо! Боже мой! Не как уж храм стоит в низинке при деревеньке небольшой. Как не свернуть же к той картинке, коль даже воздух там святой.

Местечко то зовут Оночесть и дней его ужель не счесть, и оказать бы надо почесть той церквушке небольшой. Она же рублена умело ватагой дружной топором в начале прошлого ли века и много видела с тех пор – и дни счастливого расцвета, в набате громком злые дни, и коммунизма лихолетье, и запустение в дни ли тьмы… уж колокольня покосилась, и крест безбожниками сбит, и крыши частью ли лишилась, став сиротинкой в сей глуши…

Да как не быть, коль нету люда, – деревня вымерла давно, лишь два двора, и то уж чудо, полны ли летнею порой, когда весной сюда, на дачу, наезжали старики отдать же дань души ли плачу иль на свидание с роднёй, что на погосте в кои годы упокоилась душой.

Мы обошли погост в молчанье, осмотрели всё окрест – душой владело ли отчаянье иль неведомый протест и вера в то, что восстановим наш православный светлый крест, на колокольне установим, что б залил всё благий свет, что б души русские воспряли, поднявшись к Свету, да с колен…

Деревянная колокольня и церковь на погосте в деревне Оночесть.

Тут словно эхом всколыхнуло, по тайге ль пронёсся стон и стаю горлинок спугнуло с колокольни – вон все, вон… Стонал ли зверь в предсмертной боли, коль прогремел в тайге заряд, - ещё живой он в рёв ревел там, но впился в сердце смерти яд… И тут ответом, дальним эхом, отозвался ли другой – дал знать последним ли приветом, что он всегда душою с той…

Нас потрясло сие знаменье, наш председатель явно в сбор, уж торопил, – скорей отъедем… ведь без меня закончат бой…

И мы без слов, в тисках ли боли, скорей покинули сей край, явив поклоном низким доле сей деревеньки, в коей рай…

И враз Захарьино мелькнуло, и леса дивного стена, знакомый мост, река ль блестнула, а там ж Семенково, друзья, во всей красе уж снова встало – на Дмитриевском же волна на солнце весело играла и в гости некие ль звала.

Хоть торопился председатель скорей познать охоты раж, но всё ж решил ночлег устроить, - не лесть же снова в экипаж, что вёз натужно, глянь, стараясь, моих ли питерских друзей. Позвал на базу, улыбаясь, что встала станом на краю, причалом в воду упираясь, встречая весело волну. Ведь у него в друзьях владелец великолепия сего, а тот, как истинный умелец, устроил всё с большим умом.

Он принял нас радушно, просто, всё, не скрывая, показал: и номера - в коврах хоромы, и общий зал в столовой, бар, подворье скромное ли с хрюшкой иль там барашком ли каким, и даже хлев там есть с коровой, и птичник малый, и причал. В общем всё там есть, по чести гостей принять, дать отдохнуть, и если вдруг решил ты вместе с друзьями дружными нырнуть – там акваланг всегда на месте, канат страховки, если вдруг, и спиннинг есть, что б с другом вместе не щуку ль крупную тянуть.

И тут в беседке, средь владений, мы присели – разговор, коль впечатлений разом столько, восторгов наших целый хор… сподволь ли, разом ли кружился и новый взгляд ли народился, – как использовать сей двор, его возможности, хоромы, его ли близость к той Горе, что сердцу ныне стала ближе, явив надежду нам; и мне осталось только донести, все интересы соблюсти, найдя тем самым здесь друзей, что б дело спорилось верней…

Меж тем хозяин наш любезный, хоть млад годами - мудр умом, нам предложил свой кров отменный иль здесь, иль в Вологде самой, где он гостиницей владел, в ней о гостях иных радел. И тут же в Вологду звонок – принять гостей и ровно в срок, коль вдруг приедут ко двору, и накормить же их к тому, ночлег ли справный предложить, что б им с дороги отдохнуть, и грязь и пыль с себя стряхнуть… Но прежде гостям дорогим не душ, а баньку сгоношить, заботу в этом проявить, что б смогли же в вечеря усталость сбросить, и до утра им чисто ложе предложить да на перины уложить…

Лишь после этих вот забот, для нас невиданных хлопот, мы к делу братцы перешли, как будто клад какой нашли…

Но тут я должен повиниться, и пред вами извиниться, коль забыл всё ж вам представить, черту характера ль добавить хозяев наших дорогих, столь в обращении простых, - как по отцу их величать и имяреком в мире звать.

Допрежь позвольте вам представить того, кто принял нас с утра и обогрел чайком горячим, расспросив – зачем, куда? И хоть дела другие ждали, но для гостей с далёкой дали, он время всё же уделил и раж охоты отложил, - то председатель сельсовета, сих Кипеловских краёв, (ужели друг?), товарищ Шкарин, Михал Михайлович в миру.

А наш хозяин дивной базы, был по фамилии Грачев, - пусть молод он чуток годами, но мудр предприимчивым умом. Его ж Андреем други звали, а мир с уваженьем по отцу порою часто обращался - Андрей Владимирович – к нему.

Так вот, он с ходу предложил во всех делах свои услуги – лесопромышленником слыл, - ему ж нужны не только руки, а, верно, трезвой голова, да и в сохранности ли честность – познал он в досталь ли ворья, да и в рабочих пьянку, леность… Готов достойно тем платить, кто силен в любой работе, в послед на стройке подсобить – коль есть и техника уж вроде.

Председатель ж в след тотчас добавил, что под то делянки есть, и кубов по двести может сразу под усадьбу отрядить лес прекрасный на корню и добавить же к тому на дрова ли, на заборы… Им ж не нужны лихие воры, а люд прилежный ли в труде, не поддающийся беде из-за злосчастного ли лиха: злобной тетке - наркоте, лени ленной ли в себе, пьянке, часто беспробудной, и в похмелье с болью жуткой…

Что касается же базы, то гостей принять мы рады – семинары ль проводить иль учёбу учредить для поселенческих ватаг, но что б было по закону и без места ли урону.

Долог, краток ль диалог, но всему приходит срок… вот и нам пора расстаться… по делам ли разбежаться… их охоты древней раж звал давно, и экипаж уж давно готов умчаться в заповедные края, нам ж пора определиться – где и как остановиться в вечеря да на ночлег, что б с утра да в новый бег на машине жуть усталой и собой такой уж старой, что не верится, друзья, как доехали сюда…

И пожав друг другу руки, за приём благодаря, мы отправились, друзья, в Широгорье, к вечеря, что б скорее дать ответ Рослякову на совет – на Горе сошелся свет…

VI

С этой мыслью ли блажной мы пустились в путь… Постой! Надо ж веси оглядеть, не спеша всё осмотреть. Может путь иной сыскать, вон на карте, глянь, видать – он короче раза в два, забодай его коза: мимо братьев двух – озёр, сквозь тайги дорожный створ вылетаем шустрым лётом, самолетом-вертолётом, чрез неизвестности засаду, прямо братцы на рокаду, что вдоль железки ли легла да в Кипелово вела.

Чуть вздохнула тут машина, – не порвалась ль, братцы, шина? Слышь - мотор в неровном стуке, - словно стон нам мнится в звуке, перебоев встал ли ряд, – уж не как проблем отряд нам навстречу ли бежит, - путь извилист ведь лежит мимо зеркала озер – Эй! Шофер! Усиль свой взор и нежнее на педаль нажимай, крутя баранку, не усиливай же ранку, что машине нанесли, когда к Горе, спеша, неслись. Незаметной она встала и пока же не достала, коль тихонечко урча, нас машина вдаль везла.

Так, минуя гладь озёр, чуть взбираясь на пригорки, где не Филино ль задворки, подползли ужель к Коськово, а там уж озеро ли ново, что Косковским знать зовётся. Вдоль него дорога вьётся, а на ней уж счет ведётся деревенькам небольшим, в том состоянии – больным, коль, глянь, заброшены в тиши, где в наст токуют глухари, и всласть поют в ночь соловьи. Там озёрная волна ужель тоскует иногда, а особо скажем - летом, едва лаская брег при этом, коль не слышен детворы глас весёлый в час зари. Лишь старый дед бросает невод, сюжету сказки давши ход, и хоть не пуст, с уловом невод – был грустен в дом его приход. В нём ведь нет той злой старухи, - о коей в сказках иногда нам бает в шутку ли молва, - коль даже вследствие разрухи не огрубела же душа его супруги дорогой. Всегда найдёт для деда слово – в нём нет же брани бестолковой, с заботой, с нежностью порой, коснувшись ласково рукой, всегда его благодарит, с Любовью нежным взглядом зрит. Лишь иногда они рядком на лавку сядут ражим днём, что у крылечка, глянь, стоит и отдых в полдень ли сулит ногам усталым, чуть больным, - и солнце дарит негу им. А ветерок же озорной, чуток ли в шалости блажной, прохладу дарит в жаркий день, - под лавкой дремлет дрёмой лень. Вот и сегодня, – потеплело, согрело солнышко, любя, - на лавке рядышком сидели, из-под ладони в дали зря, – а там, не внуков ли младых, таких весёлых, озорных, пыхтя, машина к ним везёт, – ой, глянь, не как уж люд идёт…

Но то, ведь только мы лишь были, - заблудились в тучах пыли и, свернувши не туда, - не как достигли тупика? Как тогда нам показалось, ведь заросла вся колея, в ней непомерна глубина – не проехать же машиной, коль днищем, глянь-ка, уж легла – и ни туда, и ни сюда. Молча вышли, оттащили, ведь она легка была, развернули и решили прикупить всем молочка, что б набраться сил в подмогу, расспросить про путь-дорогу. Подойдя гурьбою к дому, чуть коснувшись дланью долу, поклонились старикам: «Дай здоровья Боже Вам! Пусть достаток в доме будет, обойдёт его беда – счастье ж помнит путь сюда! Мы же к Вам пришли с докукой, прикупить чуть молочка, коли зрим - у Вас коза, вон гуляет егоза; расспросить про путь-дорогу, поклонившись Вам, порогу, отдохнувши, в добрый путь, - к вечеря нас в гости ждут, в Широгорье правим путь.»

Старики же нам в ответ – «Ой! Спасибо за привет! Пожеланье Ваше любо и хотя в деньгами туго, молочка за так нальём, а не то чайком пахучим, мёдом – лекарем могущим, вас с дороги угостим – тем усталость упредим. А пока, друзья, скажите из каких же вы краёв, благо ликом не знакомы? Да проходите-ка в хоромы нашей скромной ли избы».

Мы ж в ответ гурьбой глаголим: «Ой! Простите, чай в неволе мы по времени сейчас, путь, хоть близкий, ждёт всё ж нас. За приют и приглашенье, к незнакомцам уваженье от души благодарим, чуть на лавке посидим и, отведав молочка, получив ответ – куда, всё ж отправимся мы в путь, а пока изложим суть. Мы из Питера все будем и, по веленью наших судеб в ваши веси привело, в том желание зело присмотреть в краю далёком, то бишь, в вашей стороне, место новое себе, что бы встать навечно ль Родом, и ватагой дружной хором да в урочище Гора стан поставить на века».

В удивленье старики – «Да вы ль ребята не в себе! Это ж надо в сей глуши средь таёжной ли тиши новый мир себе найти! Как с ума тут не сойти! Ну, а ежели решитесь, и глубинки не боитесь - будем рады, право, вам». … продолжение следует…