Клубничный десант

Клубничный десант

1. Прибытие Автобус ПАЗ, выкрашенный когда-то в жизнерадостный жёлтый цвет, а теперь в цвет усталой горчицы, въехал в колхоз «Светлый путь» ровно в тот момент, когда над полями поднималось солнце и на крыльцо правления поднимался председатель. Оба делали это неохотно. Из автобуса высыпались двенадцать студенток второго курса филологического факультета. Они были в косынках, в спортивных штанах с вытянутыми коленками и с таким выражением лиц, будто их привезли не на сельхозработы, а на съёмки фильма про декабристок. — Девочки, — сказала староста Лена Кравцова, оглядывая пейзаж, — я вижу коров, я вижу трактор, я вижу какого-то деда с вилами. Где обещанная романтика? — Романтика, — мрачно ответила Ира Белкина, вытаскивая из автобуса чемодан размером с небольшой холодильник, — в договоре не прописана. Там прописаны «две нормы в день» и «трёхразовое питание». — Ир, а зачем тебе такой чемодан? Мы на месяц, а не на всю жизнь. — Там самое необходимое. Фен, бигуди, три платья, туфли на каблуке и томик Ахматовой. — Туфли на каблуке? В колхозе? — Надежда умирает последней, — гордо сказала Ира. — Вдруг будут танцы. Танцы, как выяснилось позже, были. Но об этом в своё время. Председатель колхоза, Пётр Кузьмич Огурцов, мужчина с усами такой густоты, что в них, по слухам, однажды заблудилась пчела, спустился с крыльца и оглядел прибывших. — Так, — сказал он. — Девки. — Студентки, — поправила Лена. — Один хрен, — философски заметил Пётр Кузьмич. — Клубнику собирать умеете? — Мы умеем анализировать поэтику Серебряного века, — вставила маленькая очкастая Таня Зайцева. Председатель посмотрел на неё долгим взглядом человека, который за сорок лет видел всякое, но такое — впервые. — Ну вот и проанализируете. Клубника у нас тоже серебряного века. В смысле, если до пятницы не соберём, она вся сгниёт и станет серебряной от плесени. Жить будете в клубе. Мальчики ваши — в школе через дорогу. Двенадцать пар глаз одновременно загорелись. — Какие мальчики? — спросила Ира голосом, в котором уже звенели каблуки. — Ну, эти ваши, — неопределённо махнул рукой председатель. — Из политеха. Стройотряд. Коровник мне строят третий год, всё никак не построят. Вчера приехали. Лена Кравцова медленно повернулась к подругам. Подруги медленно повернулись к Лене. В воздухе запахло не клубникой, а чем-то гораздо более интересным. — Девочки, — тихо сказала Ира, — я же говорила: надежда умирает последней.

2. Первый день на поле Клубничное поле оказалось бесконечным. Оно уходило за горизонт, а за горизонтом, судя по всему, продолжалось. Ряды кустов тянулись ровными зелёными линиями, и под каждым листиком краснели ягоды — крупные, сладкие, вызывающе спелые. — Ну, девки, вперёд, — скомандовала бригадирша тётя Валя, женщина могучего телосложения и столь же могучего голоса. — Норма — по четыре ящика. Кто съест больше, чем соберёт, — вычту из трудодней. — А как вы узнаете, кто сколько съел? — невинно поинтересовалась рыжая Света Миронова. Тётя Валя посмотрела на неё взглядом опытного разведчика. — А по губам, деточка. По губам всё видно. Света немедленно покраснела, и это было несправедливо, потому что она ещё не съела ни одной ягоды. Губы у неё просто были от природы яркие, и это потом стало предметом многих недоразумений. Работа оказалась не такой уж романтичной. Собирать клубнику нужно было, согнувшись в три погибели или стоя на четвереньках. Через час у всех болели спины, через два — колени, через три — чувство собственного достоинства. — Я филолог, — стонала Таня Зайцева, ползая между грядками. — Я читала Пруста в оригинале. А теперь я ползаю на коленях кверху... ну, в общем, кверху. — Танюша, не переживай, — утешала её Лена. — Никто же не видит. И именно в этот момент из-за кустов смородины, отделявших поле от просёлочной дороги, раздался дружный мужской хохот. На дороге стоял грузовик. В кузове грузовика сидели человек десять загорелых парней в выцветших стройотрядовских куртках, обвешанных значками. Они смотрели на поле. А на поле, в позах, далёких от академических, стояли двенадцать филологинь. — Ого! — крикнул кто-то из кузова. — Вид — как в Эрмитаже! — Это не Эрмитаж, — откликнулся другой, — это Третьяковка! Передвижники! — Почему передвижники? — Потому что передвигаются! На четвереньках! Хохот усилился. Двенадцать филологинь, как по команде, выпрямились, одёрнули штаны и залились краской такой насыщенности, что на её фоне клубника выглядела бледной. — Хамы! — крикнула Ира Белкина, вскидывая подбородок. — Девушка, мы не хамы, мы — строители коммунизма! — радостно отозвался высокий кудрявый парень, сидевший на борту. — Меня Костя зовут. А вас? — А меня никак не зовут! — отрезала Ира. — Красивое имя! — восхитился Костя. — Никак! Редкое! Это греческое? Грузовик тронулся. Парни махали руками, свистели и посылали воздушные поцелуи. Один поцелуй, видимо, был направлен особенно метко, потому что Света Миронова вдруг взвизгнула и уронила ящик. — Ты чего? — Он мне подмигнул! — Кто? — Вон тот, в тельняшке! — Свет, он всем подмигивал. У него, может, тик. — Нет, — мечтательно сказала Света, собирая рассыпанные ягоды. — Мне — по-особенному. Тётя Валя, наблюдавшая всю сцену со стороны, сплюнула травинку и изрекла: — Ну всё. Клубнику до пятницы не соберём.

3. Война объявлена Вечером в клубе, где на железных кроватях под портретом доярки-передовицы разместились студентки, состоялся военный совет. — Это было унизительно, — сказала Лена Кравцова, расхаживая между кроватями с видом Кутузова перед Бородино. — Нас высмеяли. Нас сравнили с передвижниками. — Ну, передвижники — это же хорошие художники, — робко заметила Таня. — Таня, дело не в художниках! Дело в позе! — А мне понравилось, — призналась Света, лёжа на кровати и разглядывая потолок. — Особенно тот, в тельняшке. — Миронова, ты предательница. — Я не предательница. Я — романтик. — Девочки, — Ира Белкина села на кровати и торжественно открыла свой огромный чемодан. — Мы не будем мстить. Мы будем побеждать. Завтра мы выйдем на поле не как колхозницы. Мы выйдем как богини. Из чемодана появились: бигуди, помада трёх оттенков, тушь «Ленинградская», в которую надо было плевать, флакон духов «Красная Москва» и три платья — синее в горошек, жёлтое с оборками и красное, о котором Ира сказала только: «Это на крайний случай». — Ира, мы идём собирать клубнику, — напомнила Лена. — В грязь. На четвереньках. — Значит, на четвереньках, но с причёской, — непреклонно ответила Ира. — Красота требует жертв. — Каких жертв? — Твоих коленок, Кравцова. Утром на поле действительно вышли богини. Правда, богини в спортивных штанах и резиновых сапогах, но с завитыми кудрями, накрашенными губами и благоуханием «Красной Москвы», которое разносилось на полкилометра и сбивало с курса пчёл. Тётя Валя, увидев бригаду, перекрестилась, хотя была членом партии с тридцатилетним стажем. — Это что ж такое? — спросила она. — На парад собрались? — Мы собрались на работу, тётя Валя, — с достоинством ответила Лена. — Просто красиво. — Красиво... — тётя Валя покачала головой. — Девки, вы клубнику губами собирать будете? А то накрасились, как на свадьбу. Света снова покраснела. Это стало у неё рефлексом.

4. Провокация Грузовик со стройотрядом проехал мимо поля ровно в восемь. Парни в кузове приготовились свистеть, но вдруг затихли. Грузовик сбавил ход. Потом остановился совсем. Водитель, пожилой дядя Миша, высунулся из кабины и спросил: — Ребята, а чего встали-то? — Дядь Миш, постой минутку, — сдавленно попросил Костя. — Тут... это... пейзаж. Пейзаж был хорош. Двенадцать девушек с кудрями и алыми губами грациозно собирали клубнику. Делали они это не на четвереньках, а присев на корточки с прямой спиной, как балерины на разминке. Время от времени одна из них поднимала ягоду, рассматривала её на солнце и медленно, с невыразимым изяществом отправляла в рот. — Ой, — сказал кто-то в кузове. — Это провокация, — хрипло сказал парень в тельняшке, которого, как выяснилось, звали Вадим. — Это явная провокация. — Мальчики! — звонко крикнула Ира, не поднимая головы. — Вы опоздаете на свой коровник! Коровы ждут! — Коровы подождут! — крикнул Костя. — Никак, а вы вечером что делаете? — Ничего не делаю! — ответила Ира. — Отлично! Давайте вместе ничего не делать! — С вами — ни за что! — Это уже «что-то»! Прогресс! Девушки прыснули. Даже Лена не удержалась. А Света, на которую неотрывно смотрел Вадим, вдруг уронила ягоду прямо себе за ворот майки, ойкнула и начала вытряхивать её, подпрыгивая на месте. В кузове повисла торжественная тишина. Потом кто-то зааплодировал. — Миронова! — прошипела Лена. — Ты что творишь?! — Она сама упала! — чуть не плакала пунцовая Света. — Она холодная! — Бис! — крикнули из грузовика. Дядя Миша, который сорок лет водил грузовик и тоже кое-что повидал, сочувственно покачал головой и нажал на газ. Грузовик уехал, но долго ещё из-за поворота доносились восторженные вопли и чьё-то пение: «Ягода-малина нас к себе манила...» — Это клубника, неучи! — крикнула им вслед Таня Зайцева, филолог до мозга костей.

5. Тайная операция Через три дня противостояние достигло апогея. Парни из стройотряда каждое утро проезжали мимо поля и выкрикивали остроты. Девушки отвечали цитатами из классиков, от которых парни на минуту зависали, как старые ЭВМ. — Девушка, вы откуда такая красивая? — «Отсюда не видать», — цитировала Таня Грибоедова. — А как насчёт свидания? — «Я другому отдана и буду век ему верна», — парировала Лена Пушкиным. — Кому?! Покажи мне его! — Тёте Вале. Самым тяжёлым для парней оказался случай, когда Костя крикнул Ире: «Никак, выходи за меня!», а Ира ответила: «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог...» и прочитала целую строфу. Костя дослушал до конца, почесал кудрявый затылок и уважительно сказал: «Ну ты загнула». Слово «загнула» в тот же вечер стало у девушек любимым ругательством. Но однажды утром грузовик не приехал. — Где они? — встревоженно спросила Света, высовываясь из-за кустов каждые пять минут. — Может, коровник наконец построили? — предположила Таня. — За три дня? Их коровник уже три года строят! К обеду выяснилось страшное. Пока девушки были на поле, кто-то пробрался в клуб и похитил из бельевой верёвки, натянутой за зданием, всё девичье бельё. Двенадцать комплектов. Включая особо ценные кружевные трусики Иры Белкиной, привезённые её тётей из Польши. На месте преступления висела записка, написанная корявым инженерным почерком: «Уважаемые филологини! Ваши вещи взяты в заложники. Выкуп — танцы в субботу в клубе. Явка обязательна. Платья желательны. Стройотряд "Прометей"». — Убью, — тихо сказала Ира. — Особенно этого кудрявого. — Польские... — простонала она через минуту. — Ты понимаешь, Лена? Польские! — Девочки, а мне даже приятно, — призналась Света. — Это же почти как в романе. Похищение, выкуп... — Миронова, в романах похищают невест, а не трусы! — Ну, — пожала плечами Света, — с чего-то же надо начинать.

6. Ответный удар Лена Кравцова собрала совет. В глазах её горел огонь, которого не видели со времён сдачи сессии по старославянскому. — Мы не пойдём на поводу у шантажистов, — заявила она. — Мы нанесём ответный удар. План был прост и дерзок. Стройотрядовцы каждый вечер после работы ходили купаться на речку за колхозной фермой. Купались они, по сведениям, добытым Светой у словоохотливой продавщицы сельпо, без всего — «потому что на речке никого, а плавки сушить негде». — Мы украдём их одежду, — сказала Лена. — Всю. До последнего носка. — Лена, — ахнула Таня, — это же... они же тогда будут... — Голые, Танюша. Абсолютно голые. И им придётся идти через всю деревню. Мимо правления. Мимо сельпо. Мимо тёти Вали. Наступила потрясённая тишина. Потом Ира Белкина медленно, мстительно улыбнулась. — Кравцова, — сказала она. — Я тебя обожаю. Вечером двенадцать фигур в тёмных косынках, пригибаясь, пробрались через камыши к речке. С воды доносились плеск, гогот и бодрое пение: «Не кочегары мы, не плотники...» На берегу, на траве, лежали аккуратные кучки одежды: штаны, куртки со значками, тельняшка, носки, кеды. — Тихо, — прошептала Лена. — На счёт три. Раз, два... — Ой, — громко сказала Света. — Что «ой»?! — Я его вижу. В тельняшке. То есть уже без тельняшки. Совсем без. Одиннадцать голов немедленно повернулись к реке. Двенадцатая, Танина, сначала зажмурилась, потом приоткрыла один глаз, а потом, как истинный исследователь, открыла оба. — Девочки, — прошептала Лена, сама с трудом отводя взгляд, — мы здесь по делу! Хватайте одежду! Операция прошла блестяще. Через минуту все кучки исчезли с берега, а двенадцать теней уже неслись через камыши, хихикая и спотыкаясь. Сзади раздался сначала недоумённый вопль, потом возмущённый, а потом — многоголосый и отчаянный: — Э-э-э!!! Отдайте штаны!!! — Выкуп! — крикнула из темноты Ира. — Польские трусики в обмен на ваши штаны! Срок — до рассвета! — Никак, это ты?! — заорал Костя из воды. — Ну, Никак, держись! — Сначала до берега доплыви, герой! — весело ответила Ира. — А потом держись сам. Лопухом!

7. Шествие То, что произошло дальше, деревня потом вспоминала много лет. Эту историю рассказывали на свадьбах, на поминках и на партсобраниях, и с каждым разом она обрастала новыми подробностями. Примерно через полчаса по главной улице колхоза «Светлый путь», освещённой единственным фонарём у правления, прошла странная процессия. Десять молодых людей шли гуськом, прикрываясь кто чем: лопухами, ветками ивы, тазиком, найденным на берегу, и плакатом «Слава труду!», снятым с забора фермы. Плакат достался Косте, и он нёс его с достоинством знаменосца, хотя «Слава» прикрывала его спереди, а «труду» болталось где-то сбоку и прикрывало не всё. Деревня, которая обычно ложилась спать в девять, почему-то вся оказалась на улице. Бабки на лавочках забыли про семечки. Из окна сельпо высунулась продавщица. Дед с вилами снял кепку — то ли из уважения, то ли от изумления. А у крыльца правления стояла тётя Валя, сложив могучие руки на груди. — Здрасьте, тёть Валь, — сказал Костя, поравнявшись с ней и поправляя плакат. — Здрасьте, здрасьте. Слава, значит, труду? — Так точно. — А трудовые где? — Украли, тёть Валь. — Вижу, что украли, — сказала тётя Валя, оглядывая процессию с головы до пят и задерживаясь кое-где дольше, чем требовали приличия. — Ну, хоть посмотрела на старости лет, за что вам в политехе стипендию платят. Идите уже, строители. Простудитесь — коровник опять не достроите. Из-за угла клуба, задыхаясь от смеха, на шествие смотрели двенадцать филологинь. Таня плакала от хохота и шептала: «Это же Гоголь! Чистый Гоголь!» У Иры от смеха развились бигуди. Только Света не смеялась. Она смотрела на Вадима, который шёл последним с тазиком, и лицо у неё было задумчивое. — Свет, ты чего? — Да так, — сказала Света и покраснела, но уже совсем по-другому. — Тазик маленький. Лена подавилась смехом, и её пришлось хлопать по спине.

8. Переговоры Обмен заложниками состоялся на рассвете у колодца. С одной стороны пришли Лена и Ира с охапкой мужской одежды. С другой — Костя в дедовых галифе и майке «ДОСААФ» и Вадим в цветастом бабкином халате, который был ему мал. — Красивый халатик, — оценила Ира. — Подчёркивает глаза. — Бабка Нюра сказала, что можно оставить себе, — мрачно ответил Вадим. — Говорит, я в нём на её покойного мужа похож. Костя протянул пакет. — Ваши... вещи. Всё в целости. Ну, почти. — Что значит «почти»?! — Серёга одни примерил на голову. Для смеха. Но мы его осудили. Ира выхватила пакет и с облегчением вытащила кружевную драгоценность. — Польские, — сказала она нежно. — Целые. Костя посмотрел на кружево, потом на Иру, и уши у него стали цвета спелой клубники. — Красивые, — сказал он сипло. — Тебе, наверное, идут. — Тебе-то откуда знать, нахал? — Я не знаю. Я предполагаю. Я инженер, у меня хорошее пространственное воображение. Теперь покраснела Ира. Это было так неожиданно, что Лена уронила кеды. — Ладно, — сказала Ира, отвернувшись. — Квиты. — Квиты. Но танцы в субботу в силе? — Только если придёшь не в галифе. — А если с лопухом? — Тогда тётя Валя придёт первой. Она тебя уже оценила.

9. Танцы В субботу клуб было не узнать. Кровати сдвинули к стенам, портрет доярки украсили венком из ромашек, а в углу водрузили магнитофон «Весна», выданный председателем под расписку. Девушки готовились с обеда. Воздух стал густым от лака «Прелесть» и «Красной Москвы», и залетевшая муха потеряла сознание прямо в полёте. Ира надела красное платье «на крайний случай» и туфли на каблуке. Каблуки немедленно увязли в деревянном полу, и первые полчаса Ира передвигалась только по прямой, как шахматная ладья. Ровно в восемь вошёл стройотряд «Прометей» — в отглаженных рубашках, с мокрыми чубами и с видом людей, пришедших сдавать сопромат. Последним вошёл Вадим с букетом полевых цветов и маленьким тазиком клубники. Он подошёл прямо к Свете. — Цветы — потому что ты красивая. А клубника — потому что ты её всё равно съешь. — А тазик? — пискнула Света. — А тазик — на память, — сказал Вадим и подмигнул. На этот раз никто не сомневался, что по-особенному. Сначала девушки стояли у одной стены, парни у другой, и нейтральную полосу никто не решался перейти. Наконец Костя пересёк зал строевым шагом и остановился перед Ирой. — Разрешите? Обещаю не наступать на ноги. Чертёж движений я составил ещё вчера. — Наступишь — буду читать Маяковского. Громко и с выражением. — Рискну. Каблук Иры застрял на втором такте. Костя, не моргнув глазом, подхватил её на руки и дотанцевал так. Зал взорвался аплодисментами. Ира сначала колотила его по плечу и требовала опустить немедленно, а потом почему-то обняла за шею. Исключительно чтобы не упасть. Лена танцевала с бригадиром-очкариком, который всю песню рассказывал ей про бетономешалку, а она слушала, будто это Блок. Таня разговорилась с застенчивым Гошей: выяснилось, что он тоже читал Пруста, до четвёртой страницы. Таня решила, что это судьба: у неё на Прусте было тоже ровно четыре страницы. В разгар веселья в дверях появилась тётя Валя. Музыка смолкла. — Ну что встали? — сказала она. — Музыку давайте. Я, может, тоже потанцевать пришла. И пригласила дядю Мишу. Дядя Миша уронил кепку, но пошёл. А когда тётя Валя повела его в вальсе, стало ясно, кто в колхозе главный.

10. Последний ящик Клубнику собрали — не к пятнице, а к вторнику, зато всем стройотрядом. Коровник в эти дни снова не строился. — Коровник простоял недостроенным три года, — сказал председатель, глядя, как парни и девушки кормят друг друга ягодами. — Простоит и четвёртый. А вот это бывает раз в жизни. — Что «это», Кузьмич? — спросила тётя Валя. — Урожай, Валентина, — смутился председатель и подкрутил усы. — Ну-ну. Урожай. Последний ящик Ира и Костя несли вдвоём, хотя хватило бы одной руки, и спорили, кто победил в войне. — Мы. Вы шли голыми через всю деревню. — А вы пришли на танцы в платьях, как мы требовали. — Потому что сами так решили! — Конечно. Совершенно самостоятельно. Именно в субботу. Именно в восемь. — Ты невыносим. — Это моё главное инженерное достоинство. Ира сунула ему в рот самую крупную ягоду, чтобы он замолчал. Средство оказалось действенным: он замолчал надолго, и она тоже.

Эпилог Через месяц ПАЗ цвета усталой горчицы увозил филологинь в город — загорелых, с исцарапанными руками и с телефонами, записанными на обрывках газеты «Сельская новь». У автобуса стоял весь «Прометей». Вадим был в бабкином халате — «на счастье». Костя держал плакат «Слава труду!», на обороте которого крупно написал: «НИКАК, ПОЗВОНИ!» — Это шантаж, — сказала Ира из окна. — Это инженерное решение, — ответил Костя. Автобус тронулся. Тётя Валя махнула платком и сказала дяде Мише: — Через год опять приедут. Вот увидишь. — Клубнику собирать? — Её, Миша. Её самую.