Ключ на перо

Глава 1

1

Пьяный отец или нет, - мы с сестрой узнавали по звуку мотоцикла, только он заезжал в деревню.

Мать много плакала от того, что не успевала воспитывать дочерей, от усталости: даже наша с малых лет помощь по хозяйству заметно не облегчала ей жизнь… от запоев и постоянных измен отца.

А ведь я помню много хорошего: когда грелась в солнечном свете, лежа у папы на животе, щипала его густые брови, трепала за колючие щеки, - он любил меня безумно… А я – его…

Он не гонялся за нами с топором, как делал это деда Миша, сосед, над которым мы шутили, поджигая бумажки под окно. Он не бил мать, если и кричал, то только от бессилия исправить что-либо. Ни кодирования, ни заговоры не помогали…

Однажды я пришла из школы, это было классе в шестом…в сентябре…жара стояла жуткая, духота и пыльный ветер. Из сеней заглянула в кладовку выбрать арбуз покрупнее, а там папа… висит. Босиком. Помню треснутый арбуз, вытекающий из него сладкий сок… Закричала.

Я никогда больше не заходила в ту комнату. Почему он не подумал о том, что его могла увидеть я? Месячные пришли только в шестнадцать и оказались болезненными, врач сказал, что это из-за перегруза тяжелой домашней работой. Может быть… А может из-за отца. Я всю жизнь была обижена на него и не могла простить, а сейчас вот лежу… осталось мне недолго, но не думаю, что и там смогу простить, а ты сходи на могилку, у него оградка такая красивая, с пчелками, найдешь. Скажи, что я помню… его брови… и колючие щеки. Скажи ему.

2

Да уж поболее тысячи лет прошло с тех пор, как люди ушли в горы, спасаясь от бесконечных войн и междоусобиц. И до сих пор строят жилища из камня, обкладывают их кизяком, занимаются скотоводством, сеют чечевицу. Живут и умирают.

Вот и старику Саиду настала пора проститься с миром. Призывает он внучку свою Торе вернуться на недельку из города да проводить деда с почестями.

Лежит седобородый старец на овечьих шкурах в своем жилище и говорит внучке:

- Мария мне сегодня утром молока приносила… Может быть помнишь ее? Вы же играли вместе детьми, ты-то уехала, а она осталась и расцветала у меня на глазах. Так вот, она рассказала, что у Алима живет сейчас чужестранец и обучается нашему языку. Но не по своей воли, а по поручению предсмертному.

- Как же это?

- Сам удивлен не меньше твоего. - Отпивает старик молока и продолжает: - Молва о нем уж далеко разошлась. Путешествует он по миру, выслушивает умирающих: их сожаления о том, что не успели сделать или о том, что сделали. Выполняет и успокаивает тем страдающие души.

А Торе молча поправляет подушку, вытирает старику лоб.

- Позови мне его, - просит дед. – Чую: не сегодня, так завтра схоронишь меня. А сушеного мяса да теленка нашего Марии оставь. И сена. Ты же вернешься в город, тебе все это не надобно.

3

Я ведь из хиналугцев происхожу. Ты, наверное, и не слышал о таком народе… мало потому что таких, тысячи три, может, не наберется.

Матушку мою выкрали из родных земель, когда ей двенадцать было, и выдали замуж за чужого человека. Совсем чужого, понимаешь? - и по вере, и по земле, и по образу жизни… по языку - чужого. Спросишь, почему так произошло? Да, по прихоти отца: четыре жены у него было, - все из разных мест, - такое вот увлечение. Кого-то выгонял. Подыскивали новых. Богатый - мог себе позволить.

Я-то учился в цивилизованном мире, на равнине, но тянуло всю жизнь куда повыше, потому что хиналугцы – горцы.

Отец лепил из меня преемника: пять языков – все его партнеров по бизнесу, экономика, юриспруденция… Но никогда я не чувствовал себя полноценным человеком.

Без знания культуры и истории своего народа, корней своих никогда не будешь ты человечнее безграмотного горца.

Многим плевать на это, но не мне.

Когда я вступил в права наследования, все «деловые нити» сосредоточились в моих руках. Времени катастрофически не хватало, но о своей мечте не забывал. Мои люди нашли хиналугца и привезли его ко мне. Но по пути что-то стряслось: недопонимание… неприятие… его убили…

Конечно, виноват я, и отвечу за свои деяния перед богом. Нельзя было так, но я привык, что ко мне приходят просить, а сам никогда ни к кому не ходил.

Ехать в горы не получалось, нашелся еще старик в небольшом селении, хранитель языка и традиций, но к нему я не успел…

Разменял пятый десяток недавно, а вот уже лежу и готов проститься с миром.

Тут его адрес, вот на листке, найди – за ценой не постою, в твоем кошельке всегда будет достаточно средств. Выучи хинал. Выучишь ты – и мне спокойнее будет, будто я сам обрету равновесие.

Теперь-то я знаю, что идти нужно туда, куда тянет, а не туда, куда тянут.

4

Входит чужестранец в дом Саида, разувается да и замирает, привыкая к сумеркам: окошко по велению деда прикрыто, и лишь пламя керосиновой лампы освещает скудное его жилище. Высокий, очень, - даже голову чуть наклоненной держит, волос седых – видимо-невидимо, темно-синий бешмет на нем с высоким воротом, расшитый золотыми нитками, да брюки утепленные. Скуластый и лицо все большое, а глазки прищуренные, словно угольки горят. Здоровается и садится на ковре возле старца. Торе же Саид просит удалится.

- Как звать тебя? – спрашивает дед молчаливого гостя.

- Ливни Гор.

- Так это твое имя? – удивляется старик.

- Нет, но так меня все зовут.

- А меня Саидом, счастливым… Но будь я счастлив, не позвал бы тебя.

- Так бывает, - лишь это говорит Ливни Гор от того, что немногословен.

- И то верно, - соглашается Саид. – Но вот ответь мне: для чего ты это делаешь?

И странник отвечает, но не сразу:

- По велению сердца.

А у деда у самого в этот миг сердце сжимается от старой боли.

- Брат у меня, - говорит, - есть, живет отшельником, повыше там, за Трусихой. – Поворачивается на бок от гостя и кашляет тяжело. – Гора так зовется. Разругались мы с ним уж лет сорок как из-за женщины. Красивая была – загляденье. Обиделся он, что не уступил я, а надо было: чуял, что его она любила, а не меня всю жизнь, но гордость взяла верх. Гордость и не давала пойти к нему помириться. Даже после смерти жены. А он ведь там до сих пор, - я это чувствую, и душа болит оттого сильнее, что сейчас не могу сам дойти и сказать, что тосковал по нему все эти годы. Найди его, прошу. Передай мои слова, что сожалею о своей гордости. Пусть навестит мою могилку, если простит.

5

Скажи, ты боишься темноты? Пауков? Остаться в одиночестве? Отказа девушки, что нравится безумно?

Все чего-то боятся.

Мое детство прошло на Гаваях. Слышал об острове Ланаи? Там невероятной красоты скалы. Ревущая волна с грохотом ударяется о лезвия камней, рассыпается миллионом брызг…

Мы с ребятами каждое утро и вечер встречали и провожали солнце на прибрежных скалах.

Мой названный брат, Кекоа, из местных, первым решился прыгнуть. За ним – остальные. Но я каждый раз, когда заглядывал за выступ обрыва, видел там, внизу, свое расплющенное о камни тело, ноги дрожали, я отступал. Ребята приободряли, но не настаивали, мол, всему свое время.

Но с каждым днем страх становился сильнее.

Я видел лица друзей после прыжка – они светились изнутри ликованием воодушевления. Они каждое утро рождались заново, каждый вечер в них умирало все, впитанное за день.

Я боялся: был уверен, что разобьюсь.

Кекоа стал самым молодым чемпионом по клифф-дайвингу. Мы больше не общались…

Вот, о чем я жалею сейчас, перед смертью: что не прыгнул тогда. Что боялся. Боялся умереть… но умираю. Боялся умереть рано, но сейчас обменял бы все годы на тот миг, на светящиеся лица друзей, на их крепкое рукопожатие.

Ведь после тех скал на Ланаи у меня не было ничего, я не жил, а лишь доживал…

6

И вот стоит Ливни Гор на тропе и смотрит на селение, что раскинулось ниже, на небольшом плоскогорье, и утопает в тумане облака посреди зеленых лугов. Воздух свеж, а вокруг, куда ни глянь, всюду цепи гор. На тех, что повыше, - снежные покрывала, на других цветы - манят к себе, на третьих голые скалы - щетинятся острозубыми валунами. А селение спит себе безмятежно. Узкие улочки, домишки неказистые, разбросанные тут и там, и каждый двор сторожит, словно огромный мохнатый зверь, стог сена.

Саида схоронили вчера, а сегодня поутру Ливни Гор собрал свою походную котомку, поблагодарил Алима за кров и уроки и пошел к ожидающей его Трусихе.

Только село за холмом растаяло, а на тропе встречает его Торе, с головы до пят закутанная овечьей шалью.

Остановился Ливни Гор и смотрит на нее свысока, - росточком-то она и до плеч ему не достает. Но карие очи буравят странника: вздумаешь обидеть - не поздоровится. Волосы черны, как смоль, нос тоненький, с горбинкой, губы поджаты, а щеки пылают румянцем то ли от смущения, а то может и просто от усталости.

- Я с вами пойду, - говорит твердо, чтобы не возникло и желания возразить.

- Зачем это? – Отмахнулся Ливни Гор и идет себе дальше.

- Дедушка привык всем верить. – Торе не отстает. – А я десять лет уж в городе живу, меня не проведешь!

- Я не собираюсь тебя провожать.

- Нет, вы не понимаете! – обгоняет девушка путешественника и встает на тропе. – Я не верю вам! Вы не будете искать брата. Да и как найдете? Зачем вам это надо? Раз уж и денег не берете, то вы мошенник! Да, мошенник. Вы обманываете стариков. Заставляете из напрасно надеяться.

Ливни Гор пожимает плечами и молча обходит Торе, чтобы продолжить свой путь. Под ногами камни, их приходится перепрыгивать, чтобы не попасть в расщелины. Но и девушка, хоть и не без труда, следует за ним по пятам.

- Дедушка не отпустил бы тебя со мной.

- Конечно! «Дедушка не отпустил бы тебя», - передразнивает Торе. - Когда родители погибли в сели, он только и знал, что не отпускал меня. Пришлось даже тете Эмине приехать, чтобы забрать меня в городскую школу.

- Жизнь в городе не пошла тебе на пользу.

Остановился Ливни Гор, чтобы выбрать наилучшую дорогу. Трусиха перед ним - километрах в пяти, а до горы еще – пастбища, ущелья и бурлящие потоки рек. Воздух чист и прозрачен. Как и тысячу лет назад.

7

Я представляла вас совсем по-другому… Думала, вы старше и… пониже. Но глаза у вас не пустые… Скажите, вы много читаете? Посмотрите, какая большая у меня библиотека! Многие книги достались еще от бабушки.

А я ни одной не прочла. Некоторые даже в руки ни разу не брала, а ведь в каждой из них – целый мир, такой похожий на наш и так от него отличающийся; там жизнь, полная приключений, подвигов и любви; трусы и храбрецы, меняющиеся ролями…Сейчас жалею очень, что не читала. А вы возьмите любую… да хоть десять! Почитайте! Чтоб не жалеть, как я.

А в буфете – немецкий фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Представляете: так ни разу и не пригодился. Помню, чтобы его заполучить, пришлось изрядно постараться, даже коллегу свою по работе подсидеть, стыдно жутко потом было… Жили пару месяцев на картошке, благо, мама привозила из деревни.

А давайте с вами попьем чайку?! Да-да, я серьезно, заварим травяного. Доставайте чашки, наложу вам варенья абрикосового в розетку, самую красивую.

Вещами себя окружили, среди вещей и помирать будем.

А как же хочется увидеть сейчас свою маму, обнять, прижаться к ней, рассказать о чем-то… Но ее нет уже лет двадцать. Знаю, вот меня не станет, моя-то дочурка тоже будет тосковать. Но почему сейчас она не со мной? Наверное, покупает себе очередное модное платье или в квартиру что… Вот как ей объяснить?

8

Ливни Гор замечает, что Торе устала и проголодалась: слишком уж часто она ныряет рукой в мешочек и отщипывает кусочки лепешки. Он решает сделать привал у ручья. Умывается, омывает ноги и достает приготовленное женой Алима угощение, чтобы отобедать.

- На что же вы путешествуете, если денег не имеете? – спрашивает Торе, жадно пережовывая свой чурек.

- Я не говорил, что у меня нет денег.

- Ага! – восклицает девушка. – Значит все-таки берете за свои услуги плату!

- Никогда не брал.

Но тут Ливни Гор припоминает один случай, и ему кажется, что он обязательно должен сообщить Торе о нем:

– Однажды пришлось взять, но в том и состояла просьба.

- Кто-то, умирая, сожалел, что не раздал все свои деньги и попросил вас их забрать? – с ехидной улыбкой предполагает Торе.

Но странник не отвечает, потому что никогда и ни с кем не делится сожалениями умирающих. Зато ему захотелось освежить в памяти ту историю. Он достает свою книжку в коричневой кожаной обложке, находит нужную страничку и перечитывает, не обращая никакого внимания на заинтригованный взгляд девушки.

- А что это за книжечка? Дневник? Вы записываете все сожаления? – Глаза ее все расширяются, она даже перестает есть. – Так вы коллекционер! Нет! Вы охотник! А это списки ваших жертв! Охотник за сожалениями… - Торе явно довольна сделанными выводами и своей догадливостью. – Но ведь, кроме этой книжки, у вас больше ничего нет? Кто вы? Откуда? Кем были до того, как пустились странствовать и записывать эти истории?

- Воспоминания, - поправляет Ливни Гор. – Читая их, я вспоминаю о своих путешествиях.

- Воспоминания? Но это не ваши воспоминания! Чужие! Вам разве нечего вспомнить из своей жизни?

Ждет ответа девушка, но охотник не спешит. Он дочитывает историю, доедает хлеб и тут, будто только заметив нетерпеливое ожидание Торе, спрашивает:

- А что вспоминаешь ты?

Вскипает от негодования Торе, она не привыкла к такой скрытности: в городе все друзья охотно рассказывали о себе, делились впечатлениями. Но она тут же остывает, потому что первое, что всплывает в ее памяти, связано с детством, с тем временем, когда в ней воспитывалось послушание и почитание старших.

- Меня учили прясть. Мы собирались в комнате, устланной коврами, бабушки из нашего села садились и начинали раскручивать прялки. И звук, исходящий от них, был похож на мурлыканье кошек. Будто десять кошек разом мурчали.

Ливни Гор молча напивается воды из фляги и доливает ее из ручья.

Они переходят через воду, перепрыгивая по мокрым камням, и продолжают путь по еле заметной тропе, то появляющейся на склоне пологого скалистого холма, а то исчезающей под завалами разбитой глыбы. Порывистый сильный ветер приглушает слова Торе:

- Зачем вы выбрали такую жизнь?!

- Это и есть моя жизнь! – отвечает Ливни Гор.

- Вовсе нет! Я вот, например, поступлю в университет, выучу английский, освою вэб-дизайн, встречу свою любовь и создам семью - в этом мое счастье. А вы выбрали доживать чужие жизни! Ну а как же ваша собственная?

Поднялись путники на возвышенность. Там, где ветер хозяин, где нет места непрошеным гостям. А кто явится самовольно – того и столкнуть не гнушается.

Они подходят к краю расщелины. Слева довольно-таки крутой склон, справа отвесная скала, нависающая угрожающей мощью – не обойти. Ливни Гор смотрит вниз – глубоко, а острые края скальной породы, ощерившись, ждут, мол: «Давай! Попробуй!»

- Придется прыгать, - говорит охотник.

- Я не смогу! – Торе ахнула про себя: «Так вот как он решил избавиться от меня». – Мне страшно!

- Я смогу. – Ливни гор кажется совершенно спокойным, будто каждое утро, вместо зарядки, перепрыгивает ущелья. – Закреплю веревку, ты переправишься по ней.

- Здесь же метров пять, не меньше! – Она с замиранием сердца осматривает Ливни Гор с головы до ног, пытаясь предположить, есть ли у того шансы. – Ты не сможешь.

- Не смог бы, - ответил он, улыбаясь, - если бы не доживал чужие жизни.

9

Что вы смотрите?! Что вы так смотрите?! Страшная, да? Худая? А я не звала вас, слышите, не звала. Тетя Лиза, гони его! Какой еще исполнитель желаний? Нет у меня желаний. Идите к черту.

Стойте. Вам деньги нужны? Нет? Я бы лучше вам отдала, только не ему. Да не бойтесь вы, присядьте. Я не заразная. А хотелось бы…

Всю жизнь… подождите, мне трудно говорить… понимаете, всю жизнь – он, только он. Глаза закроешь – а он рядом. Все – как он скажет, все – как он любит… Он, он, он.

Я даже готовить научилась, представляете? И ноги омывать – по турецким обычаям. Он в кресло, а я на колени. И радуюсь, как дура. Дура.

Муж? Смеетесь, что ли? Муж, да. С девяти до шести – мой – вместе с обеденным перерывом. А потом он к другой жене, я к себе – рыдать в «Одноклассниках». Господи, какие дети? Я даже кошку завести не могла, потому что она не входила в его планы. Ну, не скажите: планов у него было огого. И я там была, а как же. В первую двадцатку-то уж точно входила.

Возьмите деньги. Пусть утрется. Придет на похороны, а тетка ему оплеухой: «К ней мужик приходил - она ему все деньги отдала». Пусть утрется, пусть! Пусть узнает, что у меня кто-то был, кроме него. Жаль, что не было…

10

Позади ущелье . Смотрит Ливни гор в небо - на густые облака, на ястреба, парящего высоко-высоко. Они наконец-то выбираются на небольшое, залитое свежей сочной травой пастбище. Торе хочет попросить об отдыхе, но терпит.

- А вы и вправду найдете дедушкиного брата?

- Теперь веришь? Вот здесь устроим привал. Располагайся. И расскажи мне, почему эту гору называют Трусихой.

Солнце окрашивает снежные верхушки гигантов багрянцем. Облака, ползущие по небосклону, тоже нежатся в лучах заходящего светила.

- Есть легенда о прекрасной принцессе Дауте, которую жестокий отец запирал в замке и никуда не выпускал. Весь мир ей казался запертым в четырех стенах. Однажды к ним во дворец пожаловал уставший путник и случайно увидел принцессу, пожалел ее и предложил бежать, обменяв заботу и богатство отца на свободу всего мира. И она, конечно, согласилась. Они бежали долго. Ветер путал ухоженные волосы Дауты, об острые камни она изрезала нежные ноги. И вот на их пути последняя преграда – гора, осталось лишь взобраться, осталось десять шагов, и она будет свободна. И вдруг Даута остановилась. И так стояла она, вцепившись в скалу, и только головой в страхе мотала – то ли новую жизнь встретить боялась, то ли со старой расстаться. Шли годы, срослась принцесса с горой, и тот хребет, что слева от вершины, называют теперь хребтом Дауты. А все потому, что она так и не смогла решиться. Не смогла пожелать чего-то всей душой, без остатка.

Думаете, такая легенда есть? На самом деле это единственная гора в округе, на которой не погиб не один альпинист, она всем позволяет взобраться на себя, будто боится их расстроить. Остальные горы смеялись над ней, расправляясь с новыми смельчаками, а ее прозвали Трусихой. А почему вас зовут Ливни Гор?

Торе ежится от холода и осторожно пододвигается поближе к спутнику.

- Здесь нет никой красивой легенды, - улыбается странник. – Просто я люблю дождь в горах.

- После одного из таких ливней не стала мамы с папой, - сообщает с грустью девушка. – Я не люблю дождь в горах.

Молчит Торе, думает о чем-то своем. Молчит и Ливни Гор. Только слышно, как блеют неподалеку овцы.

- А что ищите вы?

- Ничего, - просто отвечает Ливни Гор и отворачивается, чтобы рассмотреть в вечернем тумане силуэт пастуха.

- Ну нет, так не бывает! – возражает Торе с возмущением. – У любого путешествия есть конечный пункт назначения. Любое начинание имеет целью логическое завершение. Люди, которые делятся с вами своими сожалениями, - у них тоже есть цель: успокоение души. А когда успокоитесь вы?

- Я не ищу спокойствия.

- Тогда чего же?

- Может быть, я просто хочу напиться из дырявой кружки. Утолить голод, терзающий сердце. Исправить ошибку, повернув время вспять… Вот она, - голова невидимого зверя, за которой я охочусь.

Так много Ливни Гор не говорил давно. Торе начинает понимать:

- Так вы не ищите – вы убегаете! Но, быть может, и ваше сожаление кто-нибудь выполнит? О чем вы будете сожалеть перед смертью?

- Сейчас я сожалею только об одном. – Ливни Гор встает, услышав топот приближающихся лошадей и лай собак. – Что позволил тебе остаться.

Сначала из тумана выскакивает лохматый пес. Он несется по мокрой траве, но, повинуясь свисту сзади, останавливается и машет хвостом, дожидаясь хозяина.

А вот и они: два всадника в каракулевых папахах и светлых бурках. В руках ружья. Судя по грозным крикам и направленным на незванных гостей стволам, настроены они недружелюбно. Седобородые старцы, но оружие держат уверенно. Торе прижимается к страннику, боится.

И тут Ливни Гор вдруг отвечает им на их родном наречии, показывая на Трусиху, и суровые горцы вмиг превращаются в радушных пастухов, прячут ружья и кивают на места позади себя на лошадях, мол: «Садитесь! Рады гостям!»

Как раз вовремя: сумерки сгущаются, а ночью в горах холодно.

11

Вы когда-нибудь видели Волгу на закате? Когда солнечные лучи веером ложатся на водную гладь, а потом кто-то там, за облаками, начинает этот веер складывать – одну пластину к другой. Пока не останется последняя - золотая с неба до берега. И по ней рыбаки возвращаются домой.

Я выгляжу смешной, да? Ну, не сердитесь, не сердитесь… Это вам еще повезло, что я не стала доставать фотографии. Я их мно-о-ого из той поездки привезла. Теперь, бывает, пересматриваю – и снова там. Молодая, влюбленная… И вся жизнь впереди.

Мы с Антошей хотели потом еще раз по Волге проплыть – тем же маршрутом. Не вышло. То дети болели, то денег не было. А теперь вот и Антоши нет – одни фотографии остались. Хотите посмотреть?

Нравится? На «Вечер на Волге» похоже. Вы ведь любите Левитана? Ну что же вы так… Обязательно, слышите, обязательно побывайте там. Чтобы не жалеть о том, что могли и не поехали.

Мне иногда кажется, что ад и рай – это все выдумки. Есть воспоминания, и человек сам выбирает, куда ему вернуться. Антоша там, на Волге, я знаю. Сидит в лодке с удочкой, стережет последний луч. И ждет меня.

12

Вот сидят у костра Ливни Гор, его спутница и два пастуха, укутавшись в шерстяные одеяла, угощаются чечевичной похлебкой и вкуснейшим чуреком, смеются, вспоминая испуганную Торе. Но как только рассказал охотник о том, кого они ищут, горцы тут же умолкают, переглядываются. Оказывается, знают они брата Саида. Называют того Каинат, живет отшельником давно, уж и не сосчитать сколько лет. Говорят, что открылись ему все замыслы Аллаха, видит он и прошлое, и настоящее, и даже в будущее заглянуть может. Когда забивают овцу, зовут Каината, да тот свежей крови напивается и бывает расскажет, если попросят, конечно, о том, что будет и что было, а иногда и что делать нужно, чтобы в будущем не жалеть о прошлом. Оттого и бояться его. Да и сам он нелюдим.

Ливни Гор с Торе переглядываются и молчат. Спать засобирались. А рано поутру, отблагодарив горцев за гостеприимство и похлебку, снова отправляются в путь.

И особо бурная горная река преграждает им путь. Оступается Торе при переходе, и чуть было не уносит ее бурлящий поток, но успевает охотник схватить девушку и вытянуть на берег. Отдает ей свою верхнюю одежду, а женское белье на ветках развешивают сохнуть.

И снова в дорогу. И снова тяжелый подъем и не менее тяжелый спуск, где каждый неверный шаг норовит обернуться смертельным. Но горцы подсказали самый короткий путь к жилищу отшельника и вот, спустя несколько часов молчаливого похода, путники выходят на равнину у подножия Трусихи. А вот и домишко на ближайшем холме: каменный, облепленный высушенными лепешками кизяка и покрытый ржавыми листами железа. Возле корова пасется, а у дома по обе стороны сложены, прижатые булыжниками, стопки хвороста. Небольшая дверь, обитая шкурой и окно с резным наличником.

Вот таким предстает перед вами впервые мое скромное жилище.

Подойдя ближе, вы слышите мой раздраженный голос:

- Наберите воды в роднике за домом! Да омойте ноги прежде, чем входить! Ведро там же! А чувяки за дверью.

Я не люблю гостей. Да и гости меня особо не жалуют.

13

Мне, вот, не повезло, что родился умным. Звучит нелепо, согласен, но, увы, все именно так. Мой дядя… кажется его звали... Коста, да-да, Коста, Коста Хадзидис, все любил повторять: «Посмотрите на этого малого - он не расстается с книгой, точно будет большим начальником». Повторял это дядя так часто и так уверенно, что, в конце концов, убедил всю мою родню.

В нашей деревушке народ простой: кто рыбачил, кто мастерил сувениры, кто помогал археологам. Богатеев по пальцам можно было сосчитать. Думаю, что все мне добра желали. Вернее того, что за него принимали: деньги и власть.

Я-то сам думал иначе, думал, что мне особо ничего такого не надо. Кирку бы, лопату, хорошую погоду и удачу. Любил я археологию и нашу историю, древнюю как сама цивилизация.

Но вся моя родня во главе с дядей... э-э-э... Костой и слушать об этом не желала. Да и я тоже, конечно же, мечтал о славе и о богатстве, наверное.

В общем, отучился я в городе на экономиста, на работу устроился и мало-помалу в начальники вышел. Только оказалось это совсем не то, что все себе представляли.

Знаешь, что для начальника самое важное? Ум? — нет! Знания? — тоже мимо! Организованность? - не тут-то было! Жестокость. Без нее здесь никуда. Слаб человек, и без сильной руки так и норовит обратно в животное превратиться. Ленивое и тупое. Так что без жестокости ну никак.

Можно выучить экономику от и до, можно заставить жить себя по расписанию, научиться все планировать наперед. Но научиться быть жестоким и от этого не страдать — невозможно! Это либо есть у тебя, либо нет.

Помню техничку одну: она, чтобы сына-наркомана вытащить из тюрьмы, набрала в банках кредитов. Как же звали ее… Кинтия? Класо? Ксения? Да что же это…

Так, так... о чем это я.. А...ну да, да. В общем, пришлось мне ее уволить. Помню, как она меня умоляла, как падала на колени. Помню, как потом проклинала. И помню, как мучился и не спал всю ночь.

А это ведь копится. Все эти муки совести, эти бессонные ночи. Не поспишь одну другую, третью, и организм уже думает: а может ну его нафиг, и так проживешь.

Жажда убьет тебя за пару дней, голод за три недели, а бессонница уничтожает медленно, не спеша, со знанием дела. Сначала сделает тебя неврастеником, потом лишит памяти. Заберет работу, а деньги ты сам отдашь врачам, которые могут лечить только симптомы.

И вот получилось, что нет у меня теперь ничего. Как и мечталось в юности. Вот только какой ценой…

14

Вы вот смотрите на меня удивленно - перед вами старик, обросший, похожий на умалишенного, который к тому же говорит о том, чего не видел так, будто всю дорогу за вами ходил. А может и ходил? А? Шучу, конечно, не было меня там. И спасибо, что весточку о брате принесли.

Вы молчите, и я помолчу немного…

Красавицей растешь, Торе, от женихов отбоя не будет. Далеко метишь, но и о корнях не забывай.

И про тебя, охотник, я все-все знаю. Спросишь, откуда? Да нехитрое то дело, когда один живешь в горах столько лет, когда только и делаешь, что небо слушаешь. Ведь оно так низко здесь, в горах. Трудно не услышать.

Нелегкий ты путь выбрал, охотник: все твои тропы ведут домой, к последнему умирающему. И излови ты хоть миллион чужих сожалений, на чаше весов одно твое сожаление перевесит их все. Ты отказался от богатства и мирской жизни, потому что винишь их в своей ошибке. Ты собираешь частички чужих страданий, чтобы заглушить своё. Но скажи мне: готов ли ты идти до конца? Не испугаешься ли? Есть ли предел у твоего самопожертвования? Уверен, что сможешь выполнить любое сожаление? Тогда давай я расскажу тебе о молодом человеке, который сейчас умирает от рака и ждет тебя.

Да-да, не только рак сжирает его изнутри. Он будет говорить тихо: сил уж нет совсем. Расскажет о том, как однажды сбил ребенка. По невнимательности. Сбил, испугался и уехал. И остался не пойманным. Так бывает. Но зато его нашло чувство вины. Один из псов, что обгладывают своих жертв до костей. Одна из причин тех сожалений, за которыми охотишься ты. И он, конечно же разузнал все о несчастных родителях того ребенка. Оказалось: рос он без матери, та умерла при родах, на попечении нянек и слуг, а отец – богатейший человек, занятый лишь работой. Он попросит тебя найти этого человека, ведь после похорон тот продал весь бизнес, дом, машины и стал путешествовать. Умирающий будет со слезами на глазах умолять передать ему слова своего сожаления. Выйдет к тебе и мать престарелая, упадет на колени, кричать будет, рыдать, ведь она все знала и уверена, что болезнь дана сыну в наказание и что, если простит его тот богач, то и рак отступит.

Дрожишь? Вижу: трясутся руки. А так и будет. И теперь я еще раз спрашиваю тебя: уверен ли, что сможешь выполнить это последнее сожаление? Ведь если нет, какой же смысл был в твоем странствии и тех историях, что записываешь ты так бережно и перечитываешь время от времени? Какой смысл в коллекции таких трофеев? Может быть, тебе начать собирать что-то другое? Например, ключи. У меня где-то валяется старый ключ, мне он без надобности: запирать-то нечего. А ключик тот оставил мне пастух, он от сарая, где тот забивал быков. А я, вон посмотрите, птичьи перья собираю.

Меняю: ключ - на перо.