Кармен

Вступление

Выплёскиваю наружу слишком личные вещи. Перечитываю, мучаюсь. На поверку выходит, что гораздо проще рассказывать о ком-то другом, не вынося на суд самоё себя, беззащитную, неприкрытую, не готовую к детальному разбору на молекулы безжалостной критикой и тщательному, занудно принудительному изучению. Идеальное желание: перечеркнуть одним махом добрую часть сдирающих с меня последние одежды рассказов и спать (имею в виду, существовать) после того спокойно, благодушно, обезопасив себя, словно каменной стеной, мирными увлечениями сограждан. Почитывать, полистывать, посмеиваться: г-н М. с каждым новым рассказом повторяется и творческая хромота его очевидна, г-жа Н. вкладывает в свои работы чересчур много личного, никого не интересующего, комковато скучного материала, а дама под псевдонимом Оп-э пользуется избитыми сравнениями, меж тем как от Р. невозможно ждать ничего нового: лёгкой болтливой рукой он переделывает сюжеты классиков, не забывая складно, но опрометчиво их упрощать, переиначивать, да так, чтобы не привнести часом в чужую работу оттенка новизны.

Ах, как приятно быть беглым, придирчивым, иронично проницательным читателем, вездесущим, схватывающим на лету всхлипы посторонних помарок, поправок и перекосов, оценивающим, выносящим строгую очевидную критику. Как приятно только читать, не отказывая себе в полновесном отдыхе. И как сложно, не в пример отдохновенному увлечению очередным незадачливым автором, перелистывать собственные работы, где видны промахи да досадные недоразумения, где, казалось бы, всё давно подправлено, вычищено, переработано, но вот с очередной скупой зарисовкой вскрывается дополнительное слабое звено — угрюмый повтор, либо, хуже того, приевшаяся глазу румяная, шуршаще пёстрая упаковочка.

К слову о глазах — этой живописной, раздражающей меня парочке. Оказывается, без них моим страничкам никуда: я словно бы проваливаюсь на месте, которое требует срочно вычеркнуть «воспалённые зрачки застенчивого до нервозности» субъекта и заменить их дрожью состряпанных наспех, — с куцыми сочетаниями слов, с дежурными бликами метафор, — «угловатых подростковых конечностей», а то и вовсе перекинуть внимание читателя, уставшего от всяческих прищуренных-прикрытых, очаровательных бездонных, вдумчивых, с ленцой-хитрецой, со слащавой поэтикой и под завязку вовсе лишённых мало-мальской мысли глаз на одежду приглашённого в рассказ героя. И я уже почти у цели, но, оказывается, без набившей оскомину глазастой парочки сюжету не разгуляться: без неё — проницательной, подвижной, перманентно опрометчиво «в удивлении распахивающейся» — очередной описываемый мною персонаж войдёт в литературный мир слепым, и читателю его образ не запомнится. Провал. Возвращаю на прежнее место переисправленные строки, реанимирую вялую тень подслеповатого субъекта; дело сделано — он снова в способности двигаться, стеснительно посмеиваться, мелко вздрагивая аскетичным корпусом, реагировать кистью-козырьком на внезапный всполох света, щуриться, шально вертеть глазными яблоками и, забегая на добрую страницу вперёд, выпячивать зрачки без ложной скромности. Моя же «глазодвигательная» системная ошибка остаётся, таким образом, вне надежды на изменение. Снова я, спотыкающийся автор, совершаю оплошность в местах описаний различных глазных реакций героев. Ошибаюсь за их счёт, на их счёт, ошибаюсь в счёт прежнего и будущего; складываю сюжетные рисунки, отталкиваясь от мгновенных пáрных движений глазных мышц, несмело бродя вокруг них да около, поминутно всматриваясь в каёмки радужных оболочек, и, кажется, от их несносного стеклянного присутствия мне не избавиться; я вздыхаю, берусь исправлять и рассказываю…

Снова о глазах. С них начинаю и ими заканчиваю. Они — реалистичное зеркало души — беспокойно меня преследуют. Слов, сравнений, знаний, богатства чувств не хватает, чтобы воспользоваться всеми последними к месту и будто бы походя, с беспечной рассеянностью гибко изобразить облик героя с различных видов и планов, под занавес раскрыв его мир всесторонне, минуя исхоженные системные описания. Одни только зелёные (это речь опять о «красивых глазках») — их можно бы и классифицировать:

— кошачьи, вытянутые, с хитринкой, с затаённым вниманием; мелкие морщинки с внешних уголков разбегаются, как из завязи шёлкового платочка; прищуренные, снова под знаком хитрости; будто бы в изумлении раскрывающиеся; разыгрывающие всплеск неожиданной серьёзности или…

— огромные, но всё того же ясного цвета, коровьи — с пушистыми загнутыми ресничками, бесхитростные, поминутно готовые к воодушевлённо экзальтированному перепаду, к буре чувств, шквальному, с морской пеной-поволокой волнению и парадоксально хитрые, безжалостные, играющие; продолжим перечень третьими…

— глубокими, сосредоточенно сведёнными к переносице, не размазанными во всё лицо подобно обрисованным выше, нервными, пристальными, однако лишёнными бесчувственно дерзкой изворотливости, пытливыми, питающимися логической встроенностью измышлений; такие негибкие, прозаические, серьёзные, созданные для скучных описаний: подсчёта сухоньких чёрточек-морщин без обозначения тонких коварных лучиков, намёка на ряд редких нижних ресниц, под которыми снова поле из чёрточек, сложенных обыденной сеточкой, и так далее.

Пожалуй, выберем что-то одно и начнём.

I

Характер героя, по заведённой мною и слегка поднадоевшей, обречённо шаркающей раздобревшими ступнями традиции, отразится в зеркальцах: зелёных кружках с грустной перламутринкой, с кремовым понизу лузгом, иногда отчёркиваемым мягким макияжным карандашом, почти обязательно коряво, наспех, но тёплыми терракотовыми линиями-намёткой, увеличивающим осколки души, придавая им живость, выразительность. «Некогда. А на встречу обязательно крашусь: мужчины таких любят». Тараторка и «вся в любви»: знакомства, свидания, долгие встречи, звонки, короткие скандальные приключения; романы. «Рассказать о новостях?» — на мгновение задумывается.

Последнее: из романов. У меня сейчас два. Но с одним я покончила. Познакомилась легко: уговорили меня отправиться в круиз по Средиземному морю. Дорого? Да. Но просто необходимо было куда-то вырваться: навалилась печаль, и он — Он (!) — ты помнишь, — тот, прошлый, зануда из зануд, одержимый скаредностью жук-эконом, — истрепал последние нервы. Я плакала, бесилась, пререкалась-сопротивлялась-возражала-ссорилась: даже кино мы не могли себе позволить, всё время на что-то собирали, подсчитывали, выгадывали, выкраивали, ну-да-ты — писательница, слова для тебя, как… Сама подбери… — «Как древесная стружка?» — «Вот именно. Ты ими, наверное, сыплешь. Конечно, это не про меня».

Так вот, в круизе я встречаю его. Полная неожиданность: ровесник, москвич (впрочем, что мне за разница), красавец (ну, у меня они все как на подбор: высокие, статные; небось, на этом месте вклинишь в свой рассказ что-то броское, наподобие реплики «все в меня», хотя… можно и обобщить, действительно, они все на мой вкус — интересные, ладные), не женат (то есть, конечно, разведён) и — представь — начинает за мной ухаживать. Я от него и этак, и так, мне, мол, этого совершенно не нужно.

Почему? Ах, у меня ведь в городе ещё один роман. Тот-то — жук — с ним же невозможно было жить по-человечески. Если бы я только с ним с одним, без никакого разнообразия, — ох, — меня бы уже и не было. А тот — молодой, прыткий — в противовес серому, нудному, был мягким дополнением. С ним я встречалась нечасто. Не то что теперь: наш роман грозит перейти в нечто более стоящее, нежели то, на что когда-то вообще можно было рассчитывать. Тогда, пять лет назад, он был простым приезжим. Конечно, не без провинциальной, хлопающей голодными ртами, семьи, не бездетным, но встречающимся в городе не только по делам, а зачастую и вовсе по личным вопросам. Представляю его вторую половину — на что она надеется? До сих пор за ним замужем. Вероятно, на что-то уповает. Вот и пойми этих женщин… Да, так вот… Он был у меня словно светом в окошке: молодой, раскрасавец. Да, моложе меня. На восемь лет. Но по нам и не скажешь. Тебе же доподлинно известно, как я выгляжу. Стараюсь. Да, напиши… Думаю, дело в том, что в моей семье все отлично выглядят. Так вот, мы встречались урывками. В постели он был просто молодец. Мой эконом и на этой ниве умудрялся кряхтеть, плутовать и скучно-нудно-подсчётливо заниматься сбережением любовной энергии. Как он сам выражался, «про запас». А я, не будь дура, не собиралась жить в ущерб себе и наладила встречи со своим молодым да ранним, ну и ещё кое с кем для души тоже встречалась. Что добру пропадать? Сама понимаешь.

И вот теперь, выбравшись на внезапный свежий воздух, на зелено-бархатный морской простор, я хотела только освободиться, — думаю, многие меня поймут, — от прошлых недоразумений и переживаний. Наэкономился? Вот и хорошо. Будем жить порознь. Так нет: только я собралась было замереть в успокоенной паузе, как новая любовная завязка стучится в дверь. Сначала в дверь каюты, приглашая пройтись по согретой средиземноморским теплом палубе, затем — лукаво, кончиками пальцев по кайме иллюминатора, жестами зазывая в просторную кают-кампанию, далее — сама допридумай. Паруса, мачты, опьяняющий солёно-шквальный брызг, прохладное шампанское. Тёплые синие вечера, накатывающие внезапно, как и неочевидный закат солнца далеко за бортом, за безбрежным горизонтом. И публика вся такая весёлая, говорливая, непринуждённая, и мой теперешний спутник — хоть куда герой. Ну, кто на моем месте от такого откажется? О прошлых раздорах и дрязгах с того момента я уже не вспоминала.

Почти всё время мы проводили вместе: спускались по трапу, сосредоточенно пробуя мысками туфель новые пристани, покупали в новых городах разномастные подарочные безделушки, за глаза в послеобеденную тишь упрекали в нерадении корабельного кока (так, лишь «о чем бы поболтать?» глуповато придирались: кормёжка была превосходной, но на восточный манер, без известных российских разносолов), вечерами вальяжно прогуливались по палубе. Танцевали на шумных вечеринках, но все больше уединялись в номере. Не в нашем возрасте заниматься восторженным подсчётом навалившихся невесть откуда, словно бы пришпиленных к небосводу ярких булавочных головок — звёзд, срывающихся с небес и скученно группирующихся на нитке побережья. Этакое ожерелье-платок он всё вызывался мне подарить, да по приезде домой вдруг решился.

Оказывается, я — богатая женщина. Но… Скажу тебе так: главное — это как себя преподнести мужчине. Если повернуться к нему лицом энергичной, складной, уверенной в себе миловидной дамы, тогда он весь твой, со своими чувствами, желаниями, ухаживаниями, подношениями. А ежели так, как я с тем расчётливым жуком — с кивками, отмолчками, перекошенными тоскливым тактом улыбками, с затаённою нежностью-грустью, вниманием-переживанием — никаких подарков не будет. Тут он и станет мухлевать и хитрить, и копейки считать, и выгадывать, как бы позаворотливее извернуться, чтобы по прощании с непропечённым пирогом вымученных любовных отношений перед очередной романтической высотой на всю широкую душу распахнуться. И то слово — где он, с кем он теперь? Не звонит. А ведь три года как-никак вместе прожили. Вот… Даже вспомнить нечего — всё как один серый будень: то денег нету, то на очередной холодильник откладываем.

Да. Точно. Сбилась. Итак, он — средиземноморский хищник-пират, с усами колкими, острыми, что пара кинжалов, с актуальной банданой. «Пираты Карибского моря» смотрела? Он — просто вылитый. Но… Возвращаемся в наш мрачный город, и его как подменило. Где кинжалы-усы? Где яркая, с черепами-костями-саблями подпояска-панама-бандана? Серый твидовый пиджак. Ах, ну да, костюм. Тщательно выбираемые галстуки, рубашки, отутюженные до хруста. Разговоры только об офисе, об отделе с менеджерами, — вот мне был интерес, — о повышении продаж, да демонстрация нервных распечаток-схем с хребтами, где по оси абсцисс прозаичные временные периоды. Я поняла, что мой период подходит к концу, но разорвать отношения громко никак не удавалось. Всё же он был милым малым: довольно тактичным, сдержанным. Таскал меня, словно заплечную сумку, по каким-то дружеским коллегиальным посиделкам, где я исполняла роль свадебного генерала: красиво молчала и, молча, красиво-снисходительно изредка кивала подчёркнуто вздёрнутым подбородком, поддакивая заумным витиеватым глупостям, лившимся мне в уши: «Реализация вышеперечисленных поставок в сумме превысила означенный ранее оборот…» Какой оборот? Оборот-обормот. Обязанность моя была — слушать и всеми фибрами души маскировать скучающее внутреннее «я», рвущееся наружу. Получалось. Он (мой бывший пират, чьи усы теперь мягкотелостью соперничали с гуттаперчевой перчаткой) был, конечно, доволен. Его коллеги приняли меня целиком, без остатка, не вдаваясь в те мучительные подробности, принимая во внимание которые сразу осознаешь, что я состою из одного него — шального, безразборного, напористого — да, из сумасбродного остатка, прикрываемого обманчивой формой. Итак, моё сумбурное содержание требовало чего-то неожиданного, дерзкого, за чем в конечном счёте дело не постояло.

Заметь (и в рассказе своём пропиши обязательно, а то люди что-нибудь невероятное подумают), заранее мною ничего не планировалось, не высчитывалось и ни в коем случае не подгадывалось. Всё, что вскорости произошло, случилось нечаянно. Я даже хотела как лучше. Я старалась как могла…

Ровесник-пират вознамерился чинить потолки в своих очаровательных комнатах. Я — только «за». Давно пора, и, хотя хороший ремонт обычно начинается с замены сантехники (так меня мой молодой да ранний учил), наперекор его желаниям я слов не вставляла. Но мысль — «а ведь как складно все получается» — крутнулась. Карты лепились, словно в умном пасьянсе, одна к одной: познакомить моих кавалеров, да дело с потолочными плитками, с бодрой подсветкой, с парой-тройкой незамысловатых уровней, с внезапным ажуром карнизов и остальной щеголеватой романтикой справить. А? Да, он строительством занимается — ты правильно угадала — мой юный и пылкий, и весь такой инициативный, семейственный (на трёх женщин живёт). Как на трех? Ах, потом, потом, иначе запутаемся. Итак, говорю моему любезному твидовому пиджаку, что есть у меня бригада на примете, и всё, мол, честь по чести: нормальные цены, приятные скидочки, обозримые сроки, короче — всё. И многоженцу своему тою же минутою звоню: так, мол, и так — клиента тебе нашла, на Воробьёвых горах (не где-нибудь, заметь) сколочено его добротное пятикомнатное гнездо. Поэтичненько. Сколоченным бывает птичий домик? Скворечник? Придирчивая ты. А ведь я это — так, ради красного словца… Ну, не хочешь, как хочешь… Будь по-твоему. Раз гнездо, значит, свито. И мой труженик-строитель на всех парах туда летит.

Ах, что ты разнылась — что будет, что будет… Что было, то и было! Откуда же мне было знать, что именно так — через пень-колоду — всё и будет? И ведь предупреждала я их — каждого по отдельности — ни о чём таком личном ни в коем случае не говорить! Короткими фразами разговаривать предупреждала, касаемо только многоуровневых потолков, без обсуждения плоских низменных половых вопросов. Ах, ну что ты опять — Кармен, Кармен… Откуда же мне было знать, что они к моим требованиям ни на миг не прислушаются? Тем же вечером возвращаюсь я домой, а угрюмый пират мне и говорит: «Был тут твой распрекрасный хахаль!» Я ему и этак, и так — мол, почём ему знать, что он — «мой распрекрасный»? Разговор ни в какую: стоит мой корсар, как капитан подбитого корабля, до печального конца на своём жалком мостике. «Твой» да «твой». Видите ли, он по глазам вошедшего сразу прочёл, что за предмет этот рекомендованный мною строитель-мужчина. Я перед ним, как белка в колесе — мол, тебе показалось. «Нет, — говорит, — я его сразу раскусил! „Ну, и как тебе моя Ритка в постели?“ — спрашиваю, и отвечать твоему маляру, кроме как начистоту, по-другому не вышло!» Ах, скажите, пожалуйста, какой прозорливый! А вот то, что он мне совершенно пьяным дверь открыл и что по физиономии затем настучать не постеснялся — это как понимать? Утром пришла я в себя — и в милицию. Так, мол, и так. Вот вам заявленьице. Что, мол, эти культурно воспитанные, с Воробьёвых раскурлыканных гор позволять себе изволят! Ах, ну не перебивай ты меня. Как-как — а вот так! Пусть и он о себе подумает. Дело не в том, что я — Кармен, а в том, что ежели он, корсар-герой, со мною связался, если он нашёл во мне что-то там целительное для своей пилотирующей души, то пусть принимает и любит меня именно такую. Какую? Уникальную! Запредельную! И вот ведь что, самое интересное, вышло: с богатырём моим — строителем-многоженцем — мы тем же вечером тоже навзрыд разругались:

— Видел я твоего! Хахаль, называется!

— Чтой-то ты решил, что это — мой?

— А он как дверь свою «гардиановскую» с крестообразными замками-крабами распахнул, так глупым карасём и раскраснелся. На одно только имя твоё, гляжу, слюни пускает да отдохновенно жабрами поводит. Ну, и взял я его за те жабры!

— Скажите, какой смелый!

— И на этом — всё! Больше между мною и тобой ничего общего быть не может!

— Конечно, всё! Удивил! И без того понятно, что меж нами больше ничего нету!

— Так вот ты как! И чтобы я никогда тебя не видел!

— И чтобы я тебя! Знать не желаю!

Ах, дорогая моя, что дальше, что дальше… Пирата с Воробьёвых гор я больше не встречала, а добра молодца моего — каждый день, как «вынь да положь», — пожалуйста. Скоро год как вместе живём. Вот ведь — невероятно получается?.. Ругались, тоже дрались — не без этого. И промеж собою рыцари мои, без ведома моего, заметь, ещё не раз встречались: и ремонты делали, и физии друг другу ремонтировали, и на меня плакались-жаловались. (Тоже ещё, крайнюю нашли! Не мужики — слабаки.) А ведь само собою как-то всё утихомирилось. И заявление из милиции я забрала. С кем не бывает? Ну, погорячилась… И со строителем замечательно вместе живём. А? Про трёх женщин сказать? Нет-нет. Я одна у него теперь. Со своей прежней, провинциальной он сейчас разводится. А ту, третью, так сказать, я у него быстро из мозгов удалила. Ой, ну и вопросы ты задаёшь! Прям не писатель, а следователь. Дай хоть прочту, что у тебя там обо мне получилось…

…Зеленоглазая. Да. В романах, в любви. Познакомились. Жук-эконом… Было, было… В круизе, новая встреча-любовь, булавки-звёзды… Лихо описано… Платок подарил. Не платок, а цепочку с кулоном. Переправь и добавь: золотую, с дюжиной бриллиантиков. А вообще-то оставь как есть. Читателям что за дело? …Так, вернулись… Да, именно так — в серые будни. Скучные диаграммы, чёрно-белая офисная протокольность. Но, видишь ли, здесь отражаюсь не я… Я не хотела их сталкивать, ссорить, и бесшабашность, пойми… Нет, конечно, именно так я о ней и говорила… Ладно, прочту до конца…

Нет, не могу! Больше читать не стану. Здесь ни слова про меня, веришь ли, знаешь ли? Да, я такая — шустрая, бойкая, гибкая, вёрткая, зеленоглазая. Смехом можно меня назвать и Кармен. Смехом — и ко мне пришпилить эту историю. Но разве в этом я — вся, целиком? Разве этот, наспех состряпанный, и, извини, дурной однобокий пасквиль является истинным отражением меня — полновесным портретом? Словом, читатель вовсе ничего обо мне не узнает: он увидит кривоватый махонький неспокойный шажок внутри какого-то там очередного временного периода. Где-то между тридцатью и сорока, наугад прямо посреди женского терпкого расцвета, и это — всё. Сложно понять, но эта история не вполне обо мне.

Начну свои пояснения с начала, попробую оттолкнуться от самого главного. «Тараторка и вся в любви» — в одной этой короткой фразе заключён добрый ряд ошибок. Я скора на слово и на оттенки чувств, но те мои близкие друзья, кто хорошо меня знает, добавят: «Она не просто о себе говорит, не просто беззастенчиво, бескомпромиссно и безалаберно-безоглядно спешным образом раскрывается, — она делает это с определённой, волнующе самонадеянной, невидимой глазу целью. Она… удивляет. Она, как это ни странно, радует. Она вдохновляет поруганных, потерянных, побитых обстоятельствами женщин на маленькие головокружительные подвиги: она вдыхает в них жизнь! Вам кажется, что в её легкомысленных россказнях и доли нет здравого смысла, но сколь сильно вы на её счёт заблуждаетесь. Ее характер не выписать разбежкой в пару страниц, не отчеркнуть мягкими макияжными штрихами, не раскрыть звонким щелчком о выпуклый круг корабельного иллюминатора и не измерить дюжиной огранённых алмазов. Её характер, наверное, можно заслужить — как утешительный приз за долгие невзгоды, как надежду на лучшее, светлое, искреннее, как вдруг обрести отчаявшейся женщине баснословную находку — внезапную, ни на чем не основанную, дерзкую, отважную, полновесную, смелую до самонадеянности веру в себя и — любовь к собственной жизни. Скольким знакомым она помогла? Нет, если не знаете, не говорите. Наша милая, свободолюбивая, восхитительно непредсказуемая Кармен рассказами своими предоставляет помощь людям. Вы можете спорить, упрямиться, не соглашаться; вы можете отказываться признать очевидную правоту наших слов, ловко аргументируя нашей же предвзятостью: мы видимся с нею часто, встречаемся лицом к лицу, и настроения нам она пока не испортила. Вы можете найти в ней массу опасных изъянов, но, уверяем вас, эти штрихи — короткий прочерк по сравнению с тем подарком, который она вручает одним своим присутствием людям: она вдохновляет слушателей на перемены в себе, на ту самую бесценную спонтанность, которой им так не хватает. Она дарит людям их собственное будущее, их судьбу, позволяет увидеть мир со стороны, переделать его, оживить быстротечные будни. Мы вправе продолжить либо коротко заключить: эта женщина — праздник. Она не способна на ловкую, бесшумную, умопомрачительно незапоминающуюся лазейку-петлю, сплетаемую огромным количеством женщин в непосредственном желании завладеть одним-единственным выбранным ими мужчиной. Она вообще не способна к лазейкам, потому как чересчур её натура для них широка. История? Хорошо, она — приезжая, обычная, провинциальная, с двумя очаровательными детьми, кого наспех, урывками растит, о ком с налёту, с наскоку так или иначе заботится. Карьеристка? Она просто умеет ладить с людьми, обладает необходимыми пунктуальностью, добросовестностью, работоспособностью, проницательностью и вот — тоже менеджер отдела продаж, затем — руководитель подразделения, администратор, коммерческий директор. Вы полагали, она сидит без работы и воспитывает собственных дочерей при помощи личной неразберихи, неотчётливого хоровода покровителей-любовников? Тогда история вовсе не о ней, и она права: не стоит даже пытаться выносить её личную жизнь на всеобщее обсуждение. Пишите о других, у вас недурно получается. Но ежели вам так пристало, и вы непременно хотите о ней, тогда вам придётся потрудиться и уделить её образу не пару комичных страниц, а целую повесть. Не желаете браться? Времени нет? Усидчивости? Теперь, как мы понимаем, вы грешите собственным нерадением. Задело? Хотите снова побеседовать с нею? Да-да, понимаем. Замолкаем. Откланиваемся».

Нет, обожди, это всё — не про меня рассказ. Одной скоропалительно изложенной историей меня не раскроешь. Лицо моё описано без прикрас, мои неловко накрашенные веки, горделиво приподнятый подбородок, моё гибкое тело — я готова признать это… Но те чувства, которые скрываются за моими словами — их так просто не разгадать и не объяснить. Прогуляемся далее по твоему стремительному тексту: «Из романов: у меня сейчас два. Но с одним я покончила. Познакомилась легко: уговорили меня отправиться в круиз по Средиземному морю. Да, путешествие дорогостоящее, но обстоятельства сложились так, что срочно было нужно куда-то вырваться». Всё это я говорила не из желания перекрыть тишину, а, извини, услышав твой тягучий голос. Ты медленно подбирала слова, казалась рассеянной. Говорила намёками, обрывками. Ты была какая-то придавленная, опечаленная. Я решила, что тривиально отмалчиваться либо традиционно умничать, разбивая заковыристыми вопросами твою речь, выспрашивая у тебя о тебе, несколько угловато, бестактно и, в некотором роде, не то чтобы бессмысленно, а попросту некрасиво. Что лучше — когда собеседник молчит, или если он исполнен психологических вывертов, либо когда он по-дружески, непринуждённо, открыто рассказывает о себе, поднимая участнику диалога настроение? Конечно, я подчеркнула, что меня уговорили отправиться в круиз, что для моего небогатого кармана это было действительно дорого, но не добавила следующего, основного: если тебе тяжело на душе, ты можешь, как это сделала я, тоже отправиться в какое-нибудь путешествие, сменить обстановку, обогатиться новыми впечатлениями. Жизнь не стоит на месте, все мы куда-то движемся. И разве в резвой попытке забежать вперёд ты можешь с точностью до мелочей предсказать, что ждёт тебя за новым поворотом, в неизвестной тебе стране, среди незнакомых людей? Разве кто-нибудь доподлинно знает, где скрыта его судьба, как выглядит его счастье, его будущее? Весь мой рассказ построен на этих вопросах и хочет подвести слушателя к важной теме: к отказу от страха перемен. А ты пишешь — шустрая, вёрткая, зеленоглазая…

Что скрывается за находящейся на виду — мной? Какие мысли руководят моими высказываниями? На обычных страницах этого не отразить, если не примет повествование форму эссе либо притчи. И я хочу, я вправе даже требовать: включите в сюжет новых героев, таких же, как я — миловидных, приятных, с лиственной радужкой, окаймляющей чёрный зрачок. И, с разрешения читателя, собственные ресницы теперь я смыкаю.

II

Распахиваю. Ах, как широко. Нравится? Поправляю мягкую чёлку. По-моему, этот жест — тоже ничего. Если бы вы знали, как долго я репетировала его в зеркале. Видите ли, для того, чтобы снискать у публики расположение, нужно немало постараться. Но вот итог — тот взволнует, удивит и обрадует. Теперь даже на любого встречного я способна произвести недурное (принижаю, ох, принижаю собственный талант. Зачеркну и впишу следующее:) незабываемое (нет, не то, можно бы и поярче:) неизгладимое (вот оно!) впечатление. «За красивые глазки» — а хотя бы и так, тем более, если людям они нравятся. Разумеется, они хороши (это я о глазах и о цвете — колдовском, шальном, очаровательном, в своём роде — единственном), но и вся я нисколько не дурна. Занимаюсь? Ежедневно: аэробикой, шейпингом, калланетикой, пилатесом (да, последнюю четверть века шагаю в ногу со временем).

Сколько мне лет? Ни за что не скажу. Вы сами-то сколько дадите? Не густо, не густо. Ха-ха. Не скажу! И не просите. Зачем это вам? Давайте попробуем жить вне времени… Сложно, говорите? Не выходит? О, иногда мне кажется, что у меня получается: после занятий я становлюсь легче, гибче, стройнее, подвижнее, будто возраст мой течёт вспять, и с каждым днём я все моложе. Я меленько перебираю мысками дорогих ярких туфель по дежурной чистоте ровных уличных дорожек, перетекающих в мягкие, дружелюбных расцветок, с мелким ворсом ковры, сменяющиеся более богатыми напольными покрытиями. Я не просто воздушно семеню, я чувствую, что парю над ними. Я уже почти в невесомости — вне времени, вне скучных опредмечивающих параметров — веса, приземлённо плоских табличных сантиметров. Одежда? Каким образом я её себе подбираю? Ах, это же так просто: мне шьёт моя замечательная мастерица-швея. Она — головокружительная умничка. Ноготки? Ровненькие, говорите? Нравятся? Ах, да, жемчужная красота. Удивительный салон актуальных ногтевых форм, что на проспекте… Постойте, я дам адрес… Где-то у меня была их визиточка… Ну да не к спеху, в следующий раз, договорились? Хорошо выгляжу? Ах, спасибо, дорогие мои, довольно приятно слышать.

…Приятно знать, что выгляжу хорошо, но и ты — тоже. Как я рада видеть тебя, прелесть моя, если бы ты знала… Столько новостей… Подумать только, какое скучное количество лет не встречались! Ни в коем случае не считай: люди что-то невероятное подумают. Спросят: «Как, вы все ещё живы?» и окажутся правы. Ха-ха. Ты не куришь? Ах, так хочется постоять, поболтать. Дорогой, ну только одну сигареточку, можно? Мы ведь с нею столько лет не общались! Ну, как ты? Рассказывай… Нет, обожди… Знаешь новость? Тот, ты помнишь его, мы вместе учились, ну — хмурый такой, постоянно в книжках, длинный, сутулый, а ведь умудрялся успевать на «отлично», — вернулся к своей… ах, они вместе сидели в первом ряду за второй, напротив двери, с ободранным уголочком партой. Заявился к ней с шикарным букетом в необхватное количество роз, представляешь? Так и просится поговорка о том, что старая любовь не ржавеет. Да, кстати, а те-то двое, что дружили с третьего класса, не-разлей-вода — развелись! Как представлю: бедные детки… Их у них четверо. Да, уже взрослые. Но всё-таки, подумать только! И про этих — красавцев наших — такие небылицы рассказывают. Ты их помнишь? Ах, дорогой, ну пожалуйста, ну можно договорить? Ведь не так часто встречаемся. Ах, спасибо, родной, ты у меня умничка. В жизни всё так интересно… Складывается мысль, что мы состоим из одних повторений. В новом романе Кисимо* великолепно прослеживается эта идея. С самых первых страниц и буквально до завершающих историю аккордов неотступной тенью следует эта короткая, остающаяся до обидного невысказанной фраза. Ты читала? Необходимо прочесть. Великолепная работа. Ну, скажи же, как сложилась твоя жизнь? Ах, радость моя, ты не представляешь, как приятно мне тебя видеть. Почему ты не красишься? Должно быть, тебе идёт. Взгляни только на мои подробные пушистые реснички. И заметь, это не занимает времени: лишь сорок минуточек в день. Пустячок, нерезкий символ изменяющегося пространства. «Здесь и теперь», как принято говорить в определённых кругах, и, однако же, это стоит того, уверяю тебя, стоит. Дорогой, умоляю, не торопи меня: мы не успели обменяться важными новостями. Знаешь, умница моя, а ведь тот наш забавный вундеркинд — ты его помнишь (?), ну, вспомни (!) — женился. Знаешь, на ком? Мир просто соткан из повторений! На той, на пару лет старше. Ты должна её помнить очень хорошо. Почему? Ах, прости, без вопросов: она уникальна, незаурядна, незабываема, неповторима, весь коллектив был от неё без ума, и даже унылый преподаватель, о ком мы слагали несмелые, по-юношески кудрявые стишки, выводил ей в журнал отличные отметки… Мы недавно встречались; мой славный и дорогой, хвала всевышнему, против этих редких встреч ничего не имеет. Обычно мы договариваемся раз в квартал в милом, удобном, с богатыми залами и вышколенной обслугой ресторанчике, что на проспекте… Ах, где-то у меня была их визиточка… Тебе просто необходимо там побывать… Милый мой, уже идём, не сердись… Да, дорогая моя, это стоит того, право, стоит…

Теперь главное — ресницы, а ещё пошёл бедовый снежок. С другой стороны, тушь неплохая: известной фирмы, проверенная, чрезмерно переживать не стоит. Но — как вовремя закончилась эта никчёмная беседа. Такие встречи выматывают: они заставляют меня быть в тонусе, «на высоте» и, удерживая взятую ступень, постоянно о чём-то говорить, привлекать внимание к хорошо сохранившимся, выигрышным деталям своей внешности, изображать тактичный, мягкий, доверительный образ, раскрывая маленькие миленькие секреты. К чему они ей? И раньше никогда не пользовалась, и теперь, наверняка, не поймёт. Удивительно: никого не помнит. В каком, должно быть, мутном мирке живёт.

— Дорогой, ах, если бы ты знал, как я устала. Эти неожиданные свидания просто выбивают меня из колеи и до боли в висках ошеломляют. Суди сам: с её-то внешностью и так себя распустить… Мы вместе, как ты понял, некогда учились. Я так сильно, ах, переживала за неё. Мне кажется, гораздо больше неё самой переживала. Увези меня, прошу, из этого неудачного переулка. Ты был прав, не стоило даже останавливаться. Надо было сразу в машину… Ах, ну какой же ты у меня умничка… Я сейчас расскажу тебе о ней… Предупреждаю заранее: ты будешь смеяться!

Тепло и славно. Обогрев сидений, пижонистая полосочка чуть приоткрытого окошка — мгновенный результат очередного до идеальности отрепетированного жеста: словно в рассеянности жмёшь на послушную кнопку и готов подмигивающий люфт, как бы для визита наружной свежести; приятная кожано-бархатная под пальчиками нежность обивки, удобное зеркальце. Краска на лице в добросовестном порядке. Можно бы и оживить, и подбавить очаровательной темени над веком. Для этого придётся схлопнуть длинные призагнутые реснички…

III

(Открываю. Сначала один, затем, с оттяжкой, другой — оба такие большие, чисто огромные, до невероятности. Впечатление, кажется, произвела. Но не в этом главное. Они слушают. Всё время они только слушают. Нет чтобы рассказать что-нибудь о себе. Так нет, в моём присутствии обычно молчат. Что за прихоть? Кажется, я настолько своеобразна, что при мне говорить о чем-то ещё, кроме как о моей личной жизни, абсолютно немыслимо. Я: высокая, стройная до худобы и держать себя в переходной, подростково-юношеской форме мне несложно. Остальные — представляю, что они испытывают на моем фоне: махонькие согбенные толстушки с малипусенькими пуговичными глазками. Разительный контраст. Разве на какую-нибудь из них сможет обратить внимание приличный мужчина? Сомневаюсь. Покусываю губу. Снова вялая тишина, стоило мне только рот прикрыть.)

А? Рассказать о том, который?.. Ой, Дворикова, ты даёшь. Я же о нем тысячу раз рассказывала. Ну, извини… Откуда мне было знать, что тебе не нравится, когда я обращаюсь к тебе «Дворикова». Да, так вот, Дворикова… Он опять мне вчера звонил. Кричал в трубку нечто невразумительное. И не может, глупышка, понять, что меня он совершенно не интересует.

…В прошлом месяце приезжал. На своей гигантской лягушке «Инфинити». Нет, мне такие не нравятся. Тебе нравятся? Интересно, чем. Крупные, покатые, будто заоблачные, свалившиеся с небес. Как-как? Футуристические? Я бы сказала попросту: страшненькие! Нет? Ну, извини… Я не знала, что ты к ним с таким трепетом… Мне-то по душе больше «Мерселексусы»… Слышала о таких?.. Так вот, явился он ни свет ни заря. И ведь ждала я его, и ведь вот что любопытно: любила. Думала, приедет он, мой самый родной, замечательный… А как увидела его — и нет ничего. Никаких чувств. Прямо так — жахх — и нету. И свободна. Абсолютно свободна. Сижу в его растопырке-лягушке, заваленная цветами, духами, сверхмодный мобильник тискаю. Ладненький такой, игрушка на ладошке — «Прадо» последней модели — это он подарок мне привёз; и понимаю: не люблю. Хоть из машины беги. А он лезет ко мне со своими губастыми слюнявыми поцелуями, с неуклюжими обжиманиями, с комплиментами, затасканными до грубости. Мерзко, аж дрожь берет. Бросаю я ему на колени блескучую мобильную погремушку, отпихиваю цветы да и выхожу вон. Дверкой, конечно, хлопаю. Без пояснений. Не нужен он мне. Заберите его себе кто-нибудь! Как? Да как хотите!

(Обвожу взглядом присутствующих. Так я и думала. На лицах одна ничем не прикрытая зависть. Сейчас начнут приставать с расспросами: как бы с ним, с таким разволшебным и доброхотным, познакомиться. Голодные сучки. Мелкота. Он на них даже не взглянет. Ему, видите ли, меня подавай. Не поймёт никак, что поезд давно ушёл… Ну-с, помолчали? Приступайте, давайте-давайте, проситесь:)

А ты, я вижу, переспать бы с ним не прочь? А, Дворикова? Ой, ну каки-ие мы нежные! Уж и фамилию твою вслух не произнеси!

…Как тебя с ним познакомить? Ничего проще: телефончик тебе его дам. Звони, договаривайся. (Посмотреть бы на тебя, когда ты беседовать с ним будешь. Умора, поди, первоклассная.) Что? Почему разлюбила? Любопытный вопрос. Сама не знаю. У меня со всеми так: познакомлюсь, вроде… чувствую, что люблю — не могу. На край света за ним бы пошла, всё бы от него, верите ли, перетерпела. А как увижу на следующий раз — р-раз, и свободна! И нету у меня к нему ни-че-го. Ничего, кроме досады да неприязни. Ну, девоньки, чтой-то приуныли? Выпьем, что ль? Давай, Дворикова, командуй. Первый тост — за неё: за любовь! Чтоб была она, как слеза, светлая, чистая. Чтоб искрилась, как пузырики в бокале. Ну, поехали!

(Даже пить не умеют. И куда я попала? В гости к каким-то разукрашенным матрёшкам: сидят, умных из себя изображают. «Почему разлюбила?» да «Как полюбила?» Бестолковые. Не понимают, что словами этого не объяснить. Всё скомпоновано на уровне чувств. Миг — и удача. Другой миг — и полный провал. Разве это опишешь? Вот, скажем, любовь во мне — бушует, клокочет, рвётся. Минуты без него прожить не могу. Звоню, чтобы только голос услышать. Каждые десять минут звоню. Хорошо, он на работе, он занят. Но если представить, что всё это — ложь? Одна такая мысль способна взвинтить во мне всё до последней капли и заставить плакать навзрыд. А если рядом окажется какая-нибудь советчица наподобие зачуханной Двориковой? Ведь доведёт своей логикой до беспредела, буквально до ступора: «Представь, что он тебе изменил. Разве что-то случилось?» И не поймёт, бестолковка, что, разумеется, случилось! Что во мне, если даже просто такое представить, то снутри все огнём горит. Буйствует, дрожит, вспыхивает, перещёлкивает. Незамедлительного ответного действия требует. И не какого-нибудь там жалко-хлипкого шажка, а так, чтоб на всю катушку! Чтоб обидчик мой намертво уяснил, какую низость сделал. А тут снова ничтожество-Дворикова: «Представь, что вы никогда не будете вместе. И что в этом такого?» Да скажите, как ей объяснить, что в этом такого? Что для меня это — смерть. Что для моей души это представление за гранью всех немыслимых идей. Что у меня просто нет слов… А настырная Дворикова опять тут как тут: «Представь, что он тебя больше не любит. Неужели это так страшно?» И это пухленькое насекомое даже не понимает, что я давным-давно её не слушаю. Что ничего уже не представляю, что никого больше не люблю. Что глубокая тёмная пустота обрушилась на сердце, и что когда он приедет, я брошу на переднее сиденье его шикарной иномарки все предназначенные мне свёртки и побрякушки, развернусь и уйду. Я останусь совершенно свободной от смешанных к нему тревожных чувств. Высокой, легковесной, стройной до аскетичности фотомоделей травинкой я колыхнусь в рассветных тенях. Я буду скакать колченогим кузнечиком по влажной после мягкозвучного ночного дождя мостовой, буду беспечно кутаться в дырчатую материну шаль, а он, выглядывая из салона своего шикарного авто, до самого подъезда станет недоумевающим взором провожать мои щуплые лопатки, растягивающие строгий колючий геометрический узор, затем слипшуюся шерстяную кисточку, опрометчиво зажатую при хлопке парадной двери и скользящую, утягивающуюся вслед за спавшим с плеча теплом, прихватываемым проворной рукой; последнего он, конечно, не увидит. Я поднимусь по гулким ступенькам, я вызову зевающий при появлении дремотный лифт; глаза мои, огромные, как чашки, начнут ронять пустые, с салатовым отливом, слезы. Я свободна, больше мы никогда не увидимся. Почему так? Кто объяснит? Дворикова? О, она объяснит. Завалит вопросами-мертвяками, причём раскинется в кресле поудобнее, предусмотрительно повернувшись спиной к свету, чтобы успешнее маскировать бессердечные мысли. Думаете, я не знаю, о чем эта компашка будет говорить по моему уходу? А вот послушайте же:)

— Мне кажется, она выпивает…

— Выпивает? Мягко сказано! Пьёт как лошадь. С такими-то данными и так себя загубить.

— Да, девушка эффектная.

— Зато семейка у неё…

— Откуда ты знаешь?

— Она была моей соседкой. Мне хорошо известна вся её семья: ужасные люди. Мать, которая по молодости была доброй приятельницей моей матушке, неудачно вышла замуж, и — супруг довёл, или, уж не знаю, она его довела, здесь не разберёшься — до безобразия. Она пьёт, невероятная сквернословка, родила троих детей, старшая из которых и есть наша нынешняя забубённая телебашня. Средний сын отсидел пять лет в тюрьме после разбойного нападения на продовольственную палатку и нанесение увечий продавцу, его же бывшему подельнику-приятелю. Младший… Двоечник и лоботряс, по которому тоже строгий режим плачет. Все это, одним словом, жизнь… Я хотела бы написать о них книжку.

— Ты доверху наполнена сногсшибательными историями. Стоит тебя послушать, как становится очевидным, что когда ты возьмёшься за перо, у тебя, вне сомнений, получится.

— Буду как элегантная сочинительница завлекательных ироничных детективов. Одно только расследование грабежа той палатки, поверьте мне, чего стоит.

— Интересно узнать…

— Не сейчас: она вот-вот войдёт. Не хотелось бы, знаете, в её присутствии… Не понимаю, что в ней обнаруживают мужчины? Чем она их к себе так влечёт? Кожа да кости. Безумные, во все лицо, глаза. Отталкивающее сочетание. Если бы тот человек, о котором она столь плоско рассказывала, встретился вам, уверяю, в её сторону он больше бы не обернулся.

— О чем говорить: видно же, что полная безвкусица. Вульгарна, наотмашь груба. Бескультурное обращение «Дворикова» — и это при том, что ты дважды сделала ей замечание. Как ты допускаешь такое? На твоём месте дольше поддерживать разговор я бы не смогла.

— Многое приходится терпеть, если хочешь стать писательницей. В такой профессии необходимо уметь общаться с разными, подчас невыносимыми, но однозначно колоритными персонажами — людьми.

— Да. Безусловно. Ты будешь великой писательницей.

— Вот выйду на пенсию и примусь за роман. Я так загадала, и с каждым годом мечта моя становится все ближе.

— Тихо, девочки. Кажется, она возвращается.

— Нет-нет. Я постоянно прислушиваюсь. Тебе показалось. Она теперь в ванной. Умывается, приходит в себя. Конечно, раскиснешь после такого-то количества рюмочек.

— А мне всё-таки кажется, что она нас слушает. Давайте откроем дверь? …О? Ты уже здесь? Как ты меня напугала! Что же ты не заходишь, ведь мы тебя ждём; разговариваем, кстати, о тебе. Следующий тост снова твой…

(Да. Именно такие они все замечательные. Лживые, лицемерные, бессовестные до крика. Но я не кричу, несмотря на то, что снутри все мыслеслова — те, которые почти оформились в предложения — заходятся от обиженных всхлипываний. И я никогда не скажу: «Что же ты сплетничаешь обо мне, Дворикова? Что тебе во мне не так? Каких ещё данных не хватает тебе для будущей книжки? Или ты с придыханием ждёшь, пока моего младшего брата тоже посадят? И будешь прилежно конспектировать в памяти все тонкости юридических аспектов? Или ты выжидаешь что-нибудь горяченькое от меня? Какой-то особенной выходки? Развесистого литературного случая?» Я молчу. Нет, я теперь продолжаю:)

Разговариваете обо мне? Стоило мне отойти, как вы о моей скромной личности беспрерывно разговариваете. О чем же вы беседовали, позвольте узнать?.. Да? Интересует краска, которой я подкрашиваю волосы?

(Я объясняю; делано, холодно сжатым тоном. Брезгливо смыкаю и размыкаю губы, но думаю я не о том. Я удивляюсь: отчего я никак не закричу? Оттого ли, что мамочка моя в самом деле горестная пьяньчужка? Или я стыжусь разгильдяев-братьев? Уж они-то меня бы не постеснялись. Так отчего я молчу? Что за ниточки связывают меня с никчёмной Двориковой? Какой колкий, сложившийся меж нами узор внушает обязанность частого и доверительного общения с нею? Она смело сыплет вопросами, а я, словно китайский болванчик, желая хоть кому-то выговориться, как на духу, выпаливаю все — о беспросветных отношениях в семье, о работе, о личной неразберихе. «Ну, рассказывай!» — требовательно, с апломбом бросает она мне, а я, будто нахожусь под гипнозом, обязательно раскрываю рот и приступаю к очередной обстоятельной теме. Тем временем она непринуждённо собирает данные для собственных, счастливо скрашенных увлекательной работой над романами, пенсионных лет. Иногда мне кажется…)

…И я снова ему говорю: «Оплати мне Канары». Как говорю? А вот так, как вам сейчас: низким голосом, спокойно, но резко. Нет, страха перед предполагаемым отказом я не испытываю. А как выглядит в вашем понимании страх? Вы, например, если что-то предлагаете сделать мужчине, то при этом…

(…да, иногда мне кажется, я и сама смогла бы написать какую-нибудь книжку. Дворикова, бесспорно, умна: закончила высшее учебное заведение. Училась, правда, без малого десять лет — то в медицинском, то на юриста, то в пищевой отрасли. То отчислялась, то переводилась, то словно бы вдруг заново куда-то поступала. Тоже детектив. С другой стороны, так пристрастно, как она обо мне, я про её учебный марафон не запоминала. Вероятно, цепкая память и умение копаться в чужих мелочах должны отличать настоящего писателя. Если воспринимать Дворикову под этим углом зрения, то я могу лишь присоединиться к остальным и сказать:)

— …Ты — молодец, Дворикова. Ты у нас талант. Предлагаю тост: «За плодотворные годы на пенсии!»

— За что?

— За твои будущие произведения, вот за что!

— За какие произведения?

— За твою мечту.

— Да. Спасибо. Я вспомнила, я на днях о ней тебе говорила…

— Что же мы сидим, девоньки?!

— За такой тост только стоя!

(Ха-ха-ха, хи-хи-хи, бестревожное веселье. Меня пошатывает, но я беру себя в руки. Всё кружится. Надо передохнуть. Закрываю глаза. По очереди. Сначала один, затем, с оттяжкой, другой.)

IV

И крашусь так же: один, другой; чуточку здесь, чуток тут, оставляя ненавязчивые равновесные следки. Нижние реснички никогда не трогаю. Да и верхние-то лишь изредка: супруг не любит. К накрашенным женщинам относится с подозрением. Посмотри в мои глаза, болотные с серыми и коралловыми крапинками. Больше ничего не замечаешь? Верно, линзы. Как ты догадалась? Моментально, но спросить стесняешься? Задала бы вопрос: у меня секретов нет. Цвет, конечно, усиливается, становится неестественно ярким, фальшивым. Менять его я не собиралась: супруг был против. Он и влюбился-то, в сущности, не в меня, а в мои неожиданные радужки. Он их так и называет — «неожиданные». Его право. Живём с ним без малого двадцать пять лет. Естественно, приходится прибегать к различным уловкам и хитростям… Я называю эти решения компромиссом. Неким мостиком между собственным миром и его: он чрезмерно авторитарен. Я скорее похожа на птицу, стеснённую рамочными просторами дорогой, относительно удобной клетки, нежели на ту же пичугу, свободно порхающую в открытом пространстве. О чём и говорить, ведь стоит принять во внимание, что наша совместная жизнь началась с самой что ни на есть натуральной птичьей клетки! Я давно не прикасалась к собственным воспоминаниям, и лишь сегодня, пользуясь приятным случаем, готова посентиментальничать. Хочешь историю? Тогда — вот.

Мы жили в одном доме. Я была прилежной ученицей, заканчивающей среднюю школу, каких, наверное, много. Он к тому времени был уже женат. Его супруга — не берусь сказать, ощущала ли она себя подневольной пташкой, — запомнилась мне пластичной брюнеткой с голливудской живостью сочных губ, щеголяющей в брючных костюмчиках с иголочки. Скорее всего, она наслаждалась свободой от унылых семейных обязательств: он был лётчиком, путешествующим налегке, постоянно пребывающим в коротких заморских командировках. Она — участницей прибыльного ресторанного бизнеса. То ли менеджером, то ли администратором. Ловко управляла машиной в его отсутствие, куталась в яркие переливчатые шальки, носила короткие шубки да высокие меховые шапочки, эффектно придающие ей роста. Вёснами смело меняла шляпки. Одна, с вуалькой, мне отлично запомнилась. Я возвращалась домой с утомительно затянувшихся занятий и уже вошла в подъезд, исполненный тёплых кулинарных запахов, а они спускались по лесенке, где мы и встретились. Думаю, тем весенним вечером они направлялись в театр или в какое-то увеселительное заведение. Оба выглядели бодро, торжественно. Он, пытаясь придерживать её под локоток, разыгрывая галантного кавалера, пропустил свою спутницу вперёд и случайно встретился со мной взглядом. Глубокое взаимопроникающее наваждение, длившееся каких-нибудь пару-тройку секунд, предрешило направление всей моей будущей жизни. Дыхание перехватило, я скромно потупила взор и, заведя перед собой невзрачную школьную сумку, как только что он тактичным жестом — прикрытую кокетливой вуалькой супругу, заспешила вверх по ступенькам. Усталость мою сняло как рукой. Внутри что-то жарко заиграло и любопытство заставило, преодолев очередной лестничный пролёт, дождаться у запылённого окошка их появления снаружи. Она почти тут же юркнула в автомобиль, легкомысленно не придержав нарядной, с жемчужинами, перьями да частой сеточкой шляпки, и та соскочила, но здесь же была подхвачена и водворена на прежнее место, а он вдруг задрал голову и долгим, словно прощальным, размеренно неспешным взором окинул пространство от нижних этажей и до того оконного проёма, где я тогда остановилась. И словно бы опять мы встретились глазами. Не знаю, разглядел ли он, минуя начальное очарование лиловых апрельских сумерек, моё лицо, дополнительно защищаемое сумраком неосвещённого подъезда; я же, подробно выхватив каждую мелочь и по сей день любимого мною портрета, отнесла его образ в свой дом и в тот же тревожный вечер впечатлялась его составными частями. Его губы, окат подбородка и весь волевой фрагмент добротного прямоугольного рисунка настиг меня, разбирающую за письменным столом учебные книжки, овал ушных раковин проступил несмелым пятном на фоне внушительной стопки тетрадей; за ужином, апатично ковыряя бабушкину котлетку, я припоминала контуры его элегантного двубортного пиджака — серого с редкими строгими полосками; в короткие минуты вечернего туалета воронка смешавшейся с пастой воды высветлила в памяти скулы и нос — широкий, прямой, с дерзкими разлетающимися крылышками, — и так повсеместно. Уроков я не готовила, обязательный блок последних новостей проглядывала рассеянно, пошагово выводя перед внутренним взором подробности его добросовестной причёски. Прямые мягкие волосы, обрамляющие взволновывающий разум портрет, лишь только щека моя, горячая от приключившегося наваждения, приникла к сонной подушке, просыпались в темноте светло-русым снопом сена, и лишне говорить, что той бедовой ночью я не сомкнула глаз вовсе.

Наутро я поднялась с постели совершенно разбитой и… безнадёжно влюблённой. Домашние отмечали промеж собой мою очевидную вялость, но опрометчиво приписывали дежурные симптомы предэкзаменационной поре; их ошибка оказалась мне на руку: передо мной распахнулся целый ряд лет, в каждом дне которого я неустанно боролась за свои чувства. Неосторожной волей случая я была увлечена несвободным человеком, однако отказываться от мужчины моих тайных грёз я не собиралась. Я готова была биться об заклад, что его ко мне интерес, до определённой поры не выраженный узнаваемостью примет, столь же тревожен. Тем более случай для подтверждения моих активных догадок вскорости представился: неделей позже на той же самой лесенке мы встретились лицом к лицу вдвоём — вот удача. Он улыбался мне, как славной знакомой. Не так, как раньше — отметила я. Сноп его прямых волос дерзко колыхнулся: вальяжным жестом он смахнул набегающие к переносице пряди и, чуть покачиваясь на устойчивой платформе низких мужских каблуков, сообщил, что снова скоро улетает. Никогда прежде, — радостно забилось в моей душе сладкозвучное удивление, — таких подробностей от него не было слышно. Случаев к подтверждению моих домыслов вскоре насобиралось достаточно. Я оказалась не просто любящей и несомненно жаждущей объекта любви, я оказалась страстным коллекционером мелких подробных случайностей, свидетельствующих об одном: предмету собственной мечты я была также небезразлична.

Итак, благодаря нынешней нежданно-негаданно откровенной беседе, сейчас я словно приоткрываю старенький фотоальбом с мелкими, выцветшими от времени снимками как случайных, так и загодя мною спланированных обстоятельств-эпизодов. Одних только «встреч в парадном» здесь отснято несметное количество вариантов, с ракурсов всех четырёх времён года, где перепробованы почти все виды одежд от обезоруживающе мягких домашних халатов-тапочек до тяжёлых меховых одеяний с промежуточным, наспех укороченным и оттого бьющим наповал будоражащим школьным нарядом; последние фотовсполохи отслеживают явно выраженное тяготение друг к другу запечатлённых на карточках лиц. Например это: «пожалей меня, я опять провалила экзамен» или картинка с тревожным вскликом-названием «милый, я сильно переживаю: бабушке нездоровится». Сюжетов достаточно, все они легко увязываются в определённые тематические блоки с чётко выверенной тенденцией к сближению, где объект девичьих грёз с каждым разом все плотнее к инициатору встреч и отношений.

Никаких экзаменов я, разумеется, не проваливала. Бабушка моя до сих пор, представь себе, жива: она из породы долгожителей. В минувшем году мы отмечали крупный юбилей — столетие со дня её рождения. И по сегодня она с трепетным вниманием проглядывает регулярные теленовости, читает любимые со времён собственной юности журналы, выписывает «Нью-Йорк таймс» и даже переписывается эффективным виртуальным способом с некоторыми родственниками и подружками по интересам. Иначе говоря, в то время я была не просто грамотным сценаристом коротких улично-подъездных романтических свиданий, не тривиальной надоедливой горе-влюблённой, у кого обязательно всё «не слава Богу» и от чьего присутствия поначалу испытываешь приятную уверенность рыцаря-покровителя, а затем до боли в суставах пробирает ноющий сквозняк холодной скуки. Итак, я была не просто любящей, жаждущей и ждущей, не просто трепетным коллекционером пронизанных взаимной симпатией встреч и бесед, и даже, если на то пошло, не просто безукоризненным барометром всех оттенков чувств моего замечательного мужчины — я оказалась упрямой, настойчивой и отчаянно, всеми силами добивающейся. Я проявила себя в качестве ловкого талантливого режиссёра.

Самое главное, к сожалению, практически всегда упрятано за занавесом. Вот и я — если бы не наш нынешний с тобою разговор — никому никогда и ни при каких даже самых невероятных обстоятельствах не поведала всего этого, давно прошедшего. Эти схемы и эти яркие постановки-инсценировки, где я использовала все преимущества главной роли и которые с каждым днём приближали меня к заветной цели, так и остались бы моею скромною тайною, не проговорённою в обществе подруг, не раскрытою среди самых близких друзей и родственников. В сущности, в любом случае, тайною они и останутся. В конце концов, что мне до твоего — случайной попутчицы — мнения? День пройдёт, и больше мы никогда не увидимся. Ты не узнаешь моего настоящего имени, не узнаешь города, в котором я живу. Даже проверить историю на водяные знаки подлинности тебе не удастся. Ты можешь лишь смотреть в мои «неожиданные» радужки, которые и здесь защищены крохотною интригою офтальмологических линз. А ну как к вечеру их цвет из болотного с кораллово-сочным крапом переизлучится в холодные сине-серые тона? Да, я говорила, что тайн не имею, но возможно именно отсутствие в моих словах и жестах лжи, да темпераментное заверение в отказе от секретов, скрывает самую что ни на есть бессовестную фальшивку.

Иногда мне кажется, что вся я — перманентное состояние вымысла. Я не знаю, где я — истина, а где — ложь. Я понятия не имею, чем отличается обыденная реальность судьбы от увлекательной игры в неё же. Бесконечным усилием воли я скрываю от других собственные секреты. Домашние мои, к примеру, долго дивились на мою внезапную перемену. Из ровной послушной девчушки выкуколилась самая натуральная капризная, бедовая, болезненная барышня, ключ к настроению которой подобрать оказалось непросто. Обычные материнские реплики того периода: «Что с тобою, милая?» и плоский, с ювелирным двойным дном ответ: «Ах, все в порядке. Обыкновенный шум в висках. Я выйду прогуляться». А на деле оказывалось вот что: сложнее всего было подгадывать сроки его хаотичных, до обидного непредсказуемых возвращений, но в конце концов определённая стратегия выработалась. И он сам, когда разгадал истинную причину моих частых проходов на своём крылатом пути, оказал мне посильную помощь. Он легко втягивался в мою игру; последняя, следовательно, была ему отнюдь не безразлична.

Через полгода мы уже вели долгие приятельские диалоги. Незаметно и сдержанно, подхваливая и словно бы предполагая, но, тем не менее, неукоснительно выспрашивая, я вскорости знала об их безыскусном семейном укладе почти всё, и это позволило мне решиться на отчаянный шаг, предварительно, разумеется, не единожды просуммировав все «за» и «против». Почти год пролетел, а чувства мои остались прежними: остро и неотвязно я хотела только его одного. Вынырнув из наивной школьной среды, я уже с головой окунулась в молодёжную институтскую, где прекрасно ладила с сокурсниками и смехом единогласно была избрана на должность заботливой старосты. За мною неотлучно увивалась пара самонадеянных студентов из числа успешных; таким образом, приятных неожиданностей для переключения моего любовного пыла набегало предостаточно. Однако в минуты частого и подчас шумного — в кругу друзей — одиночества я без конца думала лишь о нём да о его беспечной супружнице, счастья своего не осознающей, не понимающей.

Дополнительные картинки из старенького запылённого альбома: он отправляется в рейс, а она, расфуфыренная, на ночь глядя, тоже куда-то «улетает». Возвращается утром — усталая, погасшая; нос к носу мы сталкиваемся на лестничной площадке и обходительно уступаем друг другу пустоту серого, сумеречно неосвещённого прохода. Раскланиваемся: она наверх, я — на учёбу. В своём воображении я смело дополняла её легкомысленный образ добротным шлейфом здоровотелых любовников и неустанно исходила изморосью жалости к своему незадачливому идеалу. Итак, накопив сведений достаточно и наверняка зная о его ко мне небезгрешных оттенках внимания, я решилась подтолкнуть предмет своих вожделений к шагу на близость. Спровоцировать, но как? Чтобы всё случилось естественным, приправленным пряной романтичной добавкой путём — вот в чем состоял сложный фокус. День за днём я прокручивала в голове рабочие сценарии. Набор из незамысловатых сочетаний — понурый облик «опять двойка», дружелюбный, в капроновых рюшах недозастёгнутый халат, приглушённое вечерними тенями парадное — являл собою избитый ракурс, и я безвариативно его отвергала, понимая, что дальше известных нежностей картина в трогательных на босую ногу шлёпанцах не пойдёт; короткая юбка, несмелый — «взгляни на мою тяжёлую сумку» — шаг по двору, молящая реплика «помоги мне» — очередная банальная комбинация вычёркивалась: было, было. Здесь требовалась тонкая, острая, нестандартная, на грани фола игра.

…Кстати, уважаемая слушательница, что бы лично ты здесь посоветовала? А?

…Так я и думала: даже не представляешь. И однако, — не спеши осуждающе кривить малокровные губки и критиковать, и выговаривать, и уличать меня в липкой паутинной неискренности, — быть может я самонадеянна, хитра, ловка, находчива и прочее, но именно меня за моё нетривиальное чувство жизни доброе количество знакомых благодарит без устали: тебе не сосчитать того бесконечного множества бойких решений, подсказанных мною друзьям за годы нашего общения. Я легко могла бы выстроить нестандартный сериал детективных историй, тем более, что разматывать нити экранного сюжета — нет для меня занятия забавнее и проще. В подавляющем большинстве случаев стоит лишь выбрать из числа предложенных героев самого что ни на есть мягкого, спокойного, уравновешенного, исполнительного, с ноткой наивности в суждениях субъекта с характерным водянистым пятном — маслянистым пузырём по-детски распахнутых глаз, — вот, как у меня сейчас, — вглядись и оцени. И запомни. И тогда ты станешь реже ошибаться…

Продолжить историю? Да, я умышленно её затягиваю, ты верно догадалась: я интригую, бессомненно. Так на чем мы остановились? Представь, мне и самой не терпится досказать. «Четверть века молчания» — не столько срок, сколько, скорее, удачное название к моему недораскрытому воспоминанию. Или, в поисках заглавия, оттенить коротким дополнением броское слово «Театр» с безмерно уважаемой мною, непревзойдённой Джулией Ламберт в главной роли? Получится, например, «Театр абсурда» или завораживающий «Театр теней». Между тем собственной, замечательно сотканной линией жизни я обязана не кому-нибудь, а одному лишь Моэму, бесподобно изобразившему на страницах нашумевшего романа замысловатые тонкости внутреннего «я» великолепной актрисы. Книжка стояла на одной полке с внушительным Гюго, нескучным Мопассаном в мрачно-зелёной состарившейся обложке; рядом выстроился средних лет — это я снова о переплёте — Дюма с раннеюношескими небылицами. Одинокий, потерянный среди многотомной знати «Театр» оказался впечатляющей азбукой жизни, которую я по прочтении не единожды перелистывала. «Долли, дорогая», — без конца репетировала я перед зеркалом, заменив ничего не значащее в моей судьбе имя на обозначение родственных отношений. Выходило довольно уютно, по-домашнему: «Бабуля-мамуля, дорогая…»; и отчаянно, в слепой надежде я отрабатывала следующее, тягучее: «Да-а, мой родной? Как ска-ажешь, милый».

Вскоре я отлично владела добросовестным, несложным в использовании, очаровательно кротким инструментом. Но вернёмся к рассказу. Итак, я должна была спровоцировать.

Приурочить показ смелой игры к запоминающейся дате, совместив расписание очередного прилёта предмета моей мечты с графиком прохладного отсутствия его супруги; выбрать обезоруживающе притягательный вариант костюма; подобрать приятно возбуждающие мужской аппетит нерезкие духи; исключить внезапную случайность, или, если таковая произойдёт, заранее просчитать все жизнеспособные варианты благопристойного отступления и главное — разбавить тесто сценария ингредиентами болевой натуралистичной романтики.

Рассчитать, продумать, подгадать… Сколько немыслимо сложных приготовлений, и всё ради чего? — спрашиваешь ты. Американские женщины в шутку сравнивают технологию обольщения мужчин с прозаично плоской работой по настилке линолеума. Стоит его один раз грамотно «уложить», и всю последующую четверть века по нему можно свободно ходить ногами. Простая, но точная фраза. Одним словом, я намеревалась основательно «уложить» в интимную постель своего будущего супруга. Игра стоила свеч: я любила, и доказательством моих глубоких чувств служил долгий год изматывающих переживаний.

Итак, я снова затягиваю с описанием. Видишь ли, столько лет пробежало в добросовестном молчании, что я даже не знаю, как его преодолеть и с чего начать. Псевдоизображения виртуального фотоальбома нами рассмотрены, но справлюсь ли я с прокруткой архивного видеоролика?

Ну-с, попробуем.

Это случилось днём. Весёлая капель начального, ослепительно яркого марта и по сей день звенит в ушах. Мой любимый и родной — хвала всевышнему, на стылой лавке посреди двора с оплывающими сугробами ждать мне пришлось совсем недолго — ничего не подозревающей расслабленной походкой направлялся к дому. О встрече мы не договаривались, и моё внезапное появление обрадовало его предпраздничной парадностью, дополняемой букетиком свеженьких цыплячье-жёлтеньких пупырышков-цветов. Издали он помахал мне рукой, замедлил шаг и уже почти остановился, но тут… на скользкой дорожке… и заметь, до какой степени обидно, нескладно: ведь только что я озорно улыбалась ему — юная, милая, нежная, славная — неожиданно падаю. А ведь летела ему навстречу, словно ласточка, — хрупкое, наивное, доверчивое существо. Он срывается с места: «Ты не ушиблась? Тебе не больно? Всё ли в порядке?..» Невозможная боль, и какой там «порядок»: надорванное, изорванное, в грязно-талой колготке-дыре долгое кроваво мерзкое многополосье. Упала, да как неудачно: расцарапала икру о ржавую бутылочную пробку!

Ой вы, ножки стройные мои, ножки бархатные, беспечальные — да что ж это такое на белом свете творится?! И стонет, и охает голубочка моя, и коленочки расшибла. А кровищи-то, кровищи… Вот несчастье! Скорее в дом. Тебе помочь? Сама идти-то сможешь? Ну всё-всё-всё, мой хороший — девочка моя, не переживай. Ты у меня лёгкая, как пух. Донесу, не шуми. Успокойся, бедное сердечко. Ну не плачь, не плачь, не плачь, не плачь. Вот уже твоя квартирка… Нет? О чем ты говоришь, конечно, нет! Бабуле на такое глядеть ни в коем случае не нужно. Пожилых людей следует беречь. Потерпи ещё немножко, чудная моя.

…Куда? Разумеется, ко мне. Всё будет замечательно, ты только не волнуйся. Видишь — и пришли уже. И теперь сориентироваться: где тут что — зелёнка, вата, марля. Фу ты, самому нехорошо. И она, как к дивану приникла, личико в полубесчувствии отвернула. Только бы сознание не потеряла. Экий я неловкий: стакан воды сразу надо бы. И пальтишко расстегнуть, и колготы эти бесполезные — как бы поаккуратнее их стянуть как-нибудь. Чулочки? Тем лучше, пташка моя, тем лучше. И красноту эту липкую каким-то образом угомонить. Ну денёк… И как мне в этом беспокойном хозяйстве сориентироваться?..

Останавливаемся. Обрываем. Перематываем назад. Ты же зритель, вот и гляди внимательнее.

Немыслимая боль и рабочий беспорядок: разорванная, грязно-влажная колготка, кровящая неглубокая рана. Длинная: на что только не приходится идти ради любви. Упала, да как удачно: расцарапала икру о ржавую бутылочную пробку, которую… заранее держала наготове в кулачке и которой… в момент идеально сыгранного поскальзывания решительно воспользовалась! Отличная невыносимо режущая боль: хорошо же я сама себя расцарапала. Зато не придётся фальшиво голосить, маскируя всхлипами монохромное отсутствие боли. Зато не нужно карикатурно дёргаться, инсценируя несчастье. Все идёт как по маслу. Порхает надо мной — «голубочка моя» — самым настоящим рыцарем. Поднимает, ставит на ноги, поддерживает. Гляжу на омерзительную кроваво-грязную рвань и — о, чудо — голова сама плывёт кругом. Подхватывает: «Тебе помочь? Сама идти-то сможешь?» Но — как наудачу кстати эта боль — ушибло дрожат мокрые колени. Уже на лестнице, где сложный поворот — знакомый блеск дверей моей квартиры — сопротивляюсь слабо, томно, деликатно: «Нет-нет, я лучше здесь перетерплю. Бабуле будет плохо. Оставь меня, иди. Спасибо, мой родной». С «родным» я, кажется, переборщила. Однако, знаешь ли, должна ведь я сказать ему, — намёками, застенчиво, чуть слышным шепотком, — что смелым можно быть и что ворота в рай открыты?

…Итак, мы дома у него. И здесь — в лучах игривых солнца, в светлой дымке клетки — два попугая радостных, цветастых, озорных, перебирают лапками по тонкой нити жёрдочки и голосят приветливо, и клювиками зёрнышки лущат, и вспархивают оба, словно заводные. (Вот это я разошлась: почти стихами заговорила! Но не будем отвлекаться. Что же происходит дальше?!) «Пти-ички», — улыбаюсь я им, и как сложно становится мне разыгрывать нечаянный обморок: беспричинное веселье проникает в каждую клеточку моего естества, держит цепко, захлёстывает. Я смеюсь бесслышно, исходя мелкой зыбистой дрожью, он тем временем гладит меня по лицу, пытаясь укутать спокойствием. Слёзы смеха струятся по моим пылающим щекам, и он расценивает их скольжение как сигнал к робким отеческим поцелуям, на что я вскоре начинаю, — усилием воли наведя внутренний порядок (будь внимательна, подружка: мгновенным невидимым жестом резко запретив себе инфантильные дурашливые всплески), — аналогичное ответное движение. Мы целуемся — нежно, несмело; попугаи в клетке беспрерывно кричат о чём-то птичьем, вздорном, неугомонно хлопают пёстрыми крыльями. Мне опять адски смешно, и нескромное торжество хитроумной обманщицы грозит провалом ладной постановке, но «бог в помощь» — так коротко, если возьмёшься описывать, можно изобразить ситуацию — и любое нечаянное, необъяснимое, выбивающееся из гладкого контекста движение мой «славный и дорогой» с усердием прилежного и приятно туповатого ученика истолковывает как проявление моей юношеской нервности. «С годами всё нивелируется» — до сих пор частенько повторяет мой супруг снисходительным баском, в ответ я согласно киваю, изображая улыбку ласкового ангорского Мурзика, и думаю: как же несложно — «хвала всевышнему» — мне его обманывать. Но здесь мы перескочили в настоящее время, и я готова петь дифирамбы волшебному влиянию компромисса на любые решаемые семейной парой вопросы, даже (надеюсь, помнишь, с чего начался мой долгий рассказ) на такие пустяки, как выбор косметики.

Мой совет прост: если женщина намерена жить в семье, она во всём должна создавать видимость потакания супругу, и, частенько поступая наперекор мужним желаниям и словам, ни в коем случае не доводить этого тривиального факта до его сведения.

…Что? Ты заикаешься об искренности? Если ты собираешься жить долго и счастливо, как можно скорее вычеркни из головы это бесперспективное глупое слово. На искренности семейных радостей не построишь. И запомни, если у тебя внезапно появилось желание подискутировать, обязательно дослушивай собеседника до конца. В данную минуту речь идёт обо мне. Дослушай же. Я уже упоминала о глубоко благодарных мне людях, теперь я собираюсь коротко перечислить наиболее колоритные из зарисовок прежних лет. Я безмерно добра, — зафиксируй в памяти, — и дарю тебе свои воспоминания так, походя. Безвозмездно. Ты можешь составить на их основе повесть, роман. На худой конец, состряпать неказистый такой, куценький оборвыш-рассказик — насколько твоих способностей хватит; мне всё это безразлично. Я бульварную ерунду не читаю.

…А? Насчёт бульварной лабуды обиделась? Ну же, правду говори, ведь по глазам вижу! Обиделась, ха-ха, глупости какие. Утешься: я её не читаю, потому как в ней живу и её создаю. Да. Именно так, если это тебя успокоит. Да, я полна второсортных избитых решений, старых, как мир, но тем не менее ещё живых, действенных, не растерявших своей актуальности. И если ты хочешь прожить жизнь сыто, благополучно и счастливо — пожалуйста, можешь взять с меня мой замечательный, низкого качества, уродливый, бессовестный пример; можешь надеть его на себя, как театральное платье. Вдруг оно придётся тебе впору? А если окажется ещё и к лицу? А-а-а? «Why not?» — спрашивают англичане. «Почему бы и нет?» — пожимаем плечами мы. Одна моя добрая знакомая, между прочим, десять лет назад с примеркой костюмчика не затянула, и с тех пор живёт замужем ровно, беспечно, богато и радостно. Безмятежно.

На же, возьми у меня ещё историю: работала она на одном крупном, солидном предприятии. И всё кокетничала, как бы невзначай, с руководителем соседнего подразделения — серьёзным женатым человеком. И длилась бы их несостоявшаяся интрижка, считай, по сей день, кабы не уговорила я мою нерасторопную тетёху-приятельницу решиться на отлично организованный, в духе трагикомичных пьес, зрелищный моноспектакль. Обстоятельства времени-действия взяты из моего — далеко ходить не надо — личного опыта, но вот обстоятельства места… Я завидую: моей подружке несказанно повезло. Иногда шалят дурные мысли: ради богатого на эмоции случая развестись, что ли, мне со своим постаревшим и поднадоевшим «летающим аппаратом» да самой в новой колоритной инсценировочке поучаствовать? Побыть на миг «звездой», пережить новую любовь, грамотно расписать ходы очередной интриги. Полагаю, после четверти века замужества любую нормальную женщину посещают подобные желания.

…Итак, обстоятельства места. Послеобеденные скучающие окна шумного, в несколько этажей предприятия, здоровый двор с грубой будкой охранника, высокий забор. Конечно, снег. Конечно, март. Конечно, скользко.

…Ты можешь меня не перебивать?

…Чёрная, грязная дорога и опять неказистая будка, обнесённые кафелем ступеньки, забор: вторая, дополнительная территория. Глупо. Им бы постройки общей оградой обнести, глядишь, надобность в лишней сторожевой единице и отпала бы. Как ни странно, эта многодомность, и двойственность заборов, и талость грязнеющей, в глубокой колее, дороги, по которой иногда пробегают полупустые рейсовые автобусы, нам как нельзя кстати. Мы (тут я сливаюсь с внутренним «я» дорогой приятельницы) каждый унылый день в послеобеденный рабочий час натягиваем на себя плотные рейтузы, сапоги на устойчивой подошве, обматываемся до смешного безыскусным, однако тёплым платком, запахиваемся в зимнее пальтецо и бежим через двор, мимо тривиальных сугробов, ныряя в первую охранную будку, выныривая, перескакивая сапожищами по рёбрам глубокой колеи, беря, как в беге с препятствиями, очередной барьер — вторую одноэтажную преграду со сторожем, затем преодолеваем легко объясняемый логикой, следующий за ними заснеженный двор и (уф!) попадаем на какую-то обязательную производственную «летучку». Тем временем наш влюблённый герой из прекрасного далёкого подразделения каждый серенький, ничем не примечательный день в определённую послеобеденную минутку выходит на специально предназначенную для желающих подымить лесенку и любуется на наш упрямый бег из своего прокуренного оконца, иногда даже дружественно помахивая нам той ладонью, пальчики которой держат папироску. Каково?! Фантастика! Чем не изумительное стечение обстоятельств? Да о такой романтической любви фильмы нужно снимать!

Приготовления к театрализованному действию заняли почти два месяца. В их числе: работа над психологическим настроем нерешительной дудони-подружки, категорический отказ от малосексуальных рейтузов, переход на изящный вариант облегчённых полусапожек, постепенное изъятие из реквизита громоздкого пальто (для инсценировки оно нам было вовсе лишним) или даже так — замена утяжеляющей образ одежды на лёгкую, но внушительную кипу «весьма ценных», требуемых на совещании документов (в спектакле необходимых). Приятное дополнение к набору: духи, чулки, дорогостоящее нижнее белье. Да, чуть не забыла: два остросюжетных отвлечения внимания и один прямой подкуп.

Итак, предпраздничная суета, приподнятое настроение сотрудников, ослепляющее солнце, капель, размытые дорожки, по которым бежим Мы — все такие воздушные, надушенные, нацеленные на успех. Главный зритель уже на посту, у окна (шутка ли судьбы, совпадение ли интересов бьющихся в такт влюблённых сердец или простое дружелюбное обращение к его, основного зрителя, непосредственной сотруднице — ты, мол, Глаш, как он на перекур отправится, мне смс-ку перешли? Уж я, поверь, отблагодарю тебя, не забуду) и дымит, и глядит, и видит: мы припаздываем, но поторапливаемся, поспешаем, хрумкаем изящными сапожками. Мы уже в снеговой каши́чке по колено. Разумеется, поскальзываемся. Разумеется, роняем крайне важные листки, что в момент подхватывает игривый ветер, и мы бегаем и собираем их, собираем. И снова обидно оступаемся, и падаем, и усилием воли приподымаемся, и окончательно встаём. Отряхиваемся, а бумажки все разлетаются. Красиво: как стая белых голубей. Романтично. Устоять, уверяю тебя, невозможно. Приходится спешить на помощь. Да-да, именно тому сверхценному зрителю, ради которого и затевалась эта лиричная мини-история. И вот он возникает снаружи — настоящий джентльмен — и ладно все успевает: и нас поддержать, и часть документов из объятий порывистого ветра выхватить. Одна лишь беда, что тех до обидного много, и приходится бегать теперь уже вдвоём, и иногда совсем по-настоящему падать. Наконец я выбиваюсь из сил (ой, пардон, она выбивается, бедняжка. Чудеса перевоплощения какие-то: я почти кожей ощущаю себя на её месте) и падает вовсе взаправдашне. И разваливается на снегу поперёк дороги румяной, сбочку подмоченной, но все равно аппетитно пышной булочкой. А он — безукоризненный джентльмен — берет её на руки и бережно, на глазах у всего предприятия (в пять тысяч любопытствующих человек) несёт в медицинский отсек и беспокоится о ней, и упорно настаивает на непременном собственном присутствии в минуты пристального врачебного осмотра. А как же иначе? Ему теперь нести её до самой старости, до глубоко преклонных лет, до поры взросления их общих внуков и даже до правнуков.

Суди сама: фабрика гудит потревоженным ульем, взволнованно обсуждает короткометражный, пока пребывающий без ясного названия фильм. «Начальник спасает подружку», «Ветренные документы», «Любовь и травма», «Любовь на совещании» или «В рабочий полдень»? И это — только начало. Продолжение истории снимут по осени на камеру — он снова будет нести бесценный груз, завёрнутый теперь в умопомрачительный, белее белого снега, с каскадом сборок и фалд пышный наряд, уже слегка утяжелённый их будущим первенцем; с безгрешно радостной улыбкой он будет рассекать толпу сотрудников, принимая подарки и поздравления, и никогда не узнает, что виной его очевидному счастью явились два непреложных отвлечения внимания и один грубый подкуп.

…И ты до сих пор не догадалась? А ведь я не просто так акцентировала твоё драгоценное внимание: «двудомность», «множественность заборов», «пара охранников», «первая будка», «другая преграда со сторожем». Выходит, все мои старания пропали зря? Ладно, сегодня я действительно добрая. Поясняю: двое проверенных сослуживцев в строго назначенную минуту отвлекали никчёмной, со сплетнями и анекдотцами, болтовнёй двух флегматичных охранников, чтобы те грешным делом не кинулись нам на помощь да медвежьей услужливостью не помешали бы. Теперь про прямой подкуп. Здесь всё просто: Глаша, уведомившая нас своевременным звонком, осталась весьма довольна зефиром в шоколаде, но была несказанно расстроена доверительным сообщением о том, что звоночек её вовсе не пригодился: «Видишь, как неудобно сложилось? Меня неожиданно к начальству вызвали».

Дудоня моя поначалу дёргалась: «Как я людям это всё объясню?» «А тебе не надо ничего объяснять, — поучала я нерасторопную приятельницу и за пару месяцев набила оскомину. — Ограничивайся короткими пояснениями и смело задавай встречные вопросы. И вообще, учись недоговаривать, отвечать невпопад, лгать, переключать интерес собеседника со скользкой на устойчивую тему. Ответы твои многим покажутся нелепыми, неадекватными, но тебе самой-то что за дело? Вероятно, ты будешь встречать в реакциях коллег непонимание, на лицах некоторых из них отразится брезгливость или хуже того — появится презрение. Помни одно: все эти люди тебе не друзья и самораскрытие перед ними в твои обязанности не входит».

…Удивляешься? Хорошо, поясню. Вот, к примеру, как ты и я сейчас: мне отлично видна твоя неприязнь ко мне и, скажу тебе больше, за мимикой своей следить ты абсолютно не умеешь. Вся-то ты на эмоциях, с широко раскрытыми от переполняющих тебя мыслей и чувств глазами, с желанием возразить и поспорить, но… Где моё раскрытие? Возможно, истории мои — чистейшей воды вымысел. Распахивать свою душу перед тобой я не обязана. Ты — никто, кроме как прилежный слушатель. И вот что получается: выходит, что настоящий зритель — не тот наивный влюблённый у окна, не сотня-другая зевак-сослуживцев, без устали мелящих языками и раззванивающих по фабрике подробности «послеобеденной» истории. Настоящий зритель теперь уже даже не я (обидно, конечно), а, к сожалению, ты — такая вся ненаблюдательная, бесхитростная и прямодушная, обыденная до вялого позёвывания. Но если ты ещё и рассказ сподобишься написать, тогда наблюдателем моих историй и вовсе станет твой непосредственный читатель. А ты тогда — опять никто. Разве только прилежно конспектирующий слушатель…

Или вот ещё приключение.

…Что? Устала следить за моими словами? Этого достаточно? Как хочешь, лапочка. Тогда вернёмся в мой собственный рассказ — ненадолго — лишь чтобы завершить и подытожить. Но, строго между нами, должна тебя предупредить: читатели такой жиденькой сюжетной кашкой останутся недовольны. Им ведь искренность не нужна. Им, как и всем остальным, — книг не читающим и рассказов не пишущим, — нужна интрига. И я в состоянии её дать, а ты — не знаю, не уверена, с твоей занудно нравоучительной речью, с пресно-кисло вытянутой физиономией — сможешь ли? Откровенно говоря, жалко мне твоих будущих читателей: загнутся они со скуки.

Ладно. Возвращаемся ко мне. Я должна взять на себя смелость и признать: да, ловкой неожиданной игрой я разбила своему будущему супругу его первую семью. Но надо сказать, его «бывшая» долго не переживала. Удачно вышла замуж и живёт где-то — не то во Франции, не то в Бельгии, не то в Швейцарии, не то в Голландии. Кстати, попробуй и эти данные проверить. Я рассказываю, а ты бегай, сличай.

…А? Нет-нет, извини. Я не собиралась в очередной раз тебя обидеть. Ни в коем случае. Я не стервозничаю, ты меня просто неправильно воспринимаешь. Пользуясь удачным случаем, я только выговариваюсь и скажу больше: в некотором роде я тебе весьма благодарна, ведь не часто встретишь в попутчицах идеальную слушательницу. В моей жизни такое происходит впервые. Представь: четверть века ношу невысказанной тайну о том, как банально, когда мне было «до чёртиков» смешно, я настойчиво делала вид, как если бы понервничала, и ведь вот что примечательно — окружающие верили! Или, скажем, я остерегалась, что запланированного свидания по обидным причинам не выйдет, а близкие наивно полагали, будто бы моя мигрень доставляет мне резкое неудовольствие. Меж тем я даже не представляю, как выглядит головная боль, и это, заметь, несмотря на то, что добрые три десятилетия безукоризненно разыгрываю нестерпимые муки от её убийственных проявлений. Ты снова вздыхаешь, а я скажу тебе следующее: эта игра и есть «компромисс» — либеральный ответ на густые краски реальности. Давным-давно я сказала себе, что хочу — именно так, всеми правдами-неправдами — быть рядом с любимым мужчиной, и гляди, я добилась своего. В итоге у нас прекрасная семья, два замечательных сына, более четверти века наши отношения плавно вписываются в гармоничную крылатую формулу «совет да любовь». Скажу тебе больше: многие женщины, кого я знаю, действовали сходным образом. В итоге они счастливы своим замужеством за теми — скажем — молодыми людьми, на кого пал их выбор. Всех моих приятельниц можно, и, я уверена, следует объединить отличительным знаком качества, присваиваемым высококлассным режиссёрам и смелым, талантливым артистам, любимцам публики. А ты, миленькая, обижайся со своею «искренностью» только на себя. Или учись грамотно красить реснички — так, чтобы твой супруг фальши не замечал. Глазки-то у тебя тоже зелёные, симпатичные, но уж больно наивные.

…А? Что? Неужто опять не обиделась?

Итог

Ужас! Я бы обиделась. Но постой, ты-то здесь кто? Неужели та самая Дворикова? Вышло, вроде, довольно похоже.

…Извини, но я не могу это дальше читать, а тебя, автора, с самого начала то в каждой строчке вижу, то вовсе нигде. Спотыкаюсь почти на каждом персонаже. И почему на весь рассказ тобою не дано ни одного имени, не названо почти ни одной фамилии? Одна только Дворикова, да и она, как я теперь понимаю, вымышленная. Но как мне узнать, кто все остальные такие?

…То есть как — не важно? То есть как — тебе было лень придумывать имена? Написать вот такой рассказище — не лень, а имя той или иной героине дать — силёнок не хватает? Как это — зачем мне имена? Мне хотелось бы узнать, о ком конкретно ты рассказываешь. Видишь ли, у меня тоже зелёные глаза, довольно крупные. В твоём рассказе есть где-нибудь я? Впрочем, бред. Что я несу? Какое мне дело до твоего рассказа? Здесь нет и не может быть меня. А у Кармен, насколько мне не изменяет память, глаза были вообще тёмно-карими.

Неужели нельзя составить полезный рассказ о хороших людях? Какая надобность читателю лицезреть вот таких шалых героинь? Знаешь, первая поначалу была мне будто бы несимпатична, но, глядя на других, я прониклась к ней некоторым уважением. Она — единственная во всем рассказе — более-менее человечная, что ли. Нет-нет, ты не так поняла. Остальные тоже, конечно, люди. Но… какие-то неживые. Разве только вот ту, откровенничающую с твоей замечательной Двориковой, ещё можно как-то выделить, как-то пожалеть.

…А-а, так ты хотела сказать, что идеальных вовсе не существует? И это — вся твоя мысль на добрый рассказ? Не вся? А что же тогда ещё? Что вынесет из твоего рассказа читатель? Что-о? Каждый сделает свои выводы?! А какие, спрашивается, выводы читатель должен сделать? Что-о? Он не должен?! Э-э-э. Видишь ли, дорогая, из канвы приличного рассказа обязательно следует какой-нибудь вывод. «Сказка — ложь, да в ней намёк, добру молодцу урок». А в твоём рассказе какой намёк? Где можно найти хотя бы намётку намёка?

…Предлагаешь перечитать? Да я его дальше читать не могу, а ты отправляешь меня по второму кругу! Снова — в круиз по Средиземному морю, так по-твоему?! Что-о? Он всё равно заканчивается? Ты не будешь дальше писать, потому что я не хочу его больше читать?..

…И спрашиваешь, какими словами тебе его закончить?! …Э-э-э. Ну и вопрос. Откуда мне знать, как тебе его закончить?! Нет. Я отказываюсь делать вместо тебя свои выводы!»

Ну вот и все. Рассказ действительно подходит к концу. А что до героинь, то их не объединить эффектной заключительной фразой, не обеднить сухой результирующей, не подвести под один строгий короткий знаменатель, и то единственное, что при первом приближении может повидеться схожим, у них на лице и налицо: сочный зелёный цвет радужной оболочки. Цвет неспешного колебания морской волны, блеска травы, покрытой утреннею росою; можно привести названия некоторых полудрагоценных камней, но стоит ли важничать? И имя — Кармен — не могу приписать ни им всем, ни какой-то одной. Общее же, вне сомнений, у них лишь одно: все они — женщины.