Карла, которая живёт под крышей

Глава 1

В просторной прихожей суетились двое: стройная темноволосая женщина и её тень — не тень даже, а скорее тенёк. Теньком этим, если приглядеться, оказывалась маленькая девочка, которую звали Кларочкой. Как и полагается тени, она походила на наряжающуюся рядом маму, но была гораздо более блеклой, прозрачной, тихой и покорной, безмолвно подавая то шарф, то перчатки, то ключи.

Женщина закончила одеваться и проговорила:

— Дверь никому не открывай, хорошо, Кларочка?

— Хорошо, мама.

— Сделай французский, помузицируй и порисуй.

— Хорошо, мама.

— Хотя нет, сегодня весь день рисуй. В художке место освободилось — завтра пойдём поступать. Надо хорошенько подготовиться: ты же хочешь, чтобы тебя всё-таки взяли?

Девочка промолчала, потупив глазки.

— Если там долго мучить не будут, ещё в музыкалку успеем. А в восемь придёт англичанка, помнишь?

— Помню, мама.

Заметив, наконец, что дочь невесела, мама истолковала это по-своему.

— Ну прости, что сегодня гимнастику пропустим — вот совещание в воскресенье придумали. Значит, так надо. Ничего, потом нагонишь. Не расстраивайся! Ты ведь у меня такая умница!

Кларочка снова промолчала.

— Ну я побегу. В холодильнике морковный, огуречный и весенний салат. Целую, — прощебетала мама, но так и не поцеловала. Женщина ещё раз крутанулась перед зеркалом, полюбовавшись точёной фигурой, и выскочила за дверь.

Девочка побрела в свою комнату, послушно взяла альбом с цветными карандашами и акварелью, а потом отнесла на кухню. Когда Кларочка оставалась дома одна, то предпочитала проводить время именно там: подальше от пианино и портретов Бетховена, Баха и других великих композиторов, осуждающе глазевших со стен. На кухне, правда, картины тоже висели, но натюрморты, и их недавно стало меньше — мама, внезапно решившая стать веганом, сняла все полотна, на которых было запечатлено мясное.

Кларочка уселась на табуретку, положила на стол альбом, раскрыла его, взяла простой карандаш и принялась рассеяно выводить треугольник, глядя то в окно, то на просветы между картинами. Скоро она встрепенулась, обнаружив, что нарисовала запретное — ломтик пиццы. Хотя ещё полгода назад мама часто заказывала по субботам вкусную куриную пиццу, которая так нравилась дочери, но веганство расправилось с этой традицией не менее безжалостно, чем с мясными натюрмортами.

В дверь позвонили. Потом ещё раз и ещё. Кларочка очень удивилась и самому звонку, и тому, что кто-то может трезвонить так настойчиво. Она с трудом потащила табуретку в прихожую под неумолкаемую трель, потом приставила к двери, вскарабкалась и заглянула в глазок. На площадке стояла девчонка — вроде бы ровесница, но из-за яркого платья и задорных косичек выглядела она младше Кларочки, учившейся в третьем классе.

— Кларка, открывай, я своя! — задорно прокричала гостья. — Я твоя новая соседка с последнего этажа! Мне рассказали, что с тобой можно подружиться! Открывай, познакомимся, поиграем. Открывай, пока с табуретки не грохнулась!

Кларочка против воли хихикнула, но ответила всё-таки серьёзно и даже сурово:

— Мне мама сказала никому дверь не открывать.

— А ты никому и не откроешь, только мне! А мне достаточно только приоткрыть! Приоткрывать же не запрещали?

— Нет, — подтвердила девочка.

— Ну вот и приоткрывай скорее.

Кларочка слезла с табуретки, отодвинула её и приоткрыла дверь.

— Я — Карла, — представилась гостья, которая просочилась в прихожую словно сквознячок и сразу полетела на кухню, тараторя без остановки. Кларочка заперла дверь и побежала следом.

— Мы с мамой сегодня в сто двенадцатую квартиру заехали, которая прям под крышей, и я сразу побежала искать подруг. Что делать будем? Есть чего-нибудь вкусненькое?

Последний вопрос Карла адресовала скорее прямо холодильнику, дверцу которого открыла, не спрашивая разрешения.

— Здесь что, только салаты? — изумилась она. — Твоя мама очень хотела морскую свинку, но родилась ты? А есть пицца?

— Мы с мамой теперь веганы — нам такое есть нельзя, — вздохнула Кларочка.

— А мы с мамой атеисты — нам всё есть можно! — похвасталась Карла.

— Повезло... Лучше быть атеистом, чем веганом...

Карла задумалась, а потом спросила:

— А тебя посвящали в веганы?

— Нет, кажется, — растерянно пробормотала Кларочка.

— Значит, ты не настоящий веган! Значит, тебе можно пиццу! Давай закажем! У тебя есть деньги?

— Есть… — призналась девочка, — но я не могу их тратить.

— Почему?

— Потому что они на подарок маме на день рождения. Он скоро. Я давно коплю с тех, что она мне в школу даёт.

— Тоже мне повод от пиццы отказываться! А что подарить хочешь?

— Картину. Точнее, портрет.

Карла скептически поморщилась.

— Мама просто живопись обожает! В комнате её портрет висит — от знаменитого художника! Только он простым карандашом нарисован, и мама говорила, что мечтает когда-нибудь получить от меня портрет в цвете. Вот я и коплю.

— А сколько накопила? Покажи.

Кларочка принесла свой кошелёчек и показала его небогатое содержимое.

— Тебе повезло, что я лучше всех в мире разбираюсь в живописи, — серьёзно объявила гостья, — я, правда, больше натюрморты уважаю, но и в портретах кое-что смыслю. Так вот, тут на портрет никогда не хватит. Зато хватит на пиццу! Но не беспокойся, ещё я отлично разбираюсь в том, что имеют в виду взрослые — твоя мама на самом деле хотела, чтобы ты ей портрет не купила, а нарисовала! Так что давай закажем пиццу, и пока будем есть, всё сами нарисуем, а?

— Я… — вдруг всхлипнула Кларочка, — я знаю, что она хочет, чтобы я её нарисовала! Но я никогда не смогу нарисовать так, чтобы ей понравилось! Я столько раз пробовала, но она только огорчалась, говорила, что не похоже, забирала рисунки, а потом тайком выбрасывала — я видела! А всё потому, что я недостаточно хорошо рисую — мне и в художке так сказали и не взяли поэтому. Мама тогда очень ругалась! А завтра меня опять никуда не возьмут. Она снова расстроится!

— Да чего ты? — удивилась Карла, — может, тебя возьмут!

От этого предположения девочка разрыдалась:

— Я и так в гимназию хожу, на гимнастику, в музыкальную школу, а потом ещё французским и английским занимаюсь! Если ещё и художка будет, я с ума сойду!

— Не сойдёшь, — попыталась Карла успокоить подругу. — Если не хочешь в художку, так и скажи маме, что тебе тяжело.

— Но ей тоже тяжело! Она столько работает, чтобы мы могли кушать, чтобы у меня были дополнительные занятия! Она просто хочет, чтобы я всё умела. Я не могу её расстраивать.

Карла задумалась.

— Ладно, тогда покажи её знаменитый портрет, есть у меня идейка как тебе помочь.

От удивления Кларочка перестала плакать и отвела гостью к картине, которая висела в маминой комнате в полном одиночестве.

— Подойдёт, — глубокомысленно изрёк лучший в мире эксперт по живописи, осматривая запечатлённое на бумаге лицо молодой девушки лет двадцати. Небольшой, но подробный эскиз был облачён в красивую раму и спрятан за стекло.

— Для чего подойдёт? — робко спросила Кларочка, вытирая глаза. — Что у тебя за идейка?

— Твоя мама хочет портрет в цвете, так?

— Так.

— Но сама ты боишься, что хороший портрет не нарисуешь, правильно?

— Правильно.

— Ну так мы сейчас просто разукрасим этот рисунок, и всего делов! Улучшим его — это ж пару пустяков, как раскраску! Вот и подарочный портрет в цвете от тебя, и деньги на пиццу останутся! Как тебе идея?

От изумления у Кларочки настолько округлились глаза, что если бы минуту назад она плакала такими глазами, то затопила бы всю квартиру.

— Отличная! Мама наверняка обрадуется!

— Ну вот видишь! — ухмыльнулась Карла, — тащи сюда цветные карандаши, а я пока пиццу закажу и портрет сниму.

Когда Кларочка вернулась, рисунок знаменитого художника уже лежал на полу. Пустая рама валялась на кровати, словно решила отдохнуть после тяжёлого трудового дня, наконец избавившись от надоевшей ноши.

— Пицца приедет через полчаса, — сообщила Карла.

Девочки с удобством расположились вокруг портрета, вынули карандаши из коробки и, весело болтая, принялись осторожно закрашивать мамино лицо. Потом очередь дошла до волос, глаз, бровей… Они почти закончили, когда раздался дверной звонок. Кларочка побежала в прихожую, приоткрыла дверь курьеру, отдала деньги, забрала пиццу и вернулась к подруге.

— Доставай скорее! — глаза Карлы хищно блестели. Она вскочила на ноги и как-то вся потянулась вперёд, словно голодный птенчик к прилетевшему с едой родителю.

Кларочка на весу открыла коробку, достала мягкий, ароматный ломтик, инкрустированный курицей, и, торопясь, подала гостье. Подала слишком резко, даже не подумав, что не стоит совершать такие манёвры над столь важным портретом.

Частичка жареной птицы предательски сорвалась с тонкого теста и спикировала прямо на нарисованные губы. Кларочка вскрикнула и одёрнула руку.

— Что я наделала!

— Спокойствие, только спокойствие! — отозвалась Карла, поднимая беглого цыплёнка и отправляя его в рот. — Это нам знак, — продолжила она, рассматривая окрашенные жирной курицей уста, — ведь твоя мама наверняка хотела портрет маслом, а мы тут с карандашами возимся. Есть у тебя масляные краски? Неси! Сейчас всё закрасим. Только кусок-то мой всё-таки отдай.

Невозмутимость подруги странным образом успокаивала. Совсем чуть-чуть дрожащими руками Кларочка передала кусок пиццы вместе с остальной коробкой и послушно направилась в комнату за набором масляных красок, купленных мамой «на вырост». Девочка побаивалась эту зубастую батарею из белых тюбиков, напоминавшую ей ракеты «Катюши». От коробки тянуло серьёзностью, грозившей окончательно уничтожить рисование, каким она его когда-то любила — просто отдыхом, забавой, добровольным развлечением, за которое всегда хвалили, и превратить в трудную обязанность, за ненадлежащее исполнение которой нередко ругают. Именно так произошло с музыкой.

Со вздохом Кларочка достала набор и принесла в мамину комнату. Тем временем Карла доедала уже вторую дольку пиццы.

— Офень фкуфная, попробуй, — щедро предложила гостья.

После первого же кусочка долгожданного лакомства Кларочка окончательно успокоилась, как будто тесто было посыпано не хрустящим салатом, а листьями валерианы. Кушая, подруги снова разлеглись вокруг портрета, открыли набор, выдавили нужные цвета прямо на коробку от пиццы и начали творить уже маслом, вначале закрасив успевшее распространиться жирное пятно вокруг маминого рта. Неожиданно Кларочке понравилось рисовать этими красками. Мазки получались объёмными, словно рисунок пытался вырваться из заточения плоского бумажного листа в настоящий мир. Водя кистью, девочка чувствовала, будто и из неё что-то вырывается в этот самый мир — то, что она всегда сдерживала.

Они рисовали долго, а проговорили как будто ещё дольше: о школе, о мамах, о друзьях, об интересах, о мечтах… К тому времени, когда их шедевр был завершён, девочки успели поделиться друг с другом всем самым сокровенным и стали лучшими подругами, а за окном уже стемнело.

— А вдруг ей не понравится? — ни с того ни с сего заподозрила недоброе Кларочка.

— Конечно понравится! — немедленно отозвалась Карла. — А что, думаешь, может не понравиться? — она задумалась, посмотрела в окно и встрепенулась, — ого, так уже вечер! Мне вообще-то домой пора. Ну, я побежала! — и девочка вспорхнула с места, словно на сапожках её были крылышки, которые мгновенно унесли гостью из комнаты.

Изумлённая столь поспешным бегством Кларочка поднялась и побежала в коридор. Но подругу уже не застала. Оставалось только запереть дверь и вернуться к портрету, который пора было возвращать на стену. Но не успела девочка сделать и пяток шагов, как в замочной скважине завозился ключ, и дверь распахнулась.

— Кларочка, а чем это пахнет? — поздоровалась мама, с тревогой принюхиваясь. — Это что, пицца? Я же говорила никому не открывать!

— А я подарок тебе на день рождения приготовила! — радостно ответила девочка, пытаясь отвлечь маму.

— Ого, ну показывай, — растерянно проговорила женщина, поспешно разуваясь.

Она проследовала за дочерью в свою комнату. Кларочка успела забежать туда на несколько секунд раньше и уже держала в руках портрет, когда мама переступила порог.

— Вот! С днём рождения! Наступающим…

Увидев рисунок, который, очевидно, и был подарком, женщина нахмурилась. И правда, радоваться было нечему: до неприличия яркий портрет напомнил ей страхолюдину, которую она однажды увидела в зеркале, когда без спроса размалевалась косметикой своей мамы.

К счастью, её дочь никогда не совершит такой глупости. Во всяком случае, так казалось раньше. Но теперь… Коробка от покупной пиццы, лежавшей у ног девочки, являлась доказательством её «преступлений», да и масляные краски были распакованы без разрешения. Впрочем, имелось во всей этой неприятной ситуации и нечто позитивное — несмотря на аляповатость, новый портрет уже больше походил на «первоисточник», чем предыдущие. Пропорциями, что ли… Во всяком случае, наблюдалось в нём что-то очень узнаваемое.

Женщина прищурилась, подошла почти вплотную и попыталась уловить сходство, которое всё время ускользало. Освежая взгляд, она отвлеклась и посмотрела на кровать, где лежала пустая рама. Очень знакомая и очень пустая рама. Внутри женщины вдруг стало холодно и пусто — прямо как в этом деревянном прямоугольнике. Она взглянула на осиротевшую стену, её ноги подкосились, и она осела прямо в коробку из-под куриной пиццы.

— Мой портрет, Клара... Кларочка, как ты могла?.. Это же ранний Сафронов... был... КЛАРА!!! — женщина внезапно вскочила, будто жареная птица клюнула её в то самое место, придав сил, — Клара, объясни, что случилось?!! Что на тебя нашло?!! Почему ты уничтожила мой портрет?!!

— Я... — всхлипнула девочка, — Я не уничтожала, я просто раскрасила, чтобы тебя порадовать. Ты же хотела портрет в цвете. Это Карла предложила...

— КАКАЯ? ЕЩЁ?! КАРЛА?!!

— Которая живёт под крышей... С последнего этажа, из сто двенадцатой квартиры...

— У нас нет никакой сто двенадцатой квартиры — в доме всего сто одиннадцать квартир! — мама была в курсе, так как сама не раз представлялась жительницей этой несуществующей квартиры, вызывая полицию, чтобы утихомирить шумные компании во дворе. — А ну живо рассказывай всю правду!

И Кларочка рассказала. Услышанное очень встревожило женщину.

— И сколько лет этой твоей Карле? Ты ее раньше видела?

— Столько же, сколько и мне. Нет, не видела.

— Она высокая?

— Нет, ниже меня.

— А как же она в дверь звонила? Ты вот до звонка не достаёшь.

— Я... Я не знаю, — пробормотал девочка, чуть не плача, — но мама, я говорю правду, я же никогда не обманывала!

И мама это чувствовала. Именно поэтому испорченный портрет совершенно перестал её волновать.

— Знаешь, — обеспокоенно проговорила она, — пожалуй, завтра мы в художку не пойдём, и вообще никуда не пойдём. Лучше отдохнём, да?

Воскресенье прошло чудесно. Кларочку совсем не ругали, мама весь день была очень заботливой и внимательной. И даже в понедельник они отправились не в школу, а к одному доброму дедушке-доктору. Выслушав их, врач пришёл в ужас — но не столько от рассказа девочки, сколько от маминых перечислений секций и дополнительных занятий Кларочки. Также он в пух и прах раскритиковал диету, на которую обрекли молодой растущий организм.

В общем, жизнь Кларочки стремительно поменялась. Внезапно у неё появилось свободное время, силы и румянец на щеках. Расспрашивая про Карлу, она, наконец, перезнакомилась со всеми детьми во дворе, и очень скоро друзей у неё стало столько, что та взбалмошная гостья забылась, навсегда оставшись где-то глубоко под крышей.