Картины

Глава 1

- Дожди смывают всю яркость со стен города, его крыш и дорог. И город обретает истинное лицо – блеклое, будто истерзанное многолетней печалью лицо. А небо желает лишить меня рассудка, обрушаясь своим многотонным телом на мою голову. Клянусь, я покину это место, как только… как только завершу работы… - Человек, сидевший на краю старой, вечно не заправленной кровати, замолчал. И не потому, что ему было жизненно необходимо вдохнуть дым сигареты, а из-за осознания, что последние два года он повторял одни и те же слова: я уеду, я непременно уеду. Воцарились минуты тишины, за время которой Человек пытался подобрать слова, сложить их в предложения, описать чувства, которые не поддаются описаниям. Он стремился сделать их осязаемыми , чтобы и он сам и другие люди сумели их рассмотреть, ощупать каждый изгиб их станов, Человек хотел дать чувствам столь же реальный облик, как и он сам. Но лишь привстал за очередной сигаретой, вдохнул дым и продолжил:

- В какой раз я кричу о том, что покину этот город, как только холод начинает проникать в него. И в какой раз я не сдерживаю себе же данное обещание, оставаясь здесь. Я не в силах дать ответ, что заставляет меня оставаться. Быть может надежда, что однажды город не будет насильно делиться со мною своим горем, а подарит счастье, либо позволит мне взглянуть на него с иной стороны, где Солнце будет разбиваться о морскую гладь, а яркие осколки осыпать старые дома, позволяя им чувствовать себя молодыми, где табачный дым не будет ровней воздуху, а по ночам я не решусь сомкнуть веки, поскольку кроны деревьев, словно упирающиеся в небосвод, будут прекраснее, чем мои сны…- Помедлив, он продолжил более уверенным голосом - Может я вовсе влюблен в это место? Оттого и надежды. Влюблен раз и навсегда, как и все мы в девушку, заставившую ощущать нас поистине величественными, но так скоро покинувшую, оставившую нас наедине с былым величием.

- Да… – Из угла комнаты, куда еле проникал свет от настольной лампы, прозвучал осипший, в силу долгого молчания, голос Марка. – Женщины как огонь, который укротить нам не по силам, норовят обжечь. И даже мне, не падкому на чувства человеку, выпала честь быть раненым любовью. Он явно желал и дальше вести диалог о женщинах, но взгляд упал на лежащую у окна картину и в миг все его мысли и интерес стали о ней. На холсте была изображена женщина, читающая ребенку книгу. Ее лицо заливал свет, который излучала стоящая подле нее свеча, и казалось, что даже знойное, уже уходящее за горизонт, июльское Солнце не столь нежным светом заливает мир, что одна маленькая свеча, окруженная холодными, возвышающимися над ней стенами. Она жертвенно пылала, будто явить всему миру красоту женщины и есть ее долг. Изображение было столь уютным и нежным, что любому бы захотелось стать закутанным в белое покрывало мальчиком, наслаждавшимся рассказом, который изливали уста скорее ангела, чем человека. И даже никогда не колеблемый чувствами Марк, смотря на полотно с еще свежими красками, казалось, стал самым сентиментальным существом. Он был уязвим, он робел пред всем, что есть, словно став маленьким цветком, посреди бескрайнего поля, совсем позабыв, что он – твердый, наводящий страх лишь своим ростом человек.

- Ты наконец-таки что-то написал!? – Встав и медленно выходя из тени, спросил Марк возбужденным голосом. Он был так огромен, что оставалось только догадываться, как он уместился в тени. – Великолепная работа – продолжал он, приближаясь к окну, ни на миг не отводя глаз от картины или уже от уюта, что поглотил его всего.

- Да – ответил Человек – ночные прогулки у моря были кстати.

Повернувшись к Марку, он увидел как тот всматривался в каждый мазок краски, будто именно там скрыто то, что сделало его мягким. И улыбнувшись Человек сказал:

- Один из лучших дней в жизни, мы с матерью провели его вдвоем. Она обожала творчество Флобера. Читая его каждый вечер , привила и мне любовь к нему, да и к всему французскому.

- Там уютно.

- Да. В воспоминаниях уютно.

Усмехнувшись, Марк повернулся к Человеку – По восприятию человеком воспоминаний можно многое о нем сказать. Ведь большая часть нас есть восприятие собственных воспоминаний… а вторая то, что мы делаем, не оборачиваясь назад – заключил он.

- Умно. Но кто же человек, который все, что делает, так это воспринимает прошлое, и воспринимает его близко к сердцу? – Смотря в глаза Марку, спросил Человек.

- Глупец.

- Нет же! Это художник, безнадежный творец. Проводящий изо дня в день сквозь сердце прошлое, чувства, пока они не наполнят его душу до краев, пока не начнут рвать ее, чтобы он в последний миг, покуда содержимое его души еще не пролилось, но непременно норовило это сделать, выплеснул его красками на холст. А если позволить заключенному в его душе морю разлиться? Оно сметет весь мир, не оставив даже руин, и умрёт в человеке художник, а сердце истинного картинописца не сумеет принять подобной утраты, не выдержит. Поэтому важно не позволить и капли содержимому души упасть на что-либо, кроме холста.

- Мне иногда кажется, что творцы больные люди, больны сильней любого. И творчество их - болезнь, что по силе своей страшнее прочих.

- А кто из нас не болен? – Поникшим голосом ответил Человек.

Глава 2

Человек распахнул окно и в комнату ворвался холод, выдавливая собой потяжелевший от табачного дыма воздух на улицу. Ночная свежесть проникла во все щели, пропитала собой одежду, мебель и стены, а после взялась обжигать обнаженные руки человека. Он продолжал писать ни на секунду не отрываясь от холста, будто боясь потерять наитие из виду. Ветер врывался в комнату и раз за разом хлопал ставнями с такой силой, что звук удара разносился за пределы дома, постепенно сливаясь с шумом бушующей на улице грозы. На лицо Человека падали капли ледяного дождя, но он оставался непоколебим. И только через трое часов, положив последний мазок, удар ставней отозвался звоном в ушах и вернул его в действительность. По всей комнате лежали листы бумаги, краски и карандаши, волосы промокли, руки сводило. Человек судорожно закрыл окно и рухнул в бессилие на пол, пронзивший тело холодом. Но лицо оставалось безмятежным.

К утру пришел Марк, принеся новые краски. Усадив Человека на кровать он спросил:

- Должно быть ты болен, на ногах почти не стоишь.

- У меня, кажется, озноб.

- Сейчас вернусь – крикнул Марк, выходя из комнаты. Возвратившись он отдал чай укутанному в одеяло Человеку.

- И как можно творить в таком хаосе? Не перестаешь удивлять. – Он скинул с себя пальто и начал поднимать вещи с пола, ворча себе под нос.

- Не нужно – тихо произнес Человек. – не стоит, оставь все на местах.

Но Марк не слышал его. – Снова я разбираю твой бардак – нервозно крикнул он. Ожидая спора, Марк поднял глаза и сразу унял свой пыл. Лицо Человека было бледным, воспаленные глаза источали слезы. Он так дрожал, что не мог сделать глотка, не пролив при этом чай.

- Я должен идти, навещу тебя вечером. – Марк поднял пальто и, не успев его накинуть, вышел из квартиры. Он скользил вниз по ступеням, преодолевая пролет за два шага. Но то, от чего он бежал преследовало его, и казалось три этажа есть расстояние не имевшее ни начала, ни конца. Оказавшись на улице он стал было переводить дух, но заплакал, тяжесть настигла его и тут. Марк изо всех сил старался сдержать рыдание, но тотчас сдался. С каждой секундой всхлипывания становились все более звонкими и резкими. Он ощущал, как разрасталась беспокойная пучина в груди, каждая мысль стала колкой, сбивающей с ног. – «Я груб, я глуп» - повторял себе он. И нет страшнее положения, при котором человек знает и понимает истину, но не в силах ее принять. Человек этот полон ужаса и обреченности, способных свести с ума. Но, казавшийся, необратимым путь мученика прервал звук вспыхнувшей спички, последовавший за непроизвольным движением руки. Клуб дыма осел в легких. И Марк направился вниз по улице, вдоль белокаменных, но поблекших из-за недавнего ливня, домов. Он уже забылся, как вдруг очутился на каменном берегу. Еще пару часов назад море рокотало, низвергаясь поднятыми с ложе пучины волнами на берег. Но теперь море стихло, ярость отступила и только разбитый берег выдавал недавний шторм. Марк стоял у самой воды, ноги привели его к месту, где он сумел бы утопить свою обреченность. Оттого люди и ходят к морю, наблюдают за бескрайней водой, дабы почувствовать себя ничтожно маленькими, понять, что их страдания – ничто в сравнение с лишь, далеко не бесконечным, морем. Марк сам того не осознавая делал это каждые выходные на протяжение всей жизни, приходил к морю и невольно топил свое фантомное величие. Но сейчас все оголилось, все было чрезвычайно ясным, что не будь надежд, он утопился бы ради лишь желания обрести истинный облик ничего незначащего существа. Впервые он так сильно ощущал надежды в своем сердце и так хорошо обманывал ими себя самого. С каждой волной его беспокойство ослабевало, колкость сменялась твердостью и, несмотря на то, что очерк дум оставался по-прежнему печальным, нутро прекратило ныть. Марк глядел в воду до тех пор, пока терзающие ужас и безысходность не покинули глаза, и только после пошел от воды. Поднявшись на выступ, он окинул море уставшим от только прошедшей в душе бури взглядом. И направился обратно в город, шагая по мокрой земле, в которую то и дело проваливались ноги, но это беспокоило его в последнюю очередь. На его побагровевшем от холода лице виднелась спокойная улыбка. Марк был доволен, что сегодня пасмурная погода, что на деревьях нет ни листочка, что Солнце не греет и не согреет ближайшие месяцы, что он совсем прозяб и ноги промокли. Проходящие мимо рыбаки обращались Марку в след, будто им почудилась его улыбка. И самого Марка не покидало ощущение чуда, так нежно распустившееся, словно подснежник, в его груди. Его сердце стало трепетать, казалось, оно сейчас запорхает, вырвется наружу и скроется в тумане, оставив только след сладкой пыльцы. Марк жалел, что не умеет мечтать, он хотел утонуть в сладких, пьянящих разум чувствах, которые породило картина нового, созданного его воображением мира. Он так и ступил на тротуар с легкой, не сходящей улыбкой. Любой прохожий, взор которого падал на его покойную мину, был уверен, что обладатель ее доволен положением своих дел. И забавная походка(ставшая таковой от холода, что сводил ноги, и Марк шел будто прыгая) отнюдь не отнимала уверенности. Даже водитель, увидев человека с сияющей улыбкой(что несвойственно в такую пору), остановился, освободив дорогу. И Марк мигом перебежал ее.

Подойдя к дому, где жил Человек, он засмущавшись, вспомнив свои слезы, потупил голову, будто стены видели его недавний припадок и теперь хотят укорить своим взглядом. Лишь войдя в комнату Марк поднял голову. Человека знобило, он весь дрожал, губы вспухли от высокой температуры. На ощупь казалось, что его кожа вскипает. Он беспрестанно бредил, изредка открывая глаза из которых мгновенно брызгали горячие слезы. Он звал кого-то, но Марк не мог разобрать имени, уставая звать, Человек тихо плакал, а после вновь обращался к кому-то. Так прошла ночь, Марк сжимал его руку, подносил воду и лекарства. К утру озноб спал, больной перестал бредить и наконец уснул. Марк сел на пол, уперевшись спиной к кровати и принялся рассматривать заполнявшие всю комнату картины, которые оживляло восходящие Солнце. Он прибывал в неге, даже этюды, коих было несчетное количество, приводили его в восторг, к слову, умиротворенный восторг, читаемый лишь в слегка сведенных бровях и прищуренных черных глазах. Все работы имели светлый дух, и Марку никогда не верилось, что пишет их согбенный печалью человек. Безустанно роптащий на весь мир. Человек, который часто так резок, что его не пригласили на последнею собственную выставку, был автором произведений, приводивших людей в восхищение от установившегося на холсте покоя. Марк не мог разглядеть духа полотен в Человека, а в изображениях найти хоть часть того, что знал в нем. Марк возвращался в воспоминания, к их совместной поездке во Францию, их спорам в канцелярии, где работал Марк, встречам на набережной, после университетских занятий. И к их детству, почти целиком проведенному в доме Анны Федоровны, бабушки Марка. Но и там не удалось отыскать человека походившего на автора творений, что он разглядывал. Марк видел совсем мальчишку, уже с кистями в руках, но с тем же сердцем, налитым горем и разочарованиями. С пусть только развивающимися, но пессимистичными взглядами, Человек не резвился как Марк, не бегал по пляжу, ища необычной формы ракушки, он уходил в сад, что был за домом, садился под кипарисом и изображал возбужденную красоту, услаждающую сердце. И Марк, найдя его только вечером, приходил в замешательство от возникшего диссонанса, как и сейчас. Спустя годы он так и не приблизился к разгадки тайны Человека.

На улице слышался день, шумели люди, привычно спешащие, были колокола и стоял гул исходящий от стройки неподалеку. Марк вызвал врача, который прибыл к обеду. Он выписал лекарств и качая головой заключил, что здоровье больного совсем ослабло из-за курения и скудного питания.

Глава 3

Марк не навещал Человека до следующей пятницы. В дни его отсутствия за больным присматривала Надежда Г., живущая в соседней квартире. Она питала страсть к изобразительному искусству, передавшаяся ей от отца. Который являлся известным художественным критиком, до самой смерти не расставшийся со своим ремеслом. Стены ее квартиры были увешены картинами, большинство из которых – творения мастеров новеченто, в которых она души не чаяла. Но наиболее видное место, над камином, меж окон, отводилось собственному портрету, который выполнил Человек. Прежде, в особенности первые годы по приезде Человека в дом, они почасту проводили вечера в зале Надежды Г., беседуя о загадках Яна ван Эйка, скрытых в портрете «четы Арнольфини», о «Трактате о живописи», о трагичных судьбах живописцев и их наследии. В общем о том, что их обоих глубоко трогало, и о чем они могли бы неустанно говорить часами. Надежда Г. Любила Человека всем сердцем, как собственного сына, а когда он представлял ей свое новое полотно, она радовалась как ребенок желанному подарку: у нее розовели щеки, проступали слезы, которые она смахивала изящным движением тонких и длинных пальцев, и патетическими речами восторгалась Человеком. Потому, когда Надежде Г. Было положено три раза на дню навещать больного соседа и объекта её восхищения, она в миг засеяла улыбкой, предвкушая скорую встречу.

Болезнь постепенно отступала. Человек уже стал вставать, правда делал он это лишь ради кистей да красок. Всю неделю он трудился над картиной, что давалось ему не просто. Тело ослабло и мазки выдавались небрежными, часто случайными от тремора в руках. Одним из вечеров, после четных попыток превозмочь дрожь, он вовсе откинул холст, отказался от пищи, весь побледнел и прекратил реагировать на любые слова Надежды Г. Однако утром, пожаловав к Человеку с завтраком, она застала его довольным, с кистью в руках. Вот и пятничным вечером, по приходе Марка, больной сидел с холстом на коленях, довершая работу. Ранее бывшая белой постель стала в красках, кажется, она послужила Человеку палитрой. Он мимолетно улыбнулся и пригласил Марка отужинать вместе.

- Как твое здоровье? – наливая чай, заговорил Марк.

- Поправляюсь – тихо, почти шепотом сообщил Человек и продолжил – Не без больших усилий Надежды Г. Принуждала меня без конца есть и отказов не принимала, грозила обидой.

Они оба рассмеялись. И принялись за еду.

Допив чай и откинувшись на спинку стула Марк произнес

- Я завтрашним днем отправляюсь к родителям. Отцу нужна помощь в продаже дома.

- Надолго?

- Верно, более недели.

Вечер они провели за воспоминаниями. Смеявшись над их детскими забавами, которыми была всегда недовольна Анна Федоровна, уставая от проказников, совершивших погром в сарае или напугавших ее в темном погребе, гонялась за маленькими Марком и Человеком по саду. Они распрощались горячо, с улыбками на лицах и румянцем от продолжительного смеха. Марк, уже выйдя на лестницу крикнул на прощание:

- Твое имя на слуху у всего города! Не подведи ожидающих!

Человек усмехнулся, слушая, как туфли Марка стучат по ступеням. И когда хлопнула дверь парадной, вернулся в комнату. Где провел за мольбертом целые сутки.

Марк прибыл в город спустя две недели. Из квартиры Человека выносили все картины. Пройдя в комнату он увидел пустое помещение, никого не было. Старая, перекошенная мебель, лишившаяся за годы своей яркости и покрытая многочисленными сколами, пегие белые стены, где местами отсутствовала краска, кривой потолок с крупной трещинной у окна и выгоревшие голубые шторы на хрупком карнизе – все это Марк будто видел впервые. Он не замечал за наличием картин и этюдов уродства комнаты. Еще пару недель назад она казалась прекраснейшим местом из тех, что знал Марк. И он попятился от величия того, кому было по силам создать целый мир с помощью красок в четырех стенах. Выйдя из квартиры он столкнулся с Надеждой Г. И робко улыбнувшись произнес:

-Все же сдержал слово, покинул город…

Она улыбнулась в ответ. И они разошлись с еще долго сохраняющейся легкой улыбкой на устах.