Клетка

Глава 1

До окончания рабочего дня оставалось всего-то десять минут, и эти несчастные минуты тянулись, как жвачка за подошвой сандалии. Крамаров изнемогал. Но, скрытый столами от пола до нижнего края живота, маячил на периферии зрения каплевидный абрис начальника. И приходилось терпеть заветы трудового законодательства, помноженные на заскоки завотдела. Неплохого, в общем-то, зава, не бойся тот постоянно, что кто-нибудь из подчинённых не примет его всерьёз. И не доказывай он с маниакальным упорством наличие у себя железных яиц на точечной сварке. Типичнейший комплекс подкаблучника, до брюшных вибраций запуганного женой. Жену в отделе знали хорошо, поэтому не удивлялись. Зава, само собой, всерьёз никто не принимал.

Девочки за соседними столами тихонько шуршали, укладывая в сумочки патроны с помадой и недоеденные шоколадки. В пятницу никто не хочет задерживаться на работе, понятное дело. Крамарову укладывать было нечего. Ключи, носовой платок и полученный утром аванс давно рассованы по карманам. Пачечка купюр, предназначенных для поддержания бренного существования инженера первой категории в течение двух недель, жгла бедро через подкладочную ткань.

Ровно в шестнадцать двадцать девять начальник демонстративно вышел за дверь. Крамаров, галантно пропустив дам вперёд, наконец-то покинул ненавистное здание конструкторского бюро. Он хотел верить, что шагает легко, упругой походкой победителя. И никто не догадается, что с внутренней стороны висков настойчиво колотят подбитые ватой молоточки, а войлочная лапа стискивает внутренности в районе солнечного сплетения, поднимаясь вверх, к горлу, и выше, царапая язык... Крамаров даже не пытался рассуждать насчёт повышенного давления. Он просто хотел выпить. Примерно год назад Крамаров перестал искать предлог для выпивона, и с тех пор его жизнь стала значительно проще и приятнее.

На крыльце КБ войлочное томление сменилось Ожиданием. Крамаров не смог бы вербально передать все нюансы этого сложного чувства. Пожалуй, ближе всего был образ человека, энный километр несущего на голове чугунную болванку в центнер весом, который точно узнал, что осталось сделать ещё только пять шагов. А потом – всё, амба, шабаш.

Молоточки в висках – уже просто металлические, без подбоя – застучали чаще и злее.

– Толян! – зычный бас Серёги Чугуева, более известного в городских забегаловках под псевдонимом Чугайстр или Чуга, оформил смутные планы Крамарова в чёткие и конкретные пункты. С Чугой они сперва пойдут в «Море пива», очень культурно, сегодня Любашина смена, а затем надо купить в магазине водки и – на плэнер. В парк то есть, под сень древ у горбатого мостика, взбираясь на который юные девы должны высоко поднимать пленительно-длинные ноги. К сожалению, по мостику шатались всякие-разные, и не совсем юные, и даже не девы, но на них можно не смотреть. Свобода у нас или где? Это тебе не на кухне портвейн глушить.

При мысли о портвейне свело гланды.

Чуга оказался не один. Не замеченная сразу тощая фигура Юры Аспиранта болталась у него в кильватере, и поблёскивали в закатных лучах треснувшие очки – признак бывшего интеллигентного человека. Юра с зимы подшаркивал при ходьбе, являя миру характерные признаки полиартроза.

– Вечер добрый, – вежливо сказал Аспирант, протягивая вялую кисть.

Крамаров пожал. Юра нравился ему начитанностью и полным отсутствием агрессии. Не то что Чугайстр, которого вечно после литры тянет на подвиги во имя добра и справедливости. Может, если с Юрой, то не придётся ночевать в обезьяннике. Но с Юрой точно отменяется «Море пива», потому что Любаша когда-то безуспешно пыталась Аспиранта окрутить и с тех пор терпеть его не может. И без скандала не обойдётся. А скандал – это самое последнее, чего хотелось Крамарову в пятницу вечером.

– В «Ларчик»? – он сразу перешёл к делу, кашлянув сухим горлом, чтобы прогнать иллюзорный терпко-приторный вкус «Приморского». – Я сегодня спонсорылый.

Последнее мог бы и не добавлять: товарищи по погружению прекрасно знали, какое нынче число, и глаза их блестели предвкушением. Выражение дружеских лиц вызывало у Крамарова ассоциации с передачей «Энимал плэнет», в которой рассказывали о гиенах. Пятнистая рожа Чуги ассоциации усугубляла.

– За нами не заржавеет, – солидно кивнул Чуга, одёргивая кургузый пиджак. Пиджак был с чужого плеча, не на Чугино брюхо шитый, поэтому из подскочивших рукавов вылезли на всю длину рубашечные манжеты.

Крамаров пожал плечами. Он прекрасно знал, когда получка в налоговой, где подвизался на штык-юнкерской должности Чуга, и знал, что в день икс будет околачиваться у её высоких мраморных ступеней. Юру выгнали с работы довольно давно, и он перебивался написанием курсовых и дипломных работ для ледащих безграмотных студентов филологических специальностей. У него деньги заводились непредсказуемо, но смертный грех жлобства за ним тоже не числился.

Троица двинулась к супермаркету «Ларец чудес». Они шли слаженно, словно их соединяли некие невидимые шестерни и общий мотор.

– Т-ты мне вятичей с кривичами не путай! – горячился, брызгая слюной, Юра. – Это, как говорят в Одессе, две большие разницы!

Из-за отсутствия у Юры переднего зуба и в спокойном состоянии было трудно различать племена и народности всех этих товарищей, а уж в подпитии…

– Да в гробу повапленном я их всех видал, – любезно отозвался Чуга, мечтательно разглядывая звёздное небо. – Всё равно сдохли они давно, а кто там чью мамашу драл, никто не знает, Юрец, вообще.

Юра раскипятился ещё пуще, приводя неотразимые аргументы, которые, несомненно, повергли бы в состояние церебрального оргазма учёный совет, зарубивший некогда диссертацию одному наивному аспиранту. Чуга на все изыски ответил матерной частушкой о древнем человеке и его половой ориентации. В глубине парка согласно угукнула какая-то тварь. Луна плавала в черничном киселе тёплой ночи.

Крамарова суть диспута беспокоила мало, но он понял, что на сегодня – всё. И пока не дошло до мордобоя, стоит принять меры. Он с третьей попытки поднял собутыльников на крыло и ненавязчиво потолкал по направлению к воротам, ведущим в город. Неразличимый, но хорошо ощущаемый горизонт плавно покачивался в такт шагам. Юра столь же плавно перешёл от кривичей к лютичам. Их чуждые действительности имена повисали в воздухе прозрачными китайскими фонариками. Чуга почти музыкально продекламировал ещё одну частушку. Кажется, он тоже поймал ритм. Прибойной волной о стенки прозрачного сосуда плескались в кармане у Крамарова последние двести, которые они выпьют на перекрёстке, прощаясь.

– То-о не ве-етер ве-и-э-этку клонит, – душевно запел, стараясь не спугнуть призрак гармонии, Крамаров. За рекой немедленно залаяли собаки.

Под «Лучинушку» они выбрались на центральную аллею. Мир был прекрасен, как при сотворении, и исполнен влажной нежности.

– Виктор?

Откуда взялись эти двое, Крамаров не заметил. Клясться, что их не было на аллее, когда приятели вывалились из кустов отцветшей сирени, он не стал бы, но… Вроде как и не было. Или были? Разницы никакой, но песню они испортили необратимо. Вот шляются такие козлы по местам общественного отдыха, только гармонию нарушают. Высокие и широкоплечие, при костюмах, искатели неведомого Витьки стремительно приблизились. Их громоздкие обособленные силуэты напомнили Крамарову первый студенческий колхоз и вневременные деревянные сортиры, хаотично, как половецкие идолы, растыканные посреди херсонской степи.

– Виктор, – уверенно сказал тот, что справа, и сделал ещё шаг к Крамарову. – Здравствуй, Виктор.

– Ошибся, братуха, – стараясь подавить неприязнь, подчёркнуто дружелюбно отозвался Крамаров. – Среди здесь нет ни одного Виктуара. Как на грех. Юрик есть, Серёга есть, Анатолий вот в моём лице…

Он обернулся к друзьям за моральной поддержкой, но его ждал очень неприятный сюрприз: Чуга и Аспирант застыли живыми скульптурами, какие обычно на день города пугают малышню и впечатлительных старушек возле центрального фонтана. И не от страха потеряли мобильность проверенные соратники, а вот просто окаменели на полушаге. Чуга даже глаз недоприщурил.

А эти, искатели которые, уже были совсем рядом, и стремительно трезвеющий Крамаров с ужасом понял, что остался совсем один, а чего ждать от сумасшедших гипнотизёров – неизвестно. Мало того, в вязком лунном свете они выглядели абсолютно одинаковыми.

– Док оказался прав, – заметил тот, что слева, и сумасшедшие обменялись взглядами. В профиль их лица к неописуемому облегчению Крамарова оказались не столь похожи. У левого нос явно ломаный, а у правого – подбородок немного скошен. И правый заметно старше.

– Мужики, я вас не трогал, – Крамаров сделал умиротворяющий пасс, слегка испорченный бульканьем водки в кармане пиджака. Желание задать стрекача боролось в нём с чувством долга перед парализованными товарищами. Но странные люди, кажется, бить никого не собирались.

– Виктор, – в голосе младшего прорезались нотки чуть ли не умоляющие, – это я, Хэм. Хэм Стюарт, помнишь меня?

– Извини, не помню, – пробормотал Крамаров, отодвигаясь на четверть шага. Ему стало страшно по-настоящему, и отбитые почки показались вдруг чем-то желанным.

– Новая Галилея, – продолжал настаивать назвавшийся Хэмом Стюартом. Светлые его, почти прозрачные в лунном свете глаза вспыхнули странной смесью надежды и тоски, а потом за раз почернели сплошь, вместе с белками и радужкой. – Зарево, помнишь зарево над Галилеей? Ты ещё сказал, что горит, как дрова… И про самоходки… помнишь, что ляпнул? Я так смеялся… А потом эти… экспериментальные, хопр побери. Тебя забросило в далёкое прошлое…

Крамаров сжался, втянул голову в плечи.

– Он не помнит, Хэм, – вмешался второй, тот, что выглядел старше. – Начинай, не теряй времени, у нас его мало. Док прав, темпоральные бомбы вызывают стойкую амнезию, словами делу не поможешь. И так счастье, что выжил. – Он посмотрел на Крамарова точно такими же, как у Хэма, антрацитовыми глазами: – Потерпи, солдат. Сейчас всё встанет на свои места.

Крамаров покачнулся на ватных ногах, собравшись всё-таки рвануть с места, но Хэм уже достал откуда-то блестящую хреновину, похожую на половинку стального яблока, и прижал ему к виску.

Под черепным сводом взорвался пороховой склад. Самое жестокое похмелье по сравнению с этим взрывом стоило три копейки на советские деньги. Асфальт внезапно оказался совсем рядом, и в оглушительной тишине Крамаров остался наедине с извилистой, как след пьяного дедка, трещиной, в которой скрывался смысл мироздания. Но смысл впитался в землю, не дав себя рассмотреть, а Крамаров остался. И боль осталась.

– Ну вот теперь точно: привет, Вик, – с неподдельной радостью проговорил Хэм Стюарт, помогая ему подняться. – Немного радикально, прости, но тебе ли привыкать, после стрихэмского-то госпиталя…

– Мужик, я тебя не трогал, – простонал Крамаров, наконец-то втянув воздух в схлопнувшиеся лёгкие.

Хэм Стюарт отшатнулся, как от удара.

– Ты – Виктор Полев! – заорал он, тряся Крамарова за плечи и полностью потеряв над собой контроль. – Ты – капитан Стального Батальона Справедливости! Мы вместе воевали против сволочей Халабиса, чтоб его хопр задрал… Вик, я же твой лучший друг, что ты мелешь?! Мы с Закрисом… скачок на четыреста лет назад… за тобой…

От его неподдельного отчаянья Крамарову стало ещё тошнее, хотя куда ещё, казалось бы.

– Я бы рад, – просипел он, протолкнув по горлу комок вязкой слюны. – Но меня зовут Анатолий Петрович Крамаров, и интернациональный долг за отечество я выплатил на срочной службе двадцать лет назад. Есть справка. Больше военным ничем не обязанный. Мне жаль, Хэм, но ты пролетел, даже если я похож…

Ему было жаль. Действительно жаль. Крупные, чёткого рисунка губы Хэма стыдно тряслись.

– Но ведь идентификатор… Вероятность девяносто семь…

Крамаров теперь смотрел в землю.

– Я родился здесь, – боль стояла рядом, время от времени трогая голову Крамарова холодными острыми пальцами. К сожалению, думать она уже не мешала. – Вырос. Каждая собака в Балке меня с голозадого возраста знает. Мама только в прошлом году умерла, а то она б вам... Я никогда не был в Новой Галилее.

– Но…

– Время, Хэм, – напомнил глухо молчавший до сих пор Закрис. – Если ёрш для мозгов не помог, значит, это не он. Даже лучший идентификатор может ошибиться. А нам пора. Капитан Виктор Полев с этой секунды официально мёртв.

Хэм издал странный звук, круто развернулся на каблуках и почти побежал прочь, куда-то в глубь парка. Закрис последовал за ним, только гораздо медленнее.

Боль осталась.

– Эй, – окликнул широкую спину Крамаров.

Закрис обернулся. Чёрные провалы смотрели с его лица холодно и отстранённо. Он уже был не здесь. Крамаров хотел спросить, что будет с человечеством через четыреста лет, но, глядя на Закриса, понял, что вопрос не имеет смысла.

– А как вы это с глазами делаете? – спросил он зачем-то.

– Генные модификации. Привитый метаморфизм. Поэтому твоя внешность могла быть любой, искали по общему спектру личности… – Закрис скривился. Судя по всему, он и сам не понял, зачем отвечает. Зачем вообще разговаривает с отбракованным материалом. – Слушай, как тебя там…

– Анатолий.

– Да. Слушай, Анатолий, как ты с таким спектром умудрился… – Закрис обвёл широким жестом Чугу, Юрика, грязный парк, низкую мельчающую луну, бутылочное горлышко, торчащее из кармана. – Неужели – ничего другого?

– А что другое? – зло ощерился Крамаров. – Бабло зашибать? Зашибал по молодости, это скучно и пусто. И пьёшь больше, потому что денег больше. Жениться на сварливой бабе, которой всегда всего мало? Так, понимаешь, не случилось для этого большой и чистой любви, чтоб на неё списать. Или как вы с Чугой, за справедливость? Так ведь нет её, справедливости. И не было никогда. Ты ж не Хэм, ты это знаешь. Мама вот умерла…

– Но должно же быть что-то, – Закрис потёр лоб, болезненно кривясь. – Зачем-то же ты живёшь?

– Я не живу. Но во мне живут чудовища, – оскал Крамарова перешёл в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – Как в клетке. Я кормлю их водкой, а они меня за это не трогают.

– Да ты философ.

– Я инженер-конструктор первой категории. Хочешь, вычерчу для тебя шнековый винт? В трёх проекциях?

– Да пошёл ты, – Закрис махнул рукой и растворился во мраке.

Боль осталась.

Крамаров выдернул бутылку, как последнюю гранату тогда, двадцать лет назад, сорвал чеку-крышечку, и прощальные двести ухнули внутрь, как лемминги с обрыва.

Вопль негодования чуть не заставил Крамарова подавиться.

– Ну ты и мудила, Толян, – оскорблённый в лучших чувствах Чугайстр угрожающе сопел. Помятый, опухший, пятнистый от какого-то застарелого лишая, он теперь казался инопланетной формой жизни. – Доверь тебе после этого.

Интеллигентное молчание Юры тоже было укоризненным.

– Простите, мужики, – выговорил Крамаров. – До зарезу надо было. Если ларёк на углу Дзержинского открыт – с меня пиво.

Собутыльники потеплели. Крамаров допил последний глоток.

Боль...

***

Место действия: двухкомнатная квартира «чешской» планировки.

Время: глухая ночь.

Год не мытое окно скупо пропускает лунный свет. В квартире – относительный порядок, даже следы уюта, но это только кажется. Сумрак милосердно скрадывает серые катыши пыли по углам, липкие высохшие лужицы на полу и строй пустых бутылок у газовой плиты. В лунном полусвете легко представить, что вышитая дорожка на столе накрахмалена и выглажена вчера, а пятна на ней – это только тени.

У ростового зеркала стоит Крамаров. Смотрит на своё отражение. Подходит вплотную, упирается лбом в посеребрённое стекло. Шепчет двойнику:

– Говно ваши самоходки. Танками, танками надо было… на гусеницы намотать… шваль…

Крамаров отлепляется от зеркала, быстро раздевается до трусов и забирается в разобранную невесть с какого времени постель. Ещё какое-то время он смотрит в потолок, а потом вздрагивает и поспешно закрывает глаза. Словно боится, что подступающая к кромке ресниц чернота перельётся через край и затопит этот трижды проклятый всеми богами мир.