Катапульта

Глава 1

Опять встали. Водитель такси, предупредительный и вежливый – «бизнес тариф» обязывал - показал экран «мультимедийки»: где-то впереди очередная ржавая «ГАЗель», заезженная «по самое нельзя», встала, перегородив левый ряд. Но перильстатика шоссе пока работала, и машины почти вежливо разъезжались, хоть и «в час по чайной ложке». Макс ослабил галстук, расстегнул пуговичку воротничка – опять разжирел, посмотрел на часы – хоть и впритык, но успевает. Можно бы и на метро – но нет, пятый десяток, хоть бы и в начале – это не двадцать лет.

Вчера нагрянул, в обычной своей манере, памятной еще по той, прошлой жизни, Сергей (он же Серега, Серж, Серый) – давний товарищ по затерянному на окраине империи гарнизону, где они, будучи зелеными «летёхами», как говорится, «стойко преодолевали тяготы и лишения…». Большой и шумный, он был со своей новой женой, третьей или четвертой, Макс не помнил. «Знакомься, Лера, это мой вот самый, значит, кореш, здорОво, братан, как сам?.. а это Катя, привет красавица, они, знаешь, с Максом с третьего курса…», потом был виски, они вчетвером таскались по Москве, еще виски, чай за полночь, анекдоты, воспоминания «кто-где», Академия, войска, гарнизоны, сослуживцы и однокашники - Катя, извинившись, ушла спать - разболелась голова. Засиделись до трех.

Перекемарить бы. Макс смотрел как водитель маршрутки, воспользовавшись паузой, приоткрыл дверцу и умыл лицо из мятой пластиковой бутылки – неудивительно, часов с пяти на маршруте. Да еще жара эта… Зажужжал телефон. Мама.

- Да, мам, привет. – Макс жестом попросил водителя убавить радио.

- Сыночек, горе у нас – он сразу неожиданно и резко, сердце пропустило удар, понял, о чем она.

– Папа... – она запнулась - Ночью в три часа, в реанимации.

Макс молчал. Потер свободной рукой выбритый, покрытый седой щетинкой висок и сказал коротко, боясь закричать и заплакать в голос:

- Мы вылетаем. Сегодня вечером.

Набрал жену. Катя, будто чувствуя, взяла сразу:

- Макс, твои гости требуют блинов, говорят, что «на ваши эти московские рестораны никаких денег не хватит», и Лера эта…

- Папа умер.

Даже не видя ее Макс почувствовал, как она собралась, спустя пару секунд совершенно другим тоном ответила:

- Я разберусь с ними. Когда летим?

- Сегодня. Билеты пришлю.

«Я летучая мышь, что кричит беззвучно».

Первое, позвонить Светочке, секретарше нового шефа. Бестолковая кукла, конечно, ну уж отменить-то совещание по тендеру сумеет…наверно. Так, билеты, - Макс потыкал в смартфон – ага, есть, всё купил, без багажа, зачем он? Отправил Кате.

Все, приехали. Макс автоматически спасибкнул водителю, пять звезд поставил, как по-другому, и, не заходя в свой кабинет, отправился к начальству.

- Не, ну Макс, неделю никак. – ставленник нового владельца холдинга развалился в кресле, жевал бутерброд, пялился в новенький «Макбук» и делал вид, что страшно занят: – Сам знаешь, июль – «хай сизен», как говорится, и бюджет «на носу», и Элеонора Сергеевна уже два раза звонила… Давай, три дня под заявление и день за свой счет, от себя отрываю… Да, пока не забыл, документы по «Стандарт-инвесту»?...

Макс несколько секунд смотрел на сытенькое щекастенькое лицо, потом кивнул:

- Хорошо. Три так три. Документы пришлю. Завтра, в «Ватсапе».

Вышел, не дожидаясь ответа.

В пять лет отец подарил ему модель истребителя, «МиГ–21». Дорогущую, тяжелую металлической плотностью, с камуфляжной эмалью на фюзеляже. Красные звезды, номер в белой окантовке. Под стеклом кабины была крошечная фигурка пилота. Смотри сынок, вон рычаг катапульты – дернешь за него и пам! – вылетишь как пробка из бутылки!.. блять, катапультироваться бы куда-нибудь отсюда…

Как не вовремя-то… Что я несу, когда смерть бывает вовремя? Хорошо дочки в лагере, да и деда они не очень… Он и сам к ним… как-то не нашел подход, а вот племяш, да, десятилетний плотный боровичок-футболист, дедов любимец…

Любил футбол, да. Единственной религией его была эта игра английских хулиганов. Обожал играть, и лет до сорока, пока позволяло здоровье, гонял мяч. И обожал болеть на стадионе – провинциальном, с деревянными открытыми трибунами и статуями гипсовых футболистов у входа, что вот уже лет шестьдесят пытаются отобрать мяч друг у друга… Сидел на трибунах с такими же обветренными суровыми мужиками, с обязательной «полторашкой» пива, в неизменной своей красной куртке ДСО «Спартак»… Макс ее подарил лет десять назад.

Макс футбол не любил. После очередного пьяного скандала, когда отец что-то пытался выяснить у матери из их общей школьной молодости, он пошел и, как тогда говорили, «записался на бокс». Дошел до первого разряда во втором среднем весе, а потом не до того стало: военное училище, армия, взрослая жизнь…

Вызвал такси. Пока доедет, решил, что надо зайти в туалет и, умываясь, посмотрел на свое ухоженное лицо, дорогие часы, офицерский перстень, маникюр на пальцах… и вдруг разрыдался. Без слез, давясь лающими полувсхлипами–полувздохами… Хорошо, что нет никого. Так, успокоился, выдохнул. Сжал зубы, чувствуя твердость мускулов на скулах, опять умылся, вытер лицо, надел давно уже ставшие привычными очки и вышел.

Поехали в аэропорт. В такси Высоцкий хриплым своим баритоном рассказывал о смерти:

«…Вот твой билет, вот твой вагон, все в лучшем виде одному тебе дано.

В цветном раю увидеть сон, трехвековое, непрерывное кино…

Земной перрон. Не унывай, и не кричи. Для наших воплей он оглох.

Один из нас уехал в рай, он встретит Бога там, ведь есть, наверно, Бог.

Ты передай Ему привет…»

Макс, чувствуя, что не сможет удержать слез, попросил:

- Выключи, командир.

Таксист недовольно покосился в зеркало, что-то хотел возразить, но, увидев лицо Макса – застывшую маску, выключил.

Катя тихо гладила его по руке.

Талантливый был, как черт. Лихой, цыганистый. Бабы к нему липли… и гитара, да… с перебором, «семиструнка-семиструночка»… Макс так и не решился попросить научить…

Ну приземлились, наконец. Вышли из душного самолета, аэропорт маленький, идти недалеко, багаж не брали… Опять такси. Не очень чистая и не очень новая «десятка», водитель - приблатненный вертлявый паренек, попытался было о чем-то поговорить, но, сразу оробел и молчал всю дорогу.

Бетонка с асфальтом «не очень» по поволжской степи, нажженной солнцем, с редкими разморенными перелесками, пару часов и все, можно сказать, дома.

Сколько километров батя накрутил на своем «КАМАЗе» по эти степям… «Давай рули, жми на газ, поехали, хули ты как баба?». КАМАЗ медленно переваливается на ухабах. Вездесущая красноватая пыль. Солнце. Отец в пропотевшем тельнике, подкрепил вчерашнее остатками водки, и надо съездить в соседнюю деревушку, взять самогона… Макс, семнадцатилетний, рулит, мокрый от усердия, ждет, когда все это кончится, месяц и все – документы ушли в училище, вызов на руках.

Приехали. Зашел в квартиру, обнял мать, завернутую в черный платок как в броню.

- Здравствуй сынок. Спасибо, что приехали…

Катя, ласково коснувшись плеча, поцеловала Макса в щеку, прошла на кухню, поставила сумку с продуктами, зажгла газ.

Сели на диван, как-то боком, как чужие, незванные гости.

На столе стояли две фотографии – отец, в модной тогда «олимпийке» и клешах, кудри как смоль, в руках футбольный мяч, смотрит, улыбаясь – Макс не помнил этой фотографии, и еще одна, где они вдвоем: борзый крепыш–сержант после третьего курса училища и обнимающий его громадной лапой отец. На плече отца татуировка: два скрещенных силуэта самолетов, парашют и надпись «ДРА 1980-1982». Стоят где-то во дворе, пятнистом от солнца.

- Вот, он просил передать тебе… — мать полезла в сервант, где за стеклом тускнели грамоты и медаль «За трудовую доблесть».

— Не надо, мам.

— Возьми. — Она сунула ему потёртый брелок в форме мяча. — Всегда с собой носил. Говорил, талисман… Ведь никто не пришел, ни те, с кем мяч гонял, ни… - она махнула рукой.

Макс сжал холодный металл. Вспомнил, как в шестнадцать, после очередного скандала, отец швырнул в него этим самым брелоком. Не попал…

Мать смотрела на сына, холеного, крепкого, чужого теперь, и понимала, что ее Димка - футболёр, пьяница, баламут, гитарист и бабник, ее ненаглядный дролечка больше никогда не обнимет ее за плечи, не крикнет: «Люся, чаю!»

Остался только этот незнакомый ей мужчина в итальянских туфлях и дорогом костюме, который аккуратно вытирал платком глаза.