Карантин

Глава 1

«Я мог бы заговорить об этом, если бы не посмотрел в глаза Стивенсу. Его глаза не знали меня. Совершенно не знали...

...Я увидел всё это в глазах Стивенса. Затем глаза потеплели. Он слегка улыбнулся и сказал: - Мистер Эдли! Заходите. Я возьму ваше пальто.»

Стивен Кинг, «Метод дыхания»

«– Давай утром заедем к океану. – К какому океану? Мы живем в Подмосковье. – Не говори так...»

Цитата с bash.im

Глава 1

Самое главное - начать, преодолеть немоту, когда более трех подряд сказанных слов кажутся ненужными. Лучше всего в этом случае посмотреть за окно. А за окном испуганные люди в масках топчутся возле магазина «Батон». Пол-июня дожди, а сегодня жара. Вчера пришёл штраф за нарушение самоизоляции (ну, вы знаете). То ли отпуск, то ли больничный, по ощущениям. Если что-то и наполнено смыслом, так это большая тайна — где оно? — и если кто-то читал «Метод дыхания», так тот меня поймет... Вот видите, начал — не остановить... Слушайте!

* * *

Сто лет я знаком с Повелителем Дракона. Это такой странный человек.... он содержит книжный магазин — чего уж ещё страннее в наше время?... Мы в наших сибирях знаем лишь две масти для мужчин — блондин и брюнет. Так вот, он — шатен. Говорю это в качестве вызова общественному мнению. Шатен в смокинге, несмотря на погоду, и еще у него голубые глаза. Как там у Довлатова? «Удивительный негр с голубыми глазами играет на трубе». Удивительный шатен с голубыми глазами продаёт книги. Съели? Довлатов был счастливчик - он мог говорить слово «негр», теперь же даже я слово «негр» говорю с опаской.

Кстати, один негр заглядывает в его магазин. Его зовут Дорси и он из Алжира - выучился на врача и теперь работает у нас педиатром. Дорси спускается по крутой белёной лестнице и попадает в анфиладу сводчатых помещений — дореволюционных кладовых. Справа глухая стена, а слева, словно купе в типовом вагоне, просторные и так же беленные кельи. Сводчатые потолки четырехугольными лепестками смыкаются в центре каждой из комнат, и хотя очень просторно, хочется иногда пригнуться. По крайней мере, в коридоре.

- Дорси! - расплывается в улыбке Повелитель Дракона. — Рад видеть... Что-то давно не заходил.

Он очень интеллигентен, этот Повелитель.

- Ааа! - говорит Дорси и протягивает руку. Его белые зубы светятся, как будто отполированные, — Бонжур, брат! — это уже мне.

Я, как бы это помягче сказать.... Короче, я тоже немножко негр. Только я не настоящий: Волосы кучерявятся, да нос широкий - у меня папа с Анголы, а так я русский, но Дорси упорно считает меня земляком.

- Бонжур, брат! — говорит Дорси и лезет обниматься, нужно встать со стула, чтобы он похлопал меня по спине.

Повелитель Дракона скромно стоит у стены, пережидая эти церемонии. Он очень корректен в своем костюме, и в подвале, кстати, прохладно.

Кругом книги на залакированных сосновых полках. Полки продуманно простоваты, перевязаны макраме и атмосферу создают не то деревенскую, не то эльфическую. Картины на стенах...

- Подарили художники? - сто лет назад спросил я.

- Репродукции, - ответил тогда Повелитель Драконов.

Рамки, кстати, из «Кодака» — под фотографию 20X30 сантиметров.

У Повелителя нет прилавка, есть большой письменный стол. Он не нагибаясь, отчего принимает странную с точки зрения анатомии позу, лезет за этот стол и достает стопку книг, толстых, с готическим орнаментом на корешках. Повелитель Драконов стесняется нагибаться.

- Вот, — говорит, — уже давно здесь лежит.

Дорси берёт в руки том и листает его, точно так же, как все мы листаем семейный фотоальбом. Толстая губа оттопыривается в полуулыбке, глаза увлажняются, и мы с Повелителем не смеем говорить, потому что и нас тоже накрывает светлой ностальгической грустью.

- Франсе... франсе... - бормочет Дорси почти под нос, — Родина вспомнил.

Падежи не его конек.

Собственно, ни о каком Дорси я не собирался писать. В первой главе мне нужен был Повелитель, потому что без него и истории не было бы. Это он всё придумал, если хотите... и я желаю о нем рассказать... Ну например, он как-то давно говорил:

- Я пишу книгу... даже две! Но читать не готов. Там драконы... Они дрессированные... как котята.

Всё это с какой-то академической расстановкой произносится, как на докладе или за философским столом. У профессора Преображенского так разговаривали, пока к ним не ворвался Шариков. Ничего не получилось... в мою историю ворвался Дорси, и всё пошло наперекосяк.

- Ааа, черный недоносок! Вот кого сто лет не видала!

Мы все вздрогнули - в келью ворвалась Девочка Из Блога. Она, кстати, хрупкая - эта Девочка. Просто не любит обижаться, терпеть не может плакать и до судорог не желает терпеть.

- Я (трам-тарарам) вас всех разнесу! - (на самом деле, грубее) - Ты почему мне не сказал, что Дорси придет?!!!

- Да я-то откуда знал? - развел руками Повелитель. — Он ведь не предупреждает... Вот ты тоже не предупреждаешь, взяла и пришла!

Повелитель всегда покашливает, прежде чем начать фразу. Имейте это в виду - я не буду писать «Кхе-кхе» каждые две строки. Так же и Девочка матерится просто потому, что так не принято. Тоже, имейте это в виду — я не буду каждые две строки... ну вы поняли.

У неё татуировки на обе руки от кистей до ключиц, а волосы выкрашены в зелёный цвет и собраны в немыслимую косу на лысом затылке. Естественно, она в безрукавке, естественно, в бриджах. Даже и не придумаешь, где они с Повелителем могли познакомиться. Девочка с увлечением исполнила с Дорси запутанный ритуал приветствия родом из клипа какого-то рэпера. Замечательно, что со мной она не выделывает ничего подобного. Меня она вовсе не замечает. Повелитель на это время словно исчез из подвала, однако, стоило им угомониться, материализовался вновь и посмотрел на часы.

- Осталось дождаться Звездочёта, и можно начинать! — сказал он.

Начинать что? - спросите вы. Это тот вопрос, который, будучи в данный момент совершенно естественным, тянет нас в дебри философских раздумий и бесконечных рассуждений, объяснений, аллюзий и прочее и прочее. Проще объяснить, что здесь не начнётся (а может, и ничего не начнётся, кстати), чем ответить на поставленный вопрос. Я думаю, все мы взрослые люди и все мы знаем, как эта жизнь утекает от нас, словно вода из ванны. Вот она бушевала, словно океан, перекатываясь через края, а вот уже ровная отполированная синевато-зелёная гладь делит борт посудины пополам, и вдруг - не успеешь оглянуться! - как, закрутившись прощальным водоворотом (забегами по больничным коридорам: «Жить! Жить! Ещё покрутиться, прежде чем уйти в сливное отверстие»), издав на прощание последнее «чмок», покидает, наконец, омывальню. И лишь капли, как воспоминания о нашей жизни, остаются на дне, но и они высыхают, исчезая без следа. Не посещала ли вас не то тоска, не то сосущая боль в душе, оттого что не вы распоряжаетесь океаном вашей жизни и что кажущееся вам важным дело откладывается день ото дня в один и тот же долгий ящик, который за давностью лет давно уже завален делами обязательными, но совершенно не важными, да, кстати, и вовсе не вашими, зачастую. А вода течёт где-то там в глубине. И лишь потому, что отверстие в самом днище, а слой воды ещё достаточно глубок, мы не видим водоворота. Не знаю, как у вас, а у меня текут слёзы и я размазываю тыльной стороной руки сопли по своей шоколадной негритянской роже. Если кто-то посмотрит на меня в этот момент, я помашу белой ладошкой — будто приветствую.

Я вам говорил, что Повелитель пишет книгу? Ах да, даже две!.. То же и Звездочёт, хотя он, наверное, уже написал, но читать не даёт почему-то, да и Девочка тоже всё время хочет что-то сказать вечности, хотя ничего не пишет. Один только Дорси выпадает из этого ряда, но, согласитесь, родиться в предместьях Тазрука, чтобы найти свою судьбу в Красноярске — в этом тоже есть надрыв... Может, он и не зря ворвался в эту историю, не спросив никого...

А вот, кстати, и Звездочёт! Можно начинать!

Звездочёт пришёл не один. Вслед за его тощей фигурой в подвал пробралась женщина средних лет, то есть еще не старая, по нашим временам, хотя Бальзак уже не стал бы писать о ней ни строчки. Только где этот Бальзак, и когда он жил?! Теперь всё иначе.

- Здравствуйте, — сказала особа со сложной гримасой на лице, было видно, что она сильно стесняется.

Повелитель хмыкнул и поздоровался.

- Дорси, ты с нами? Бери стул, садись вон там. Начнём! Звездочёт, усади даму!

Это как психотерапевтический сеанс. Четверо сидят кружком на бюджетных стульях, пятый — «врач»..., или «ведущий», конечно же (или «председатель», если вам будет угодно!) И люди в гробовой тишине по очереди восклицают: «Здравствуйте! Меня зовут Джон, и я алкоголик!»

- Ну, так-с. У нас новенький, надо представиться. Начнём с меня. Меня зовут Повелитель Драконов, я писатель. Пишу уже давно, но очень медленно. Я здесь, чтобы найти единомышленников, осмыслить, так сказать, собственное творчество, через общение с коллегами.

- Ты же у себя дома, балбес! В магазине то есть! Вот выдумал... «Осмыслить»! - это Девочка Из Блога.

- Ну да... Ну, хорошо, я пригласил вас сюда, чтобы осмыслить....

- Да что тут осмыслять? Сиди пиши, пока пишется!...

- Девочка! До тебя очередь еще дойдёт... Давайте пойдём дальше. Как? По часовой? - секунду стояла одобрительная тишина. — Тогда Звездочёт!

Тут настало время познакомить вас со Звездочётом — тощим пожилым субъектом с бородкой и лысиной, озорными глазами, в туфлях по старой моде, а брючный ремень будто ломает его пополам. Он, когда садится, то и сгибается по этому перелому, словно сделанный из бумаги.

- Да что я-то.... - громко заулыбался он. — Звездочёт!.. У меня даже фамилии нет. Пишу иногда, кропаю... Так, на коленке...

- Тут я вынужден вмешаться, — встрял Повелитель. — Звездочёт - великолепный поэт! - закончил он с пафосом конферансье в летнем театре.

«Да ну!» - должны были крикнуть зрители, но вместо этого все услышали лишь довольное кряхтение Звездочёта.

- Дорси! Твоя очередь.

- А я ничего не писала, - по-свойски заулыбался Дорси. — Я вообще не писала. Нерусский потому что, — и Дорси с довольным видом кивнул в сторону Девочки.

Девочка вдруг села прямо, отчего сразу же стала похожа на подсолнух, и, устремив глаза куда-то в потолок, заявила:

- Ничего не пишу! Много читаю. Пишу рецензии. Девочка! — и клоунски поклонилась.

Повелитель вопросительно посмотрел на спутницу Звездочёта. Она, кстати, и была новенькой в этой компании. Она встала, и всем показалось, что под ней выросла невидимая табуретка. Незнакомка стояла на ней, как в детском саду, и лицо её сделалось напряжённым и даже злым, как бывает у детей, которые слишком твёрдо выучили стихотворение и теперь боятся любой в нём запинки.

- Я Мать! — задохнулась она от смущения. — Мать Своего Ребёнка! Так меня зовут. Ребёнок мой гениален, и я пишу для него свою жизнь... а когда-нибудь напишу и его жизнь. Не так, как мою! Сразу набело! Я здесь, чтобы снять фильм, про то, как плохо, когда жизнь пишется кое-как, какими-то урывками, черточками, черновиками, которые и прочесть нельзя. Моя героиня, она страдает и защищается. Я хочу написать её судьбу вместе с вами.

- Бог ты мой! - вздохнула Девочка. — Как тебе, Дорси? Кажется, в нашей компании сумасшедших прибавилось!

Дорси неопределённо помахал рукой перед носом. Он улыбался, лицо его было или невозмутимо, или попросту тёмно. Между тем, круг замкнулся.

Тут внимательный читатель спросит, а где же я? А меня нет. То есть я есть, но представлять меня совсем не обязательно. Я здесь, и меня все знают. Дорси даже по спине хлопает, при случае... Слушайте дальше.

- Так вы пишите или снимаете? — неожиданно спросил Звездочёт.

- Снимаю, конечно... То есть сначала пишу. Напишите мне диалоги! — закончила она неожиданной просьбой и обвела горящими глазами всех сидящих.

Никто не шелохнулся, только Повелитель кашлянул три раза в звенящей тишине.

- А о чём это ты? Ну, то есть, что происходит в твоем фильме? - разрезала тишину Девочка Из Блога.

И тут Мать (будем называть её так, ведь у всех наших героев есть имена, напоминающие прозвища — вот пусть и у неё будет)... Тут Мать, которая до этого смотрела на нас, как маньяк — широко раскрытыми немигающими глазами, и подбородок её был выдвинут вперёд, - обмякла. Подбородок встал на свое место, взгляд потерял твёрдость, и губа чуть отвисла вниз - лицо приобрело растерянное детское выражение. Она стала что-то путано объяснять, что-то простое, буквально в двух словах обозначаемое, и всем нам стало ясно, что ничего-то она не написала, что есть у неё лишь идея... И эта идея — есть! В том смысле, что она ценна сама по себе для Матери Своего Ребёнка.

- А я вам хочу сказать, — возразил Звездочёт, — что была у нас в деревне учительница. Так я даже представить не могу, чтобы дети ей устраивали какие-то проверки. Тут либо она у вас учитель со стажем - и тогда никаких проверок, либо она совсем молоденькая девочка - и тогда да... ей тяжело придётся!

- Нет, она не может быть молоденькой! — растерялась Мать, — я же вам говорила... У неё сын... И у неё муж — изверг... Она от него сбежала и устроилась в школу, а дети её «проверяют»... У неё, понимаете, такая ситуация... я её даже и описывать не хочу... - и Мать вновь обвела нас всех горящим взглядом. — Боюсь, что меня арестуют! - выдавила она громким шёпотом.

- У вас как давлений, дорогой? - как из небытия, заговорил Дорси. — Давлений скачет, наверное, и сердце барахлит! Дайте, пульс нащупа-ал.

Он, не снимая улыбки, в совершенно развязной манере правой рукой схватил Мать за запястье и на несколько секунд замер, шевеля губами.

- Ааа! - заулыбался он, — Девяносто на сто, примерно! - Врача надо! Завтра же! Тенорик попила, пока что, таблетка в день! Для успокоения, МАМА!

- Я Мать!

- Аааа, нерусский я, имена путал.

- Тенорик, это транк? - уточнила Девочка Из Блога.

- Легко, такой.... - улыбнулся Дорси.

- Э не! Лёгкий не надо! Потяжелей надо, судя по ситуации!

- Девочка, давай потише! — возразил Повелитель.

- А что я-то? Дорси открытым текстом сказал!..

- Я сейчас встану и уйду! — убеждённым дрожащим голосом заявила Мать.

- Нет, нет, нет! — замахал руками Повелитель Драконов. — Извиняюсь... Я извиняюсь... Девочка просто погорячилась! Я за нас обоих приношу извинения. А Девочка потом рецензию напишет на ваш фильм!

- Эт-то я могу! - хмыкнула Девочка Из Блога.

Стало ясно, что диалогов не будет.

- А мы сегодня писАть будем? - прервал молчание Звездочёт. Он достал из полиэтиленового пакета тоненькую стопку бумаги и, почему-то перьевую, ручку, на которой споро обнажил перо и, по всей позе было видно, приготовился что-то записывать.

- А что, уже надо? - делано и крайне корректно поинтересовался Повелитель. Улыбка на его лице говорила, что это такая тонкая интеллигентная шутка.

- Ну конечно! - сверкнул глазами Звездочёт. - Я же за этим и приехал!

- Диалоги! Диалоги! - вдохновенно запела Мать.

Девочка Из Блога посмотрела на неё с раздражением.

- Вы как, Повелитель? Давайте же, наконец, тему!.. - заключил с нетерпением Звездочёт.

Повелитель сидел, сложив руки в замок между коленей. Голова его поворачивалась то в право, то влево, а зрачки то и дело взлетали к потолку, отчего становилось видно белоснежную полоску между верхним и нижним веком. Он явно что-то придумывал, он явно был не готов «задать тему».

- А знаете, пусть будут диалоги! — выпалил он настолько уверенно, насколько вообще позволяла его интеллигентская манера общения. — Пусть мы с вами находимся в каком-нибудь необычном месте и разговариваем.

- В каком это «необычном месте»? - возразила Девочка. - Мне вот в голову приходит только одно необычное место, но там разговаривать не с кем.

- Я понимаю, о чём ты говоришь, — хмыкнул Повелитель, - но мы придумаем что-то другое! Дорси, придумай нам какое-нибудь необычное место!..

- Родина... Алжир...

- Я не хочу в Алжир! — возмутилась Девочка. — Я хочу в Сочи! Я хочу на мотоцикле нестись по береговой линии! И чтобы парни смотрели мне вслед с завистью, а престарелые тётки мне вслед ругались!

- Сочи - это как-то банально, - возразил Звездочёт. — Я был в Сочи по профсоюзной путёвке. Лежишь, тюленишь. Говорить не о чем.

- Как это не о чем? А рядом с тобой тюленит какая-нибудь молодящаяся красотка! Вот тебе и диалог. Я, конечно, нет. Я, конечно же, на мотоцикле. Мне тюленить некогда!

- А вот моя героиня, — с напряжением встряла Мать, — она всю жизнь мечтала уехать в Парагвай. Но, понимаете, этот муж... а потом ребёнок... и ребёнка... его нужно учить и готовить...

- Вот я и говорю, что Сочи - это банально, — продолжил Звездочёт. — А Алжир... У нас тут сидит живой Алжирец, не получится придумать что-то толкового. Мы слишком плохо знаем фактуру, а он слишком хорошо. Пусть уж лучше будет Парагвай!

- Ты как, Девочка? Не против Парагвая? - подытожил Повелитель.

- А в Парагвае мотоциклы есть? Это там Че Гевара путешествовал?

- Вроде там, — пожал плечами Повелитель. — Я вот что подумал. Что Парагвай, что Алжир - это плохо. Слишком конкретно. Давайте мы будем в какой-нибудь стране Латинской Америки, не уточняя. Вот, Звездочёт, кем я могу быть в таком месте?

- Профессором математики! — не моргнув глазом, ответил Звездочёт. — Ты, прямо, похож!..

- А я! А я! Я буду рокершей! - это Девочка Из Блога.

- Хорошо, ты будешь рокершей, — согласился Повелитель. — Только давай без мотоцикла. А то ты только и будешь делать, что мотаться на нём туда-сюда! Будешь рокершей из Европы (какой-нибудь Германии), в кожаной куртке и в миниюбке. Придумай, пожалуйста, какую-нибудь роль Матери.

- Этой-то?! Эта пусть будет туристом. Училкой, которую занесло в эти края вообще непонятно каким ветром. Ну откуда у училки деньги на путешествия?! И что это я в мини?! Ты хоть раз видел меня в юбке?! Пусть штаны тоже будут кожаные! Дорси! Дорси!

Глава 2

- Дорси! Дорси!

Дорси задумчиво смотрел на перистые облака, те, что застыли в ясном светло-синем небе и короткими белыми линиями перечёркивали недалёкую горную гряду.

- Мы с тобой только вчера прилетели из Германии! — совершенно чисто сказал он по-немецки. — Ты что, забыла? Я твой бойфренд! Мы знакомы уже четыре месяца! Какой здесь красивый вечер! Такой же, как и день, между прочим! А потом — рраз! - и темнота... У нас в Алжире так же...

- Э, нет, нет, нет! Мне это не нравится! Жара, жара, а потом бац - тьма, хоть глаз выколи! Никаких полутонов! На этой жаре можно расплавиться! А ночью, между прочим, холодно!

- Я не знаю, как ты сидишь в своих штанах? В кожаных штанах, я думаю, и в Германии несладко... даже зимой. Тебе же Звездочёт предложил вчера сходить в магазин и купить сари... или как тут называется нарядный халат?.. В нижней части города на улице с названием... заковыристым названием...

- Звездочёт говнюк какой-то! Я ему вчера чуть не врезала!

- Ты всегда так говоришь! — добродушно улыбнулся Дорси.

- А вот и наша русская модель! — без перехода продолжила Девочка с сарказмом. На террасе появилась Мать Своего Ребёнка в закрытом купальнике и шляпе с полями, похожими на приусадебный участок. - Это надо же, сколько она налепила цветов!

- Не придирайся! - вновь улыбнулся Дорси. — Она русская, она позволяет дарить себе цветы. Хочешь, я тебе тоже подарю цветы?..

- С ума сошёл! Я свободная женщина, а не какая-нибудь...! Еще раз услышу подобное - я и тебе врежу!

- Ты всегда так говоришь...

Мать Своего Ребёнка взяла стоящий у стены шезлонг и устроилась в тени кипариса. Она вытянула ноги, вытянула вдоль тела руки и закрыла зеркальными очками глаза. Шляпу она не сняла.

- Бонсуар! Гуд ивнин! Зрав-ствуй-те!

На террасу, сверкнув озорными глазами, вбежал Звездочёт. Мать приподнялась на одном локте и сняла очки.

- Хэллоу! — поздоровалась она по-английски, приветливо улыбаясь.

Звездочёт в полупоклоне тряхнул бородой и передал ей небольшой букет.

- Завтра же вплету его в шляпную ленту! — так же по-английски пообещала Мать.

- Вы так хороши! Ах, как вы хороши! Жаль, что вы не говорите по-испански, я не могу на этом языке объяснить, насколько вы хороши! Ещё жальче, что вы завтра улетаете... И совсем уже жаль, что мы так и не узнали друг друга!.. - закончил Звездочёт с намёком.

- Зато какие красивые цветы вы мне дарили всё это время! Поверьте мне, завтра я буду самой красивой пассажиркой на весь аэропорт! Всё благодаря вашим цветам! — и Мать озорно стрельнула глазами.

- Цветы здесь совершенно ни при чём! — с удовольствием подбил Звездочёт и, как почти все ловеласы в возрасте, переключился вдруг на совершенно другую задачу, как будто страсть, о которой он говорил только что, было чем-то обыденным и ежедневным в его жизни. Вот как этот закат.

- Амиго! - замахал он мне тощей рукой, и я подошёл. — У меня там в пикапе вино для уважаемых гостей. Пойдём разгрузим!

Мы свернули за низкую заштукатуренную в розовое стену, к которой по стародавней привычке были прислонены собранные шезлонги и которая отгораживала нашу террасу от соседней, и спустились по крутой и узкой каменной лестнице метра на два вниз по косогору к припаркованному прямо на узкий тротуар автомобилю. Коробки с вином стояли в открытом кузове грузовичка.

- Как там дела? - спросил я. — Как Донни?

- Донни сидит в своём кафе и слушает новости, — ответил Звездочёт и поднял коробку. — В Европе какой-то карантин... Это китайская зараза, вроде гриппа... Донни говорит, что в кафе почти никто не заходит. Новые то есть...

Мы несколько раз сгоняли от пансионата к машине и обратно, отчего Звездочёт стал злым, а я запыхался. Каждый раз, проходя через террасу, я чувствовал неодобрительный взгляд Дорси. Внезапно наступила ночь. Я включил надворный фонарь и принялся при его свете прибирать то, что оставили после себя туристы: унес несколько подносов посуды, подмёл, выстроил вдоль стены шезлонги. В звенящей ночной тишине, сквозь посвист сверчков было слышно, как Звездочёт хлопнул дверью, взвыл мотором и уехал домой.

Теперь, пока все спят, я расскажу вам про пансионат. Это оштукатуренный и выкрашенный в розовое дом в три этажа с плоской крышей. Стоит он на косогоре, тыльной стороной врезавшись в гору. Первый этаж получается полуцокольным. На этом этаже со стороны входной двери есть несколько окон - и по одному в двух боковых сторонах ближе к выходу. Остальные стены глухие. На первом этаже у нас кухня и склад, хотя мы стараемся не готовить. Мы или отправляем туристов обедать к Донни, или кормим их привезённой от Донни едой. Здесь же находится громадный обеденный зал с плазменной панелью под потолком. Это то ли зал, то ли холл... - чтобы зайти в здание, приходится через него пройти. Перед входом отстроена терраса, на которой тоже иногда обедают. Мы не ограничиваем гостей, хотят — пусть едят на жаре. Именно на этой террасе пару часов назад Звездочёт преподнёс свой букет Матери. Туристы предпочитают именно её, потому что здесь растут кипарисы и есть тень. Четверть третьего этажа также занимает терраса или, если угодно, большой балкон. Здесь гости, бывает, сидят ночью, если кому-то не спится. Мы поставили на этом балконе три кресла-качалки и два громадных тканевых зонтика с надписью «Coca-Cola». В принципе, можно выходить еще и на крышу, только здесь решительно негде спрятаться от испепеляющего зноя (внизу есть кипарисы, на средней террасе — стена третьего этажа), гости сюда практически не входят. Вернее, они обязательно выходят на эту террасу сразу же по приезду. Один раз. Им хватает... Кстати, сейчас по крыше ходит Мать Своего Ребёнка и разговаривает с ним — со своим ребёнком. Она делает это так, как другие занимаются любовью, сотовый телефон прижимает к нежно склоненной щеке, над телефоном свисает крашенная каштановая прядь. Говорит негромко, чтобы никто не подслушал, хотя кто поймёт этот клекочущий русский язык?

Мимо пансионата идет узкая в две полосы дорога, до которой ещё надо добраться. Помните, как мы со Звездочётом таскали ящики? Чтобы попасть в город, нужно сначала ехать три километра на север, затем тормозить практически до полной остановки и, круто развернувшись, пилить еще четыре километра на юг — серпантин! Замечательно, что пешком можно просто спуститься на полтора десятка метров по каменной лестнице. Донни, откровенно говоря, не подумал, когда покупал этот особняк. Туристы не хотят скакать по нашим скалам, словно горные козлы. В результате из двенадцати комнат, которые есть в доме, заполнены максимум пять. Сейчас меньше.

Спустившись, вы практически упираетесь в кафе Донни. На тротуаре почти в беспорядке разбросаны крашеные в белое деревянные столы и стулья. Уже утро. Улица выкрашена в пастельные цвета, тихие каменные здания колониального стиля, словно с французской картины, смотрят на приезжих. В одиночестве на крайнем от дороги стуле восседает профессор, он же Повелитель Драконов. Перед ним бокал вина, в руке телефон. Он что-то увлечённо читает с экрана, к бокалу не прикасается. Он ждёт Звездочёта, который тоже приходит сюда каждое утро, прежде чем подняться в пансионат.

- Раньше ты бы сидел с газетой! — сказал Звездочёт и поздоровался с Повелителем за руку. Чёрт-те что происходит, не находишь? Что там в твоём телефоне? Европа отменила эту дурь - этот свой карантин?

- Нельзя начинать утро со сплошных вопросов! — отреагировал Повелитель. Было понятно, что они знакомы сто лет. — Я, честно сказать, и не помню, что такое газеты...

- Это потому, что ты молод... Мне, кстати, жалко, что газеты пропали. Мужчина с газетой в руках выглядит по-деловому. Я это помню, я старше... Ты же скрючился над своим телефоном, словно какой-то школьник... Пойду поздороваюсь с Донни...

Звездочёт прошёл в кафе и пропал там не менее чем на пятнадцать минут. За это время Повелитель выцедил пол-бокала рубиново-красного напитка. Вернулся Звездочёт с Донни - дородным низеньким мужчиной в рубахе навыпуск, похожим на карикатурного итальянца. Руки тот держал в карманах, живот нёс впереди себя. Едва появившись, он посмотрел на Повелителя с раздражением.

- Вот! Единственный мой клиент с утра! - обратился Донни к Звездочёту и бесцеремонно ткнул раскрытой ладонью в Повелителя, отчего едва не порвал карман брюк.

Повелитель отсалютовал бокалом.

- Да ладно тебе, Донни! - хлопнул его по спине Звездочёт. — Лучше налей и мне! Скоро проснутся туристы, тебе полегчает!

Донни раздражённо потоптался с ноги на ногу и скрылся в заведении.

- Нервничает Донни! — бросил Повелитель, который между тем так и не оторвался от телефона.

- Ещё бы ему не нервничать! Если так пойдёт дальше, будет нечем платить муниципалитету! Я, допустим, могу перебиться, всё-таки мы родственники... но и мне на что-то нужно жить.

- Я тебе больше скажу, — флегматично хмыкнул Повелитель. — Даже Донни на что-то надо жить! Видимо, этим и объясняется то, что я уже второй день не наблюдаю официанта. Он уволил Хосе? Донни, ты уволил Хосе? - повторил он свой вопрос сильно громче, обернувшись к темному провалу входной двери.

Оттуда раздалось что-то неразборчивое. Появился Донни с подносом, на котором покоились два наполненных красным бокала и широкая плоская тарелка с нарезанными яблоками. Он держал поднос почти на плече, лишь чуть придерживая свободной рукой, и, хотя в этом чувствовалась сноровка, всё же было ясно, что ему тяжеловато. Донни поставил поднос на стол и с прежним раздражением произнёс:

- Чего бы я его уволил? Уже здоровье моё не то - с подносами бегать. Хорошо, клиентов не много — на этой фразе брови Повелителя удивлённо поползли на залысину. - То есть, конечно, плохо... - спохватился Донни. — Короче, Хосе заболел.

Они продолжили трёп, постоянно перескакивая с темы на тему, то и дело взмахивая руками над головой. Время от времени подходили какие-то люди, каждый брал вино и фрукты и совершенно слёту включался в беседу, покончив же с трапезой, так же легко из беседы выключался и шёл по своим делам, не прощаясь. Всё это были местные жители, которых я для порядка буду называть «кабальеро», все прекрасно друг друга знали, и зачем им прощаться, если они обязательно ещё раз заглянут сюда? Нам, жителям северных широт, не понять этот стиль жизни. К слову сказать, Донни действительно добрел, по мере того, как в кафе входили всё новые и новые посетители.

- Вот видишь, Донни, всё не так уж плохо! — в конце концов сказал Звездочёт. — Пойду провожу свою пассию! Жалко, чёрт возьми... как-то даже сам от себя не ожидал!..

Звездочёт покинул теперь уже шумную компанию и через улицу, по диагонали, совершенно игнорируя правила дорожного движения, направился к узкому уставленному вазонами крыльцу. То и дело он здоровался с притормаживающими водителями, весело сверкая зубами над заострённой тощей бородой. Его жилистая шея в такие моменты слегка изгибалась в створе воротника. Впрочем, машин было не много. Едва он подошёл к вазонам, как на крыльцо степенно вышла пожилая индианка - толстая, с длинными зачёсанными за уши побитыми проседью волосами. Она ждала Звездочёта и, едва тот ступил на крыльцо, в руке у неё, как по волшебству, оказался скромный, но симпатичный букет, который индианка, прежде чем передать, сбрызнула водой с короткой пластиковой метёлочки. Звездочёт отслюнявил индианке денежные бумажки и уже с букетом шустро, будто годов в нем было не более двадцати, а не как на самом деле - шестьдесят с лишним, рванул по лестницам в сторону пансионата. Можно было подумать, что он и вправду влюблён! Он едва разминулся на этой лестнице со своими постояльцами — Девочкой и Дорси, которые с опухшими лицами медленно брели завтракать.

Мать уже сидела на чемодане и, с видом схимника, отрешившегося от всего мирского, смотрела то на стену с шезлонгами, то на окна второго этажа, то на небо. Она ждала. Ничего уже не связывало её с этим местом. Звездочёт, как всегда, весело выскочил из-за стены.

- Бонжур! Гуд монин! Зрав-ствуй-те!

Мать грустно и приветливо улыбнулась. На этот раз она была в зауженных джинсах и в шелковистой темной и слегка прозрачной на просвет тунике. Но шляпа с обещанными цветами присутствовала на её голове.

- Решила прямо с утра освободить комнату! — сообщила она. — Вы опять с букетом!

- Да... Я решил держать марку! Мне нравится, что вам нравится! Вот, вы опять улыбаетесь! Это просто английский язык... Мне не хватает слов, чтобы говорить не коряво!

- Ничего страшного! Не думаете же вы, что я сама лучше говорю по-английски? Вчера говорила с сыном. Ему уже надоело у бабушки... Сейчас приедет такси, вы не провожайте меня.

- Как скоро оно придёт? Вы вызывали такси со своего телефона?!

- Побойтесь Бога! Цены в роуминге...! Конечно же, с ресепшена!

- Пойдёмте позавтракаем последний раз! Я скажу Амиго, чтобы отправил машину к Донни.

Звездочёт так же легко, как только что по уличной лестнице, взлетел к номеру, который последние две недели занимала Мать, и отдал мне короткое распоряжение. Между тем, я только что закончил пылесосить ковролин. Вновь появившись на террасе, Звездочёт подхватил чемодан Матери и стремглав покатился вниз по лестнице. Звездочёт вообще всё делал быстро. У Донни они сели, разделённые белым садовым столиком, и в течении почти получаса весело проболтали, пока прямо к столику не подъехало такси — жёлтого цвета, древний, но аккуратный, тарахтящий, как ведро с болтами, седан, марку которого я знаю, но вам её название не скажет ничего. Таких такси полно в Южной Америке. Всё это время Звездочёт улыбался и что-то говорил, Мать же смотрела на него внимательно и почти настороженно. Попрощались они за руку. Звездочёт склонился к водительскому окну и минут десять о чём-то говорил с шофёром на испанском, затем расплатился.

- Даже и не вздумайте отказываться! - возмущённо замахал он на Мать. — В конце концов, мы прощаемся навсегда..., а вы совершенно не умеете торговаться!

И такси уехало.

Наша же вторая пара, а именно Девочка и Дорси, сидели за соседним столиком и терпеливо ожидали свиной антрекот. Ибо, к своему стыду, должен сказать, что как ни страдает Донни от отсутствия туристов, но если в кафе есть его друзья и нет официанта, то этим самым туристам придётся как следует подождать.

- Странно, что она не напилась на этот раз, — заметила Девочка. — Я уж думала, она никогда не уберётся отсюда. Скоро опять станет жарко и я вспотею. Ещё пять минут ожидания - и я заеду этому бармену в его толстую харю!

- Ты в Италии не была!.. - улыбнулся Дорси. — А насчёт русской... Я сталкивался с русскими... русские всегда возвращаются. Это у них фишка! Побывать в городе, где прошло детство; в здании, где когда-то учился; в отеле, где когда-то останавливался... Это у них называется «ностальджи». Так что я не удивлюсь, если она вернётся!

- Всё! Я решила! - вдруг заявила Девочка, и Дорси с испуганным видом схватил её за руку. — Да отпусти ты меня! - вырвалась Девочка. — И так бесишь со своей русской!.. Дорси, узнай у этого Звездочёта, где тут продают сари... Или как у них называется уличный халат?

Тут Донни принёс антрекоты и унёс пустые бокалы, и блюзовый ритм курортной жизни закружил наших туристов изо дня в день с неотвратимостью предопределения. Но не на долго...

Глава 3

На пятый день без официанта Донни таки решил навестить Хосе. Он потратил на это целое утро вторника, оставив вместо себя за стойкой Звездочёта, и к двум пополудни снова вернулся в ресторан. Вид у него был озадаченный.

- Был ли Профессор? - спросил он, не поздоровавшись.

- Не хлопай так дверью, Донни! — призвал Звездочёт, потому что Донни ездил к Хосе на его пикапе. — Повелитель уже ушёл. Ты отпускаешь меня?

- Подожди, родственник. Хосе нужен доктор, по-моему... Мария уже и не знает, что делать, всё время меняет компрессы... Холодный на лоб, тёплый на грудь. В принципе, она может просто перекладывать тряпку со лба на грудь, настолько Хосе горяч! Ты не знаешь, где в это время может быть Профессор?

- Да... но Повелитель вовсе не врач!

- Он хотя бы профессор! Говори уже, не томи!

- Ну... - и Звездочёт разразился коротким рассказом, смысл которого сводился к тому, что Повелитель Драконов в это время дня может быть где угодно.

- Матерь Божья! - обомлел Донни. — Вот ведь бездельник! Как хорошо, что у меня есть своё дело и я всегда знаю, чем заняться. Ты что, предлагаешь мне ездить по всему городу?!

- Можно просто подождать до утра.

Донни с сомнением покачал головой.

- Ну хорошо, — решился Звездочёт. — Просто у Повелителя роман... Ты уверен, что его обязательно нужно беспокоить? В кои-то веки...

И Донни решил, что, наверное, не стоит.

- Хорошо, что у Профессора появилась баба! — подытожил он. — Теперь хоть ясно, где его искать...

До самого вечера Донни был слегка дёрганым — он так и не решил, правильно ли поступил, что не потревожил Повелителя. А утром к ресторану пришла Мария.

Я не знаю, заметили ли вы, что у ресторана в основном сидят мужчины. Женщины тоже случаются, но если вы видите женщину в рабочее время за столиком ресторана, то и к гадалке не ходи — это иностранка. Я даже не знаю, то ли это ко всем южным народам относится, то ли только к взращённым в Латинской Америке... Бывают, конечно, исключения. К Донни, например, регулярно приходит супруга — у неё есть отдельный столик, на который Донни не садит никого. Ну и молодые девушки нет-нет, да и появляются в ресторане, но в целом, если её не привел уже, что называется, жених, это не приветствуется. Безусловно, Мария, которая, как серая молния, пронзила ряд белых стульев и остановилась, словно стебель полыни, у барной стойки, привлекла всеобщее внимание. Стало тихо, посетители-кабальеро застыли в самых разнообразных позах, словно терракотовые болваны, и даже Повелитель оторвался от своего телефона и, будто модный манекен, развернулся в сторону Донни.

- Хосе умер! — выдохнула Мария посеревшими губами. — Я увела детей к маме.

- Молодец, что увела, — ответил Донни, совершенно не удивившись. - Пойдём... пойдём...

И он сделал жест, как будто приобнял Марию, но не прикоснулся при этом и пальцем к её плечам. Они скрылись в тёмном дверном провале, там, куда почти никогда не проникают клиенты...

- Святая Дева! Какой молодой! - тихо воскликнул кто-то. Кабальеро ожили, начали переговариваться, кое-кто даже зазвенел вилкой о край тарелки.

Затем явился Звездочёт и на своём пикапе и увёз Марию вместе с дородной и тоже похожей на итальянку женщиной — женой Донни; довольно быстро вернулся, и они втроём — Донни, Звездочёт и Повелитель — до самой ночи обсуждали предстоящие похороны. Хосе был беден, а самое главное, молод — ему и в голову не приходило позаботиться о собственном погребении, а Донни чувствовал себя виноватым, как будто Повелитель, окажись он у постели больного, мог бы что-то изменить... Он отослал к Марии свою жену, а Повелитель вызвался утрясти формальности с муниципалитетом и вообще организовать обряд, Звездочёт же рванул на своём пикапе в столицу за священником и приличным гробом. Донни в этом раскладе выпала судьба стать спонсором почти всех расходов и распорядителем поминального стола.

Уже к вечеру буквально все в городе знали, что Хосе умер. Об этом говорили в ресторанчиках, при встрече на тротуаре и даже прямо на проезжей части водители успевали перебросится парой слов из окна в окно. Отовсюду были слышны причитания, вспоминали и жалели вдову, упоминали детей. Естественно, такое событие, как смерть, было слишком важным, чтобы помнить о каких-то там туристах, и ко дню похорон Девочка была уже доведена до белого каления, и Дорси даже стал опасаться, что она действительно «кому-то врежет». Они были единственными людьми в этом городе, которые до самого обряда похорон не догадывались, что что-то случилось. Хотя как «не догадывались»?.. Будучи брошенными, они изливали своё раздражение друг на друга.

- Раньше он, этот толстяк Донни, хоть как-то шевелился! Иди и сделай что-нибудь! – негодовала Девочка. И когда Дорси подошёл к Донни и, размахивая руками, потребовал, чтобы тот выставил жаркое побыстрее, Донни буквально на него наорал, предварительно на глазах изумлённого Дорси обтерев руки о жирное брюхо, как какой-нибудь немытый босяк, а не хозяин респектабельного заведения.

Похороны, как и положено, назначили на третий день, и, как это бывает не только в книгах, но и в жизни, вместе с одним важным событием тут же происходит и другое, и третье... Такое чувство, будто события специально поджидают друг друга, и после многодневного, а иногда и многомесячного, затишья вываливаются вдруг одним громадным бесформенным комом на головы ничего не подозревающих людишек. Итак, в день похорон, очень рано утром, пока еще даже и не думали выносить покойника, около кафе Донни остановилось такси, точно такое же, а может, даже и то же самое, что увезло Мать Своего Ребёнка более недели назад. Жёлтый драндулет перестал тарахтеть (может быть, заглох), и тишину хрустального горного утра, словно двумя ударами молотка, два раза разрубил уверенный, наглый, а может быть, и просто раздражённый гудок клаксона. Не сразу (ему нужно было одеться) появился Донни, а на противоположной стороне улицы на узкое крыльцо с цветами вышла индианка. Донни со слегка тупым выражением, свойственным иногда толстякам, если их заставляют спросонья о чём-то думать, уставился на пассажирку, которая, естественнo, таки оказалась Матерью - совершенно не такой роскошной дамой, какой она покидала городок. Мать была без шляпы, волосы её были собраны на затылке в небрежную метёлку, и на осунувшемся лице застыло какое-то скорбное выражение, по которому сразу же было (кстати) понятно, что она русская.

- Я просто не знаю адреса Звездочёта, — по-английски объяснила она. — Заплатите, пожалуйста, за такси.

Донни слегка вздрогнул, вытащил руки из карманов и, словно по резиновому мячику, ударил себя по бокам.

- С ума сошла, женщина! - воскликнул он по-испански. — Я и так всё время расплачиваюсь! Или ты думаешь, что я даю деньги всем по первому требованию?! - но, поскольку он говорил, как я уже сказал, по-испански, Мать ничего не поняла и не ответила совершенно. Зато из машины почти закричал водитель:

- Аааа, я так и знал! Заранее же было ясно, что за неё не заплатят! Это всё моя доброта! А с таким добрым сердцем разве можно делать бизнес?!

- Донни! Заплати ему! — тихо крикнула индианка. — Он порядочный таксист. Пусть потом Звездочёт разбирается со своей женщиной.

- Только потому что сегодня похороны! Только потому, что грешно ругаться на свежей могиле! Это примета! Только поэтому! Подождите, сеньор! А со Звездочёта я вычту всё до последнего песо!

Он сбегал в кафе, вернулся с деньгами и расплатился, но дело уже было сделано — примета свершилась, и оттого, по крайней мере у Донни, на груди словно камень повис. Он махнул ладонью в сторону столика, и Мать покорно за него уселась, подвинув к колену жёлтый чемодан и придерживая его рукой. В такой позе она просидела до десяти. Между тем ресторанчик сегодня жил какой-то особенной жизнью. Во-первых, из отеля спустился я (а это бывает крайне редко), во-вторых, из кухни пришёл повар (ещё реже). И мы втроём - я, повар и Донни — принесли с разных мест еще столов и стульев и выстроили всё это в несколько длинных рядов. Мы расставляли столы для поминок под удивлённые взгляды наших, видимо, последних в этом сезоне гостей — Девочки и Дорси, которые как раз спустились к завтраку, ну и Матери, естественно, которая от усталости так и не отпустила свой чемодан и никак не принимала участия в происходящем. Кабальеро при этом было гораздо меньше обычного — многие предпочли сразу отправиться к дому Хосе, не заходя к Донни.

- Оп-па! Ты ведь накаркал, любимый мерзавец! Ты посмотри, уже уехала и, вдруг, снова сидит! - воскликнула Девочка едва они с Дорси появились перед кафе и увидели Мать.

- Эти русские всегда держатся за свои чемоданы! — среагировал Дорси.

- Что-то сильно ты хорошо разбираешься в русских...

- А ты что? Ревнуешь?

- Только заметил!.. «Цветы!.. Русские!..» - почти кривляясь, передразнила она Дорси. - Не смотри на неё!

- Хорошо, не буду... - и действительно посмотрел не на Мать, а на Донни, который закончил расставлять столы и, заняв позицию перед стойкой, с видом оперного певца заговорил.

- Сеньоры и сеньориты! Нам пора... уважаемые гости простят нас... Амиго! - я оглянулся. — Амиго, оставайся за главного. Мы ушли хоронить.

Кабальеро суетливо засобирались и во главе с Донни молчаливой толпой потянулись куда-то по улице, мимо крыльца с цветами, туда, куда мы ещё ни разу не заглядывали в ходе моего рассказа.

- Это какой-то местный обряд? Пойдём посмотрим... - сказала Девочка.

- Если я правильно понял, кто-то умер, — ответил Дорси. -Ты хочешь развлечься на похоронах?

Девочка отрицательно замотала головой.

Я очень хотел это сделать, но всё же решил не описывать похороны. Похороны - это похороны, хотя местный разлив этого мероприятия не похож на тот северный вариант, к которому мы привыкли. (Боже правый! Какое соседство — «похороны» и «привыкли»!) Например, гроб с Хосе под вой Марии и родственниц на руках отнесли до кладбища, а у нас родственники почти не плачут и гроб перемещается на машине. На кладбище этот гроб поместили в склеп, принадлежащий семье Донни, словно задвинули на полку стеллажа, а у нас... - вы знаете... вряд ли можно взять могилу взаймы или на прокат. И весь город, по крайней мере так виделось со стороны, обнимал Марию и целовал её детей. Я умолкаю, я обещал не описывать... просто сделал пару штрихов, чтобы вы оценили драматургию. Скажу лишь, что каждым поворотом этого спектакля, с видом торжественным и опять же театральным, руководил Повелитель, напоминая не то дирижёра, не то директора. Даже священник не выглядел таким значительным. И еще замечу два момента. Первое — это когда Донни, по обыкновению, то засовывая руки в карманы, а то с экспрессией размахивая ими над головой, с раздражением что-то долго и тихо говорил Звездочёту. Звездочёт, и это было видно всем присутствующим, сначала удивился, затем обрадовался, и его сияющая от счастья физиономия сделалась неприличной на таком скорбном мероприятии, но почти сразу его борода чуть опустилась, улыбка пропала и в глазах появилось озабоченное выражение. Второе — это Родригес — чиновник из муниципалитета. Он явился на похороны чуть не бегом, с опозданием, и сразу же подошёл к Повелителю.

- Только что пришёл e-mail из столицы, — почти прошептал Родригес, — они вводят какой-то карантин. Запрещены все публичные мероприятия!

Повелитель с удивлением на него посмотрел.

- Ты хочешь, чтобы я разогнал людей? - так же шёпотом спросил он.

- С ума сошёл?! Как я буду смотреть в глаза его жене? Хосе и так настрадался... при жизни... Святая Дева, какой молодой! - Родригес перекрестился по католическому обряду. - Я не успел, приятель... Просто я не успел, - подвёл он черту.

Глава 4

Карантин свалился на город, как покрывало на неубранную постель. Позавчера были поминки, которым никто не мешал, а уже сегодня утром Родригес с красным лицом и шевелящимися от бешенства усами в своем кабинете (а кабинет - это всего лишь ниша в стене внутреннего дворика муниципалитета) орал на Донни, как на нашкодившего мальчишку.

- А если не закроешься, — орал Родригес, — то я обложу тебя таким штрафом, что ты последние штаны снимешь и, отдав их за долги, пойдёшь с голой жопой милостыню просить!

- А муниципалитету я должен буду налог? А зарплату? А Марии, мне нужно денег дать, чтобы дети Хосе имели хотя бы утреннюю похлёбку? Откуда я деньги возьму за всё платить?!

Родригес замолчал и побелевшими руками вцепился в спинку резного стула.

- Донни, - сказал он спокойно с видимым напряжением, — Никто не знает, что будет. Ресторан нужно закрыть, туристов на улицу не пускать. У нас будут дежурить не местные карабинеры, не нарывайся на неприятности.

Донни вытер вспотевшие руки о пузо, ими же пригладил великолепные чёрные молодые волосы на немолодой голове и пыхтя вышел вон. Он так же, как недавно и Звездочёт, разве только с одышкой, совершенно игнорируя правила дорожного движения, пересёк центр города, неодобрительно косясь по дороге на появившихся невесть откуда карабинеров. Те стояли по двое и непрерывно беседовали друг с другом, опираясь раскормленными, но не жирными, с двух сторон обвешанными оружием, задами о каменные столбы, деревья и всё, что может предоставить опору усталым стражам порядка. Никого из них Донни не знал, что само по себе было почти не возможно в маленьком городе, и оттого раздражение его только росло. Однако стоило ему оказаться в своем ресторане, за стойкой, с которой он практически сроднился, в окружении своих не то подчинённых, не то друзей или даже родственников — Звездочёта и Повелителя Драконов, как раздражение вдруг ушло и сменилось холодной деловой сдержанностью.

- Когда они собираются съезжать? - спросил он Звездочёта

Тот неопределённо покрутил тощей шеей и вскинул тощие плечи.

- В общем-то, на днях, - сказал он мгновенно. — Только, мне кажется, они не уедут.

Донни молча закинул на плечо полотенце, которое зачем-то ухватил, как только оказался за стойкой, и вновь вытер потные руки о толстый живот.

- Донни, успокойся, — заговорил вдруг Повелитель, — в конце концов, Звездочёт просто излагает дела.

- С чего ты взял, что я не спокоен?

- Все знают, что если ты вот так вытираешь ладони, то можешь сорваться, — пояснил Повелитель.

Донни снова пригладил волосы и спрятал руки в карманы брюк.

- Русская не смогла улететь, - снова заговорил Звездочёт. — Так что, я думаю, и немцы улететь не смогут.

- И что? Ты предлагаешь, чтобы они жили здесь за мой счёт? Нет, если они готовы платить, я не против! Но почему-то все кругом говорят так, как будто платить не должен никто!

- Вот по этому поводу, я хотел с тобой поговорить, — вздохнул вдруг Звездочёт и встал со стула. — Дело в том, что у русской совсем нет денег.

- И? - спросил Донни с напряжением, демонстративно не вынимая руки из карманов и расхаживая вдоль стойки из стороны в сторону — И?!!! - повторил он с вызовом, резко остановившись.

- И если ты мне откажешь, я поселю её на своих шести метрах в комнате. А там и кровать-то едва влезает... Донни, не каждый день прошу!

- Чёрт! Чёрт! Чёрт! - трижды выругался Донни.

Минуту никто ничего не говорил. Затем Повелитель, который за всё это время, против обыкновения, ни разу не заглянул в телефон, попросил бокальчик чего нибудь (Донни немедленно налил). Повелитель не торопясь пригубил, почмокал и только тогда заговорил.

- Донни, — сказал он. — Ты же ничего не выиграешь, если прогонишь русскую.

Донни с возмущением хлопнул себя по бокам, а Повелитель продолжил:

- А что ты выиграешь? У тебя и так сезон низкий, впрочем, как и у всех. Кроме того, я думаю, скоро появятся туристы, которых попрут с других пансионатов. Я думаю, тебе стоит всё объяснить твоим постояльцам и снизить плату до ренты, как за обычное жильё... А может даже и просто до себестоимости: свет, вода, минимальное обслуживание... Только не сейчас, а чуть позже, когда твои конкуренты попрут своих со двора.

Донни напряжённо переваривал идею. Звездочёт ждал стоя, словно посторонний, Повелитель цедил вино, как и положено человеку без обязательств.

- Немцев надо предупредить про самолёты, чтобы не мотались попусту до аэропорта и обратно, - разродился, наконец, Донни. — Я хочу, чтобы, если они не уедут, у них всё-таки осталось немного денег... для меня. И русскую предупреди, чтобы не трепалась о том, что не платит!

- Сделаю, — почти по военному отрапортовал Звездочёт, расплылся в улыбке и выскочил на улицу, словно мальчишка.

- Я одного не понимаю, — задумчиво заметил Донни. — Как это «совсем нет денег»? Неужто у этой русской нет ни счетов, ни друзей с деньгами? Задурила она голову нашему Звездочёту, - заключил он.

- Не готов судить... - ответил Повелитель. — По правде говоря, мне кажется, у неё действительно тяжко с финансами. Одевается она роскошно, хотя и старомодно. Но вот с деньгами... По правде сказать, если бы не Звездочёт... Ты не замечал, что Звездочёт постоянно за неё платит?

- Да? Не обращал внимания.

- Сама она заказывает крайне скромно.

- Не убедил! Много ли ты видел бедняков, которые путешествуют по заграницам? Господь с ней... Что ты думаешь про весь этот бедлам?

- Этот бедлам неспроста... - со вздохом ответил Повелитель. — Ты посмотри, какие масштабы! Карабинеры эти на улицах... Может, мы войну какую проспали, сидя в этом кафе?

- Я сначала тоже подумал, что это переворот! - убеждённо возразил Донни. — Может быть, я и сейчас так думаю.

- Война, переворот, инопланетяне высадились в столице... Я, кстати, позвоню завтра или послезавтра в столицу, у меня там однокашники.

Тут с улицы раздался испорченный железным рупором мегафонный голос: «Жители города! Президент и правительство просят вас соблюдать карантин! Настоятельно рекомендуем запастись антисептическими средствами, масками и резиновыми перчатками. Работа развлекательных заведений и заведений общественного питания запрещена. Сограждане!..»

- Это ещё что за цирк? Дева Мария! - воскликнул Донни, и они с Повелителем, словно мальчишки на танковом параде, высунулись из дверей.

По улице, подобно черепахе на морском побережье, ползла желтая разболтанная машина — такое же, а может и то же самое, такси, которое, как предвестница беды, привезло Мать к крыльцу кафе Донни. На крыше автомобиля, словно тулья генеральской фуражки, была установлена конструкция из шести граммофонных труб, которые без всякой передышки и даже почти без запинки несли весь этот бред. Текст, держа в левой руке дешёвый пластмассовый микрофон, наговаривал непосредственно водитель.

- Эй, приятель! Не с тобой ли я разговаривал пару дней назад, когда ты привёз мне туристку без денег? - крикнул Донни уже вдогонку, но его не услышали или решили не останавливаться.

- А что ты сделал бы, остановись он сейчас? - спросил Повелитель.

Наконец ушёл и Повелитель. Донни оказался в непривычно пустом кафе один на один со своими мыслями или, вернее сказать, со своими расходами. Достал толстую бухгалтерскую тетрадь, полистал её, спрятал. Прошёлся по помещению, расставляя стулья, снова раскрыл тетрадь. К пяти пришла жена и помогла Донни прибраться. Они говорили о пустяках — о шторах, которые жена хотела повесить в спальне, о рассаде, которую пообещала продать Индианка, о какой-то пыльной одежде, которую она недавно нашла в серванте и которая, кажется, снова входит в моду. Закончив уборку, ушли спать.

Глава 5

Тут я вынужден остановиться, потому что не знаю, стоит ли рассказывать, как восприняли новость немцы (даром, что Дорси и не немец вовсе) и что говорила Мать своему благодетелю (а Звездочёт, сделавшись вдруг «благодетелем», тут же обнаружил, что он не может быть по-прежнему ухажёром...). И как сжился с карантином Повелитель... С другой стороны, и события как-то застыли, словно подвешенные на фокусных иглах между двумя неизбежностями, и непонятно стало, куда именно качнётся маятник фортуны (ну, или маятник рока) после того, как за стадией гнева (которая уже практически прошла), наши герои переживут и стадию апатии, о которой в этой главе и пойдёт речь. Говорить вроде бы нечего, а приходится. Иначе, как продолжить этот рассказ и как добраться до действительно значимых событий?

Немцы, конечно-же, возмутились. Впрочем, чего им возмущаться? — Звездочёт всего лишь сообщил, что они скорее всего никуда не улетят отсюда. И хотя в лицо Звездочёту Девочка лишь улыбалась сделанной на каком-то конвейере улыбкой, едва за ним закрылась дверь, она тут же высказала Дорси в том духе, что ноги её не будет больше ни в этом богом забытом городке, ни вообще в этой богом забытой Латинской Америке, а уж у этой сволочи Донни и подавно! Мать же, как только на её, ещё в аэропорту опустошённом телефоне, появился интернет (интернет, конечно же, Донни, кого же ещё?) сначала позвонила маме, затем мужу (тому самому, который изверг и с который они развелись несколько лет назад), а затем ребенку — долго-долго выспрашивала его - одет ли он, поел ли он, нравится ли ему у бабушки. В ответ Мать выслушивала тягучие раздражённые ответы, можно было закрыть глаза и представить, как малолетнее создание после каждого вопроса закатывает в подростковой тоске глаза, громко вздыхает и лишь после этого отвечает. Затем, когда звонить стало некому, уткнулась головой в подушку и плакала до тех пор, пока не уснула совершенно опустошённая, без снов.

Напротив того, Девочка с Дорси в эту ночь не спали совершенно. Они тоже звонили и тоже за счёт местного интернета. Они звонили во Франкфурт своему агенту, и агент заверил их, что всё, что положено по контракту, он обеспечит, а уж что сорвётся по причине форс мажора, так на то и договор, чтобы он, агент, не отвечал за всё на свете.

- Но ведь у нас билеты! Два билета по полторы тысячи долларов каждый! А въезд в Германию запрещён!

- Я не знаю, не знаю... Вы же подданная ФРГ, что значит «запрещён»? Звоните, если вдруг у вас ВОЗНИКНУТ такие проблемы, а сейчас мне нужно работать... Прошу прощения... Есть ли у фрау ещё вопросы?

У Девочки вопросов было вагон, но слова кончились. Оставшуюся часть ночи они с Дорси гадали, что же им лучше сделать — сидеть в номере, как мыши, пока всё это не закончится, или съездить всё-таки в аэропорт? И только для того, чтобы зафиксировать хоть как-то сам факт присутствия своего в аэропорту на время предполагаемого отлёта, решили ехать.

- А может быть, и улетим ещё... - сказал Дорси, который, к слову сказать, вообще не волновался.

И пока Девочка ругала всю эту жизнь и собирала в дикой спешке чемоданы, Дорси позвонил брату в Тазрук и другому брату в Бордо и уже только утром сестрёнке опять в Тазрук. Со всеми он говорил долго и ни о чём, смеялся, интересовался родственниками, ни словом не обмолвился о том, что они оказались заперты чёрт-те где и чёрт-те на сколько.

Когда же утром никакое такси к ним не приехало и даже, против обыкновения, всегдашний Звездочёт не появился в пансионате, вот только тогда мир рухнул окончательно. Кроме того, ещё и интернет вдруг иссяк (это я по просьбе Донни выключил, наконец, роутер из розетки). Девочка, словно в апоплексическом ударе, бочком-бочком, тихонько спустилась к осиротевшему ресторанчику и там на совершенно пустой улице услышала окрик.

- Куда это Вы путь держите, сеньорита? Сюда нельзя! Нельзя! Будьте добры, поднимайтесь-ка обратно, пока я не арестовал вас!

Это карабинер, совершенно незнакомый никому в этом городе, лениво и почти фамильярно - такая фамильярность неотличима от грубости, сколь бы вежливо ни строились фразы — крикнул Девочке с перекрёстка, даже и не подумав двинуться в её сторону. И Девочка — чудо! — не то что поняла его испанскую речь, но как-то сразу почувствовала, что он и есть настоящая теперь власть и что лучше убраться с его глаз как можно быстрее. И убралась. Обратно в номер.

Интернет иссяк, и иссякла всякая жизнь в пансионате. Девочка и Дорси лежали валетом на заправленной кровати с балдахином, между ними были не менее полуметра пустого пространства; в другой комнате на такой же кровати по диагонали лежала Мать Своего Ребёнка; и я тоже лежал на дощатой кушетке в каморке, которую вы в своей далёкой России назвали бы «дворницкой». У меня не было мыслей, я разглядывал потолок. Потолок в каморке был вовсе не вытянут штукатуром, а просто забелен по бетону, ведь никаких туристов здесь не могло появиться. И оттого сквозь побелку были видны мелкие сколы, не то трещинки, не то закрашенные паутинки, и просто пятна, которые появляются на любой поверхности, если их вовремя не устранять. Всё это собиралось в фрактальный узор, и чем больше я на этот узор смотрел, тем больше мне казалось, что он начинает вращаться, нестись куда-то с сумасшедшей скоростью, и тело моё тоже вдруг начинало нестись куда-то, словно оно тоже не более, чем узор на потолке. И Звездочёт тоже лежал в комнате (в своей комнате) — в тех самых шести метрах, которые он последние пятнадцать лет снимал в местном доходном доме. Впервые за эти пятнадцать лет он ощутил, что жилище его убого, что здесь некуда разместить гостей, да хотя бы Повелителя посадить... хоть за какой-нибудь стол... и то не получится. Но думал он, конечно же, не о Повелителе, а о Матери, а Повелителя представлял волевым усилием, как будто со стыдом даже, чтобы тот своим строгим силуэтом изгнал Мать из грёз Звездочёта. Это были странные мысли — совершенно ему не свойственные, точно так же, как несвойственно было Звездочёту и бездельное полулежание на жёсткой полупостели. Лежал на кровати и Донни, в свой спаленке (они с женой спали в разных комнатах), и никаких грёз не неслось в его голове. Он вспоминал сегодняшнюю беседу с Повелителем.

- Позвонил, - сообщил Повелитель, напоминая недавнее обещание позвонить однокашникам в столицу. — Говорят, что столичная лечебница забита. Болеют все, все возраста, и умирают тоже все возраста.

Повелитель сообщил Донни и ушёл, но Донни вдруг поверил в эпидемию. То, что телевизор начинал и заканчивал день сводками заболевших и умерших, словно сводками с фронта, и карабинеры эти, а теперь и слова Повелителя - всё било в одну воронку. В одно мгновение, как по волшебству, испарился страх быть разорённым и стало вдруг страшно просто жить, просто ходить на улицу, разговаривать с Повелителем... «Надо пересидеть», - подумал Донни: «А там оно само вывезет как-нибудь. Никого не пущу - ни Повелителя, ни Звездочёта! Пусть без меня как-нибудь справляются... В кои-то веки!»

Сейчас же Донни мучила одышка, ему казалось, что куда-то за надбровные дуги ему запихали тяжёлую мокрую вату, и эта вата стала расходиться во все стороны, давить изнутри на облысевший череп... отчего-то навернулись слёзы. Донни, кряхтя, встал и привычным движением достал из комода механический тонометр — так и есть, сто восемьдесят на сто двадцать. Он крикнул жену, и она пришла, принесла таблетки и стакан воды.

Да и город тоже замер, подчинившись неисповедимой силе, которая изнасиловала этот южный говорливый характер и в один момент отобрала у его жителей всякое публичное дело. По пустым улицам, казалось, и ветер не пробегал. Где эти кабальеро, которые трёх шагов не могли пройти, чтобы не переброситься друг с другом новостями, которые даже за рулём автомобиля останавливались на полном ходу, чтобы поучаствовать в случайной беседе, бушевавшей на тротуаре? Где красивые черноволосые женщины, которые из-за спин своих мужчин тоже участвовали и городских бурях, и даже (Святая Дева!) являлись циклонами, вокруг которых эти ураганы закручивались? Нет никого. Город пуст, тих и больше похож на декорацию самого себя, чем на живой организм. И карабинеры, которые по двое стоят на перекрёстках, навалившись задами на красивые мотоциклы, тоже похожи на декорации, на андроидов, сотканных из пластика и биомассы. Да, в этот день у них появились мотоциклы и они стали ещё больше похожи на инопланетян. Все эти колониальные балкончики, все эти ненужные арки, лишённые людей, стали похожи на картину талантливого бездаря, гениально рисующего геометрический городской шум, но без человеков, а значит, и без души.

Но всё-таки один человек за каким-то чёртом вышел таки на балкон. Это был Повелитель, который,словно капитан рядом со своим рулевым, стоял, сложив руки ладонями за спиной и, похожий на энтомолога над муравейником, смотрел на город. Он и сам был похож на жука в чёрном укороченном пиджаке, не застёгнутом ни на единую пуговицу, жёсткие борта которого воистину напоминали хитиновые подкрылки.

- Что ты там рассматриваешь? - донёсся из глубины до боли знакомый нам женский голос. — Спрячься, а то схватишь какую-нибудь заразу!

- Если это вирус, то он так далеко не живёт, — рассеянно и не очень грамотно отозвался Повелитель. - Я имею в виду, что он беззащитен перед... например, ультрафиолетом.

- Много ли ты знаешь? Видишь, люди спрятались по домам?! Люди не дурнее тебя... никто на улицу не выходит.

Повелитель лениво застегнул пиджак и прошествовал внутрь. Внутри за резным столом сидела Индианка и плела громадным деревянным крючком что-то этнографическое. На столе стояла тарелка с маисом и жареным картофелем. Непривычный наблюдатель и не определит, что для чего является гарниром в этом блюде. Повелитель сел за стол и в десять минут окончил трапезу. Ни отвороты пиджака, ни аккуратная профессорская бородка его при этом не пострадали. Индианка мгновенно отложила вязание и убрала тарелку, стерла со стола и вновь уселась за рукоделие. Повелитель отреагировал на всё это, как на само собой разумеющееся, то есть даже и ухом не повёл и, не меняя позы, несколько раз пробарабанил ногтями по столешнице.

- Уже две недели так сидим, — хмыкнул он. — Звонил Звездочёту, тот не доступен. Донни только и говорит, что о вирусе. (Как бы только добраться и вырубить у него телевизор?!) A у Родригеса телефон занят без всякого перерыва... Я хочу поговорить с Родригесом! В конце концов, кто здесь власть, Бургомистр и Родригес, как его представитель, или эти...? - он презрительно мотнул головой в сторону окна, имея в виду карабинеров.

- Какая разница? — вздохнула индианка и вывернула локтем какую-то очень уж важную, судя по старанию, петлю. — И чего ты так орёшь?

- Донни... В ресторанчике даже ставни не поднимает, - продолжил Повелитель, - надо проведать старика...

- Да хватит уже бродить! - с неожиданной злостью возразила Индианка. - «Две недели сидим!» - передразнила она. — А сам и дня не был в доме! А штрафы какие! Не дай бог поймают... Ладно штраф, не ровен час с работы попрут!

Повелитель сморщился, как от зубной боли.

- Хватит считать мои деньги, — мрачно бросил он, — мы ещё не женаты.

Ну а про себя подумал традиционное в таких случаях «Слава Богу!» Индианка же ничего не ответила, лишь посмотрела ему вслед внимательно и спокойно, когда тот ушёл. В принципе, они впервые стали открыто жить вместе и, скорее всего, еще не притёрлись друг к другу.

Вообще-то она была не права. Повелитель все две недели просидел в её апартаментах на втором этаже в громадной светлой белёной комнате со старинной мебелью, и это сидение даже стало прорываться раздражением, в обычных обстоятельствах не свойственным ни ему, ни Индианке. Лишь один раз на второй или третий день он накоротко вырвался домой, чтобы иметь при себе документы. Крадучись, словно в детективном кино, по большой дуге, Повелитель обошёл стороной все посты, достал из стола паспорт, другие бумаги, кое-какие деньги и по той же дуге вернулся в своё временное жильё. Пустой город почему-то не произвёл на него впечатление, но ощущение опасности, азарт, как будто в детской игре, нервное напряжение, сопровождавшее весь путь и облегчение, которое, словно опьянение, накатило, едва это путь окончился... всё это даже где-то понравилось Повелителю, который по своему складу вовсе не был авантюристом и, по чести сказать, это был первый раз, когда он пережил что-то похожее на приключение.

Но тогда у него была цель. Его гнал если не страх, то беспокойство, что вот он сидит в чужом доме, а он не должен быть в этом доме, а не дай Бог проверят..., а у него и документов нет. Теперь же Повелитель решил выйти на простор просто потому, что «надоело!» Это как ребёнок, который старательно ведёт себя хорошо... ведёт, ведёт - и его все хвалят - а потом выкинет вдруг этакое хулиганское, что-то дикое... потому что «надоело!»

Вот потому что «надоело», Повелитель и спустился по узкой лестнице и стал следить сквозь приоткрытую дверь за карабинерами. Карабинер на этот раз был в одиночестве. Он медленно кружил около мотоцикла, будто сытый кот вокруг лишней порции рыбы (Повелителю даже издалека стало очевидно, насколько тому скучно) и перекатывал из одного края губы в другой соломинку, словно дорогую сигару. Затем вдруг собрался и, как сторожевой пёс, уставился в противоположную от Повелителя сторону улицы. Повелитель проскользнул в щель и, отирая спиной дорогого пиджака стену, как на пуантах, упорхал за угол, туда, где карабинер со своего поста никак не мог увидеть прохожего. Однако, как ни торопился, как ни старался он сделать своё передвижение незаметным, но за его спиной всё-таки раздался начальственный грубый окрик. У Повелителя душа ушла в пятки, он весь похолодел и на мгновение потерял способность соображать, затем чуть было не дунул прочь, но вместо этого отчего-то выглянул обратно за угол и увидел одновременно две поразившие его сцены.

Во-первых, карабинер орал вовсе не ему, а двум совершенно обмершим от испуга созданиям, которые точно так же, как и Повелитель минуту назад, пытались проскользнуть мимо поста, но только в другой стороне улицы. Этими созданиями были Девочка и Мать Своего Ребёнка, которые, как казалось до сих пор Повелителю, терпеть не могли друг друга, и трудно было представить себе силу, способную заставить их делать совместно хоть что-либо. Это было первое потрясение.

Во-вторых, то есть второе потрясение, пряталось почти там же, где и сам Повелитель - за углом дома соседнего переулка. И там не один, и даже не два, а целых четыре кабальеро следили за тем, как карабинер расхлябанной походкой хозяина здешних мест бредёт к нашим горе-туристкам. Кабальеро стояли без всякой иерархии, чуть не через голову друг друга выглядывая из-за угла, вид у них был худой и хищный. Повелителю показалось даже, что у одного из них под распахнутой на груди рубашкой виднеется несуразный в своей громадности, сделанный из белого металла, револьвер.

И лишь увидев пистолет и осознав, что дело может закончится стрельбой, Повелитель смог наконец двинуться с места и быстро-быстро и, насколько он только был способен, бесшумно направился к муниципалитету.

Глава 6

- Куда это Вы путь держите, сеньориты? - услышали они за спиной и тут же замерли, как будто их выключили!

- Кажется, я уже выучила эту фразу! — нервно сказала Мать по-английски. — Ты хоть понимаешь, что он говорит?

- Молчи, дурочка! — ответила по-немецки Девочка, а по-английски добавила: — Кто его знает? По крайней мере, он обращается к нам уважительно... Здравствуйте, господин офицер!

Господин офицер в той самой вальяжной манере, которую подметил Повелитель, обошёл наших героинь по кругу и выдал целую трескучую речь на испанском.

- Как представить закона я вынужден спросить, слышали ли вы о введении карантина на территории страны? - сказал он с вызовом и посмотрел на арестанток, как профессор на туповатого школьника. — Вы передвигаетесь мало того, что в неположенное время, так ещё и без масок!

- Вы понимаете по-английски? - спросила мать. — Не понимаете?..

- Какой у вас роскошный мотоцикл! - невпопад заявила Девочка. - БМВ?

- О да, мотоцикл огонь! - оживился карабинер, услышав интернациональные «motorcycle» и «BMW», — в других обстоятельствах я бы вас прокатил, а сейчас вынужден составить протокол. Ну? Составлять будем?

Однако ни Мать, ни Девочка не уловили смысла ни в едином слове, а мотоцикл был такой красивый! И Девочка, которой так же, как и Повелителю, тоже «надоело», совершенно не обращая больше внимания на карабинера, быстрым шагом пошла к мотоциклу, подошла к нему и уселась верхом. Карабинер, который совсем не ожидал такого поворота, как-то даже не сразу поверил своим глазам. А когда очнулся, было уже почти поздно, и если бы Девочка сразу же нашла ключ зажигания, который оказался спрятан под какой-то кожаной самодельной упряжью, то так и бы и укатила, как ей давно уже мечталось, да не моглось.

- Стой! Стой (ругательство)! - крикнул карабинер и бросился к мотоциклу.

Впопыхах, он совсем забыл, что у него есть карабин, да и о деревянной палке, которая всё то время, пока он вёл беседу, свисала с правого боку над ягодицей, он тоже не вспомнил. Словно футбольный вратарь или регбийный «столб», он в длинном прыжке настиг свою жертву и вместе с мотоциклом обрушил её на мостовую. Не прошло и десяти минут, как они втроём — карабинер, Девочка и Мать (можно было бы ещё посчитать и мотоцикл, который страж порядка с видимым трудом катил, держа двумя руками за руль с поцарапанной стороны) шествовали довольно странной процессией в сторону муниципалитета. Девочка при этом была в наручниках, Мать с совершенно белым от ужаса лицом, а карабинер же был просто взбешён и от его былого благодушия не осталось следа. Он думал, как будет оправдываться за покалеченный мотоцикл.

Надо ли мне вам говорить, или вы и сами уже додумались, что в таком маленьком городке все органы власти кучковались на одной улице прямо в центре. Вот и полицейский участок тоже был в центре напротив муниципалитета. Этакий бальный зал практически без дверей (двери были распахнуты и днём, и ночью) и с просторной выгородкой в дальней стороне для преступников, чем-то похожей на тигриную клетку в зоопарке. За решёткой стояла не лавка, не скамья, как это обычно бывает в ментовских обезьянниках, а натуральная деревянная кровать с ватным матрасом и подобием постели поверх. Трудно представить при такой заботе, что в клетке могло быть много заключённых. Однако сегодня клетка была забита под завязку. Впритирку друг к другу сидели, стояли, цеплялись друг за друга шляпами кабальеро. Сидели они не только на кровати, но и попросту на полу и, кажется, даже под кроватью. Несколько худощавых женщин в простых длинных юбках были пристёгнуты к той же решётке снаружи, видимо, чтобы не мешать их с мужчинами и таким образом соблюсти приличия. Никто из всех этих людей не ожидал своей участи молча, как это было бы у нас (в наших северных широтах), и даже не переговаривались вполголоса - все говорили одновременно и в голос. В помещении стоял гвалт, и у Матери в десять минут разболелась голова. Дознаватель (по-видимому, сержант) что-то спросил, но ни Мать, ни Девочка не смогли разобрать, что именно. Тогда их приковали к той же решётке, и сержант с давешним карабинером вышли на улицу.

- Ты зачем их притащил? - спросил сержант на улице. — Ты что, не видишь, что творится? И это карантин!

Перед участком тоже было людно. Это была ещё не толпа, но уже на неё похоже, в том смысле, что между этих людей еще можно было пройти, в том числе и представителю власти, но уже нужно было опасаться. Люди группировались небольшими отрядами по пять-десять человек и постоянно о чём-то говорили. Время от времени то с одной, то с другой стороны раздавались крики.

- За что вы забрали моего мужа?! Он всего лишь спросил, «почему вы сами без масок»! - завопила женщина средних лет практически в ухо доблестным стражам.

- Позорники! Лучше бы бандитов ловили! Моего среднего сына ограбили прямо на глазах у ваших сраных карабинеров! - отозвался простуженный мужской бас откуда-то с задворок.

- На что хочешь поспорю, что никто его сына не трогал, — сквозь зубы вполголоса прокомментировал этот крик сержант. — Так зачем ты их притащил?

- Нападение на полицейского! - упрямо заявил карабинер и вылупил глаза в небо, как в потолок.

- Что? Мы тут самых, что называется, бандитов берём всего лишь за неповиновение! И чтобы их доставить, иногда нужен взвод! А ты в одиночку привел каких-то иностранных... баб... и говоришь, что они на тебя напали!?

- Они помяли мне мотоцикл!

- Да? Знаешь, как это будет выглядеть в суде? Ты решил, находясь на службе, покатать цыпочек и завалился на бок, а потом сообразил спихнуть вину на них же!

И тут из задних рядов прилетел и разбился об стену прямо над головой у сержанта кусок грязи, и над толпой, которая незаметно вдруг стала действительно похожа на толпу, пронёсся злобный, совершенно не похожий на то, что звучало в ресторанчиках буквально пол-месяца назад, хохоток. Вся эта, с позволения сказать, сцена пришла в движение, из участка посыпались и выстроились в три ряда карабинеры с деревянными палками наперевес и с круглыми железными щитами, похожими на крышки с общественной кухни. Ворота в участок за ними захлопнулись на засов, и хотя у карабинеров в строю огнестрельного оружия видно не было, на втором этаже в окнах, будто бы напоказ, показались те же полицейские, но уже с короткими ружьями поперёк груди. Да и в окнах муниципалитета напротив тоже стали заметны вооружённые люди. Над толпой поднялся и уже не угасал машинный гул, и она (толпа) стала пульсировать, будто пытаясь родить из себя, как из лона женщины, громадного младенца. «Долой! Долой! Долой!» - ритмично выдыхала толпа.

Из окна второго этажа муниципалитета за толпой наблюдал Родригес, его била дрожь. В глубине комнаты в кресле сидел Повелитель, и с невозмутимый неудовольствием пытался заглянуть себе под мышку. Левый рукав его пиджака был на треть оторван, и в прорехе светилась не очень свежая рыжеватая подмышка сорочки.

- Что скажите, полковник? - спросил Родригес.

Из глубины комнаты, как из ниоткуда, появился разряженный, как новогодняя игрушка, полковник. Он был с аксельбантами и в стоячем узорчатом воротничке, трико над сапогами вышиты серебристыми звездами, китель увешан на левую сторону груди разной степени блескучести орденами. И лишь лицо под загнутой прямо в небо такой же блестящей фуражкой было непоколебимо серьёзно. В руке он держал портативную рацию, и из этой рации неслись какие-то доклады и распоряжения.

- Ждем, ребята! — сказал он в рацию с холодной решимостью и, отключив канал, переспросил:

- Вы что-то сказали?

- Что скажете, полковник? - повторил свой вопрос Родригес.

- Мы их рассеем, — невозмутимо среагировал полковник, — разделим на сектора и отправим по домам... зачинщиков арестуем.

- Куда вы будете их сажать, полковник? - вздохнул Родригес. — Клетка уже с утра под завязку.

- Организуем накопитель. Огородим колючей проволокой пустырь....

- Это называется концентрационный лагерь, — подал из кресла голос Повелитель.

- Это называется боевая обстановка! — отреагировал полковник и отчеканил: «Жестокость применена хорошо в тех случаях, когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности»!

- Я тоже читал «Государя», - сказал Повелитель, — безусловно, нам придётся их разогнать, но концлагерь - это чересчур...

- Один я ничего не читал! — зло огорчился Родригес. Дрожь его не унималась. — Я выйду к народу, — сказал он. — Полковник, постарайтесь НЕ СДЕЛАТЬ так, что нас будут запросто вешать на столбах... И когда начнётся дело, не жалейте меня. Повелитель, я даже не знаю, как это сказать... Я должен бы просить тебя не рисковать собой, тем более, что ты здесь... случайно..., но я, напротив, прошу составить мне компанию. Я просто не смогу выйти туда один!

Повелитель встал, снял пиджак, вытащил из нагрудного кармана пластмассовую расчёску, аккуратно сложил пиджак на то место, где только что сидел, коротко причесался, расстегнул брюки и в натяжку заправил внутрь подвыбившуюся сорочку, застегнул, шумно вдохнул, выдохнул и вымолвил:

- Постараюсь не махать руками, как крыльями, — пошутил он про жухлые подмышки и помахал таки руками. — А так, я готов.

Полковник тем временем коротко называл в рацию какие-то фамилии. Почти сразу в комнате появлялись бойцы, по команде складывали карабины в угол и становились в шеренгу.

- Лейтенант! — крикнул он в рацию, когда бойцов стало достаточно, — я лично выдвигаюсь с охраняемым лицом на переговоры. Командование передаю тебе. Действуй по плану Дэльта, как мы планировали вчера. А не получится... по обстановке.

Полковник построил своё воинство и произвел развод — кто стоит у дверей, кто за спиной у Родригеса, а кто по левую руку от полковника, кто и как действует, если полетят камни. На всё это ушло не более четверти часа. Родригесу при том полегчало. Затем в каком-то сверхорганизованом порядке двинулись к дверям — Родригес, Повелитель и полковник посередине, солдаты двумя рядами глядя в затылки друг друга - по бокам. По дороге кто-то (скорее всего полковник) сунул Родригесу мегафон. Первые двое бойцов распахнули двери и отстранились за массивные дверные полотна, пропуская колонну. Колонна, не сбавляя ходу, выкатилась на крыльцо, и толпа, которая заполнила и крыльцо в том числе, отшатнулась под напором солдат и освободила полукруглую гранитную площадку с двумя ступеньками перед ней. Бойцы выстроились цепью, организовав коридор для отхода, и первые двое сделали по полшага в стороны, отчего тройка начальников вдруг обнаружила себя перед толпой, как перед расступившимся морем. Родригес поднял мегафон, а Повелитель в ту же секунду увидел где-то очень далеко за толпой народа знакомые глаза Звездочёта. Звездочёт что-то орал и махал над головой длинной палкой, к которой было привязано красное полотенце. «Ишь ты, старый проказник!» - подумал Повелитель с восхищением: «Не твоей ли палкой расшибут мою голову?»

«Братья!.. Эпидемия!.. Товарищи!.. Эпидемия!.. Китайцы едят летучих мышей!.. Эпидемия!..» - как сквозь вату, доносились до Повелителя раскатные слова Родригеса. И народ не кидал в них камни! Одновременно где-то с краю в толпу, как кинжал в солёную воду, врезались небольшие отряды полицейских и бесшумно, как Повелителю показалось с крыльца, вытолкали часть народа в соседние переулки. Кое-где вдруг случались небольшие потасовки, которые молниеносно гасились деревянным дубьём, и полицейские неизменно выходили из них победителями. Кого-то поволокли по очищенной мостовой за руки и ноги. Сами же полицейские, словно картонные лошади в карусели, возвращались в толпу и вновь отрезали от неё кусочек и вновь кого-то выталкивали, куда-то тащили неудачников и изредка били совсем уж невезучих. В конце концов осталось небольшое мирное собрание, в котором и следа не было видно той дикой необузданной силы, которой дышало всего несколько часов назад всё вокруг.

- А где бургомистр? - раздался последний вопрос этого митинга.

- Бургомистр? Бургомистр болеет. Вирус. Увезли в столицу.

- Пойдёмте, друзья! — скомандовал Родригес уже без мегафона, и весь отряд скрылся в муниципалитете.

- Не знаю, как вам, господа, а мне нужно выпить! — заявил полковник, оказавшись вновь в той же комнате.

- Подождите, полковник, - и не отпускайте своих солдат! — возразил Родригес.

Он вышел из комнаты, раздался шум, несколько громких ударов по железу, затем вдруг взвыла болгарка, и через десяток минут Родригес вновь объявился в комнате, держа в руках мусорный мешок, до краёв заполненный наличными.

- Какое жалование у ваших ребят? - спросил Родригес и полковник ответил.

- Хорошо, дети мои... становись... каждому трёхмесячное жалованье!

- Становись! - скомандовал полковник.

- Произошла сумбурная раздача денег, причём ни полковнику, ни Повелителю Родригес не выдал ни песо. Солдаты покинули комнату, и Родригес тут же распорядился в адрес полковника составить наградные списки, и только после этого наша героическая троица произвела крепкое возлияние, разгромив после сейфа бургомистра еще и бар бургомистра.

Собственно, на этом можно было бы и закончить главу, если бы не люди. Те самые люди, которые пришли на площадь, чтобы громить и которых столь технично разогнала полиция. Они не пошли по домам. Речи Родригеса, который и сам не ожидал от себя такого ораторского таланта, запали им куда-то в душу, в самое подсознание, и ночь после восстания ознаменовалась великим избиением летучих мышей. Мышей стреляли из воздушек, лупили палками, душили голыми руками и парочку застрелили даже из того самого пистолета, который видел Повелитель по дороге в муниципалитет. И, конечно же, зверёныши огрызались... не один десяток кабальеро вернулись покусанными после ночной охоты.

Глава 7

Что-то происходило ночью. Шум, то невнятный, то явственный, - раздавался за стенами пансионата, иногда откровенно стреляли. А то вдруг по улице у основания лестницы проносился, громко бибикая, разнузданный автомобиль, забитый, судя по хулиганскому гиканью, которое заглушало вообще все остальные звуки, всякой шпаной. Всё это, то и дело, проносилось где-то внизу, и я, как и всякий бы на моём месте, был встревожен и не мог заснуть. Когда же милосердное забвение окутало наконец сознание, чья-то чёрная рука схватила меня за плечо и принялась трясти с таким самоуверенным упорством, как будто это он, этот чёртов Дорси, остался здесь на правах хозяина, а не я. Он тряс меня и что-то кричал по-арабски, но я не мог заставить себя открыть глаза. Я вообще плохо себя чувствую, когда нет людей, а теперь, кроме Дорси, в пансионате и не было никого. Правда, Дорси был один из тех, кто связывал меня с миром людей, кто знал обо мне, видел меня и даже при встрече похлопывал по спине... там, в той жизни, когда я был частью интерьера в магазине, который держал Повелитель. В этом магазине все они сидели на стульях терапевтическим кружком, и Мать безумным взглядом озирала лица остальных участников этого бурлеска и с растерянным возмущением повторяла, словно ограбленная:

- Меня?.. В тюрьму?.. А как же мой ребёнок!?.. Меня?.. В Тюрьму?..

- Не ной уже! - грубо осадила её Девочка, — в конце концов, есть Дорси, и Дорси обязательно нас найдет.

- Ай-яй! Я вообще не понима-ал, кто я там и зачем я там! Я не врач? - сказал Дорси.

- Нет, ты не врач, - задумчиво возразил Повелитель, — ты, скорее, альфонс. Полностью живёшь за счёт Девочки Из Блога.

- Я не хотела альфонс!

- А меня!.. Меня они бросили в тюрьму!..

- Но ведь не бывает такого, чтобы повествование нравилось всем! - возразил Повелитель. — Одни герои — это герои, другие совсем не герои. Одни герои побеждают, другие в чём-то проигрывают...

- Так почему именно я должна проиграть? Пусть проиграет вон она! - и Мать махнула рукой в сторону Девочки.

- Эй, эй! Я ведь тоже сижу в тюрьме. Ты забыла? Ещё этот шоколадный мерзавец Дорси на моей шее! - и Девочка озорно подмигнула Дорси.

- Вот и сиди! Там тебе и место! - совершенно серьёзно, куда более серьёзнее, чем требовала того ситуация, выкрикнула Мать. — А я хочу быть главной героиней! Хочу быть воительницей или прекрасной дамой!

- Всё будет, - примирительно сказал Повелитель. — Повествование-то ещё не закончено! Сколько у нас еще бумаги?

- Ох, бумаги-то? - по-стариковски охнул Звездочёт. — Бумаги больше, чем мы исписали. Продолжим? Я, кстати, стишок накропал. Прочитать?

Все вежливо закивали, и Звездочёт прочитал. Это был резкий и какой-то... тягостный, что ли, стих на тему карантина, и Повелитель не смог для себя определиться, понравился он ему или нет.

- Потом вставим куда-нибудь... — сказал Повелитель. — Да прямо сейчас и вставим. Так, на чём мы остановились?

- Аааа... Я зачем-то трЁс прислуга местный, — напомнил Дорси.

- Чего тебе надо от меня? — спросил я, наконец, с трудом разлепив веки.

- Стреляют! — выпалил он по-английски, — и Девочка пропала...

- Ну так и ищите её. Я не могу уйти из пансионата...

- Брат! - убеждённо сказал Дорси, — как же я её найду? Пойдём, поможешь мне! Ведь ты такой же, как я! Чёрный!

И я не нашёл, что ему возразить, ведь я действительно почти такой же,как он. Такой же чёрный, такой же неприкаянный и такой же зависимый. Он достал меня из моего логова, и мы прошли сквозь пустой коттедж, совершенно не похожий на тот ухоженный пансионат, которым он был две недели назад. Кухня, ранее спрятанная с глухой стороны цоколя за массивными дверями, была распахнута, и на железном столе в самом её центре виднелись следы деятельности обеих женщин — лежали ножи, кухонные доски и две небольшие кастрюльки из чего-то благородного и со стеклянными крышками. В принципе, они нас обворовывали, используя для готовки нашу утварь и наши продукты, но Звездочёт сказал «Пусть», и я не возражал. Донни же и вовсе не было слышно все эти недели. Тут и продуктов-то особо не было. Как я уже говорил, мы старались носить еду от Донни. Мать с Девочкой экономили как могли, собственно поэтому они и готовили. Мебель в фойе была расставлена как попало — без привычной для гостиниц стройности. Кругом лежала пыль, полы казались грязными и кое-где даже валялась рваная бумага. Это Мать, не церемонясь, рвала упаковку найденных на кухне пачек круп и макарон. Да и во дворике был бардак. Шезлонги, вместо того, чтобы стройным рядом стоять вдоль стены, валялись у самой калитки ненужной кучей. Никто не выключил свет ни на кухне, ни в комнатах, - и мне пришлось произвести полноценный обход, как будто пансионат всё ещё действовал, чтобы обесточить все электроприборы. Царило запустение коммунальной прихожей, где живущим дела нет до того, будет ли это пространство жилым или нет.

Через десять минут Дорси колотил в ставни ресторанчика Донни. Из-за тяжёлых дверей слышно было, как телевизор вещает о жертвах вируса. «По данным чрезвычайной комиссии при Президенте, вчера в центральную лечебницу было госпитализировано четыреста пятьдесят шесть человек, выписано из лечебницы триста семьдесят семь, двадцать один человек, к сожалению, вышли проигравшими из схватки с болезнью». Казалось, что красивая пышногрудая диктор расплачется на этом месте, но она сдержалась и перешла к другим новостям, о том, как президентские войска собираются строить дополнительный корпус республиканской лечебницы.

- Эй! Эй! Эй! - кричал Дорси

- Что надо? - раздалось, наконец, из-за закрытой двери.

- Откройте, Донни! - взмолился Дорси. — Я не знаю, как мне жить! У меня совершенно нет денег, и вокруг меня вообще никого нет. Ты обязан мне помочь!

- Я вас не знаю... У меня карантин. Я не открываю никому.

Послышались грузные шаги, которые затихли где-то в глубине, и лишь телевизор продолжил изнутри чуть слышно пугать болезнью.

- Эй! Эй! Эй! - вновь заколотил в ставни Дорси, но Донни больше не подошёл. В это время жена как раз мерила ему давление.

Тогда Дорси пошёл вдоль по улице (уже без меня, на меня он вообще не обращал больше никакого внимания), и в походке его появилась развязность, которая лишь угадывалась раньше, какое-то презрение к тем немногим людишкам, которые встречались ему на пути и которым наплевать на него. Они, эти людишки, хотя и потеряли всю свойственную этим местам беззаботность и жизнерадостность... они собираются совершенно спокойно жить дальше, несмотря на то, что он, Дорси, вероятно, умрёт с голоду. Правая рука его была расслаблена, словно плеть, кисть будто держала что-то в полугорсти, и если у вас есть хоть малейших опыт дворовых драк, вы бы побоялись вести с этим человеком какие-либо беседы на средней дистанции.

Через три или четыре квартала он нырнул в переулок и шёл всё дальше и дальше от респектабельного центра. Как-то вдруг красивый старый колониальный город сменился лачугами, сильно похожими на наши гаражи, только без ворот и дверей даже, но зато с закатанными в бетон двориками. Иногда было видно, как прямо на цементных полах возлежали мужчины в спортивных шортах и голым торсом, женщины же обычно были одеты в платья и занимались какой-то домашней работой. Обстановки в домах не было. Это была та часть города, которая никогда не попадается на глаза туристам, но сам уклад был хорошо знаком Дорси - даром он поскитался и по Сирии, меняя города проживания вслед за линией фронта, и по Бельгии, и по Германии. В Германии он и осел в конце концов, сойдясь накоротко с Девочкой и бессовестно эксплуатируя совершенно непостижимое в своем безрассудном благородстве чувство вины этой немецкой женщины перед мигрантами. «Нет, это не Германия» - мелькнуло в его голове, а вслух он то и дело спрашивал через низкие заборы тех женщин, которые были не так бедно одеты, как прочие, и у которых еда, дымящаяся на плите, казалась погуще.

- Нельзя ли к вам определиться на постой? - говорил он по-английски, но его никто не понимал.

Лишь одна женщина, окруженная, словно пенёк грибами, малолетними чернявыми пацанами, сильно ломая слова и с жуткими грамматическими ошибками, которые я даже не попытаюсь изобразить, чтобы вы меня поняли, ответила ему.

- Теперь карантин. Нам самим запрещено покидать дома. Что будет, если карабинер обнаружит, что я взяла кого-то на постой?

«Нужна ты этим проверяющим со своим постоем?» - хотел сказать Дорси, но вместо этого понимающе заулыбался. И уже когда надежда почти пропала, одна женщина всё-таки отозвалась:

- Двадцать песо, и живи здесь хоть неделю! Ну и оплачивай еду на себя и моих детей... я буду готовить.

- Хорошо, сеньорита. Я к вам приду чуть попозже... за деньгами сбегаю.

Он внимательно осмотрел улицу, тщательно запоминая взаиморасположение домов-гаражей. Лучше было бы сфотографировать улицу телефоном, но Дорси ещё по Бельгии зарёкся иметь телефон. Как они быстро вычислили его в тот раз! Хорошо, что телефонный номер был, что называется, «палёный», а сам телефон Дорси по какому-то наитию выбросил в канал, чуть ни в последний момент. «Нет, телефон - это лишнее в ваших европах...» подумал он: «Хотя, здесь? Здесь, наверное, можно и обзавестись чем-нибудь поприличнее. Интересно, эта бабёнка замужем?»

Он вновь пересёк центральную улицу, прошёл вдоль неё ещё пару кварталов и углубился в совсем уж окраинную и, главное, сильно удалённую от нового предполагаемого места жительства, часть города. По дороге он подобрал продолговатый красновато-жёлтый булыжник, который удобно лёг в ту самую правую горсть. Сначала ему встречались люди, одетые если и небогато, то прилично, Дорси не трогал их. Мало ли... вдруг всерьёз искать будут? Только совсем уже в каких-то трущобах недалеко от кладбища, буквально среди коробок из профлиста, заменяющим людям в этой части города дома, он набрёл, наконец, на какого-то пьяненького кабальеро. Кабальеро был не то чтобы оборван, но как будто немного грязноват, было очевидно, что он неоднократно падал по пути. И вот, на свою беду, он приостановился и вытащил из заднего кармана несколько денежных купюр. В тот же миг Дорси быстрым шагом приблизился к кабальеро и ударил, кабальеро осел, Дорси подхватил упавшие купюры и быстрым шагом ушёл прочь. Пересчитал. Там хватало.

Глава 8

В этот же самый момент Повелитель Драконов тоже пересчитывал купюры, сидя за тем же столом в доме Индианки, за которым мы застали его двумя главами ранее. Похмелье ещё не прошло, и мир казался ему слишком постным, слишком ярким и слишком шумным. Мутило, и Повелителю пришлось себя заставить проглотить несколько ложек горячего, жирного и острого бульона, который Индианка принесла к обеду без всякой просьбы. Однако едва он эти ложки осилил, как сразу же полегчало, и вдруг появился аппетит, желудок его отозвался сладковатой болью, как от многодневного голода, и, хотя мутило по-прежнему, но тошнота сделалась теперь не чудовищным следствием любого движения, а лишь неприятным фоном, будто ноющие к непогоде суставы. Он попросил добавку и съел её без остатка. Только после обеда сил стало достаточно, чтобы что-то соображать и приступить, наконец, к подсчёту. Повелитель несколько мгновений колебался, чувствуя, что дом-то не его, но всё-таки попросил Индианку не заходить в комнату десять минут.

Купюры были перевязаны в пачки, и общая сумма произвела на Повелителя впечатление. Он испытал торжество, как будто это не Родригес вручил им с полковником по полиэтиленовому пакету с десятком «котлет» денег в каждом, перед тем как отпустить из кабинета, а он сам, Повелитель, выиграл их в невероятно сложных, опасных и хитроумных соревнованиях. Он дрожал, но не от волнения и не от нервного напряжения, а от торжества, оттого что вот он какой молодец — ухватил удачу за хвост. Он осмотрел комнату в поисках места, куда эти деньги можно было бы поместить, и не нашёл ничего безопасного, ведь, как уже говорилось, это был не его дом. Но и место, где Повелитель ночевал до того, как сошёлся Индианкой, тоже не годилось в качестве деньгохранилища. По крайней мере, не стоит оставлять такие суммы за картонными дверями, а самому сутками пропадать в другом месте. Недавнее торжество сменилось новым и тоже прежде неизвестным Повелителю ощущением — смесью злорадства и едва заметного ужаса, которая самим Повелителем идентифицировалась как подлость. В одно мгновение Повелителю стало ясно, что если сейчас сюда ворвутся грабители и потребуют деньги в обмен на жизнь, то Повелитель без сомнения умрёт, но не даст им просто так завладеть его кровными. Более того, то же относилось и к приятелям Повелителя. Ему явственно привиделась очередь из немногочисленных родственников и друзей, с их денежными заботами и хроническими болезнями, которые тоже стОят денег. Точно так же, как вокруг Донни вечно крутятся какие-то просители... Они даже не то чтобы просители, а как-то так само получается, что Донни платит за каждого из них. Не за всех, конечно, но за некоторых... Интересно, что до этого дня, подобное положение вещей казалось Повелителю естественным, но теперь, когда он сам ощутил власть и магию денег, его пронзило мгновенное и отстранённое сочувствие к вечным переживаниям смешного ресторатора о расходах.

Однако деньги надо было куда-нибудь определить, и Повелитель задумался, кому бы он мог довериться в таких вопросах. Не подходили ни друзья, ни братья, ни даже мать и отец (которые уже умерли, но если бы жили...)... Разве что жена! Да, жена, которая по закону и в традиции намертво связана со своим мужем и в его радостях, и в его бедах! «Безусловно, самое время жениться!» - отчётливо и, самое главное, впервые за всю свою жизнь подумал Повелитель. Он отсчитал несколько купюр — как раз столько, чтобы, по его мнению, хватило на месячное проживание, затем добавил еще немного. Остальное богатство завернул обратно в пакет, а пакет спрятал в шкафу с чистыми рубашками.

- Дорогая! - позвал он. — Дорогая! Можно заходить! — но никто не появился.

Он немного подождал и вышел из комнаты.

- Дорогая! - снова позвал Повелитель. — Куда ты запропастилась, в конце концов?

- Не трогай меня! - донеслось из закутка большого дома, в котором, будь Индианка побогаче, обязательно помещалась бы горничная. Повелитель с удовольствием отметил эту мысль про горничную, которая совсем недавно показалась бы ему безрассудно глупой.

Индианка сидела спиной к дверям и напряжённо вязала. На появление Повелителя она демонстративно не повернулась.

- Чего опять? - спросил Повелитель, испытав моментальный укол раздражения. И хотя ему было понятно, что она обиделась, он испытал сильный и одновременно мстительный позыв воспротивиться этой вот необходимости извинятся..., да практически ни за что... Ведь в конце концов, он не просто так попросил её удалиться, он был вынужден, и к тому же она должна помнить, что он для неё... добытчик, если уж не говорить о всём прочем. Такие вот мысли неслись в его голове, которые ещё сутки назад и появиться-то не могли в этом респектабельном господине, профессоре, скромном преподавателе на полставки в столичном университете.

Но и Индианка почему-то не могла заставить себя проглотить неловкость, когда, пусть даже и любовник, но, по большому счёту, приживальщик в её особняке, так бесцеремонно обращается с ней, как с чужой, не делясь ничем и ни о чём не советуясь, но чуть что, выставляя за дверь. И хотя она почувствовала, что Повелитель к ней пришёл, что называется, с открытым сердцем, что он что-то хочет сказать, и что он её, наверное, даже любит, но оскорблённая гордость шептала ей лишь один рецепт - «Наказать!» А наказать она могла, лишь не разрешив ему примириться без унижения, лишь дав понять, что она как раньше много лет жила без него, так и впредь может обойтись... «Пусть извиняется!» - зло подумала она, а вслух неожиданно ляпнула:

- Вчера карабинеры били людей. Говорят, ты был с Родригесом и отдавал приказы, - и тут же пожалела о сказанном. «И почему язык мой не отсох на пару часов?!» - молча прокляла она свой порыв.

- Тебя что-то смущает? - вздрогнул Повелитель, потому что Индианка, как это часто бывает с обиженными женщинами, с размаху, совершенно не целясь, вонзила эту парфянскую стрелу в самую кровоточащую сегодняшним утром душевную рану Повелителя, при том, что, по большому счёту, сказанное ею было неправдой. Перед его глазами встал образ Звездочёта, размахивающего флагом. - Так вот, Родригес предложил мне возглавить медицину! Этот вирус, знаешь ли... По идее, я должен прямо сейчас заниматься больницей, которой вообще нет в городе, а не выслушивать твои... слова, короче.

Повелитель решительным шагом обогнул Индианку и выложил приготовленные деньги на небольшой столик, рядом с вязанием.

- Я хотел предложить тебе выйти замуж, но если ты так ко мне относишься...? Дай мне знать, когда примешь какое-то решение.

И Повелитель с полностью испорченным настроением вышел вон.

По правде говоря, должен или не должен он был чем-то там заниматься, Повелитель помнил слабо, но о какой-то должности Родригес ему толковал — это он понимал. Совершенно не прячась, как будто никакого карантина и не было (а его, наверное, и не должно быть после вчерашнего), Повелитель, словно паровоз без свистка, выкатил на крыльцо и тут же налетел на двух субъектов, разодетых в костюмы, словно американские мафиози, но при этом с пугающе откровенной офицерской выправкой.

- Господин министр? - спросил тот, что был порасхлябанней и постарше. Повелитель почувствовал, как вся улица, включая и кафе Донни, и лестницу к пансионату позади него, и все эти балкончики и колониальные арочки, закружились куда-то вправо, как в водовороте, но при этом не двигаясь с места. Повелитель качнулся и ему пришлось сделать шаг в сторону. «Деньги!» - с белым ужасом подумал он.

- Господин министр?! - ещё раз сказал старший. — Мы ваше сопровождение.

- Куда сопровождение?

- К месту службы! Распоряжение нового бургомистра, господина Родригеса. Вам хорошо?

- Всё в порядке... - и, чтобы как-то разрядить обстановку, пошутил: - Могли бы и машину прислать.

Однако на старшего шутка произвела странное впечатление. Он смешался, побагровел и принялся путано объяснять, что про машину ничего сказано не было...

- Кем сказано? - растерялся Повелитель.

- Господином Полковником, новым министром юстиции.

- Ага, — хмыкнул Повелитель. — Ну тогда пойдёмте.

И они пошли по уже хоженому-перехоженому нами городу. Город на этот раз не был таким пустынным, как в прошлый. Нет-нет да и попадались прохожие, однако все они были чем-то озабочены и, едва завидев троицу, спешили убраться с дороги, даже и не попытавшись завести разговор или хотя бы крикнуть приветствие. Все эти встречи не добавили настроения Повелителю, который отчётливо подумал вдруг, что его больше не любят здесь. Кроме того, город показался ему грязноватым, чего вообще не было на его памяти никогда раньше. То и дело ему приходилось ступать на какие-то бумажки, и мостовая была покрыта заметным слоем серого песка с камушками. Словно под конвоем, он прошёл во двор муниципалитета, но и здесь царил непривычный и неприветливый дух. Вдоль стен стояли коробки с какими-то бумагами, и мебель. Малознакомые люди таскали всё это то туда, то сюда. Было полное ощущение, что надвигается ремонт.

Всё-таки, наверное, надо рассказать, как этот муниципалитет устроен. Это такой маленький замок или большой особняк в колониальном стиле. Как вы поняли, в этом стиле вообще весь исторический центр города. Особняк большим полукруглым крыльцом врывается на Центральную площадь — это, так сказать, парадный вход, которым никто не пользуется, за исключением бургомистра и его приближённых, да и те стараются попадать внутрь со двора. Ну и, как вы уже знаете, на втором этаже этого маленького замка находится кабинет бургомистра — такая громадная комната, почти что бальный зал, посреди которого стоит массивный стол из какого-то тяжёлого дерева, для главного начальника, к которому буквой «Т» приставлены столы попроще - для совещаний, очевидно. Через парадное крыльцо не ходит практически никто, все пользуются громадными воротами слева от строения, которые ведут во внутренний двор. Двор же по всему периметру застроен таким образом, что кажется изнутри огромным запутанным зданием без крыши. Кабинеты чиновников, которых на самом деле было не много, это просто ниши, некоторые из которых, как например бывший кабинет Родригеса, даже без дверей. По нынешней жаре это, пожалуй, лучше, нежели размещаться внутри здания. Теперь эта ниша была очищена от мебели и неприятно поразила Повелителя своими серыми совершенно ровными стенами. Она казалась со стороны тюремным застенком.

К слову сказать, ворота не были открыты, и Повелитель Драконов со своим конвоем прошёл во двор через калитку в воротах, которую охранял немолодой карабинер, чего раньше не было никогда. Так же, проходя мимо, Повелитель отметил, что и полицейский участок тоже был закрыт наглухо, и перед входом так же дежурил вооружённый боец. Вообще, город, очевидно, вступил в какую-то новую полосу своего исторического развития. И вот, его - так же, как и вели, под конвоем - доставили в кабинет бургомистра.

Родригес сидел за основным столом и что-то писал. Кроме него, в кабинете находились ещё четверо мужчин в двубортных костюмах, среди которых был и вчерашний полковник. Без фуражки и расписного кителя он казался каким-то крестьянином — стало заметно, что лицо у него чуть опухло, как у многолетнего пьяницы, а кисти рук широкие и с глубокими бороздами поперёк ладоней, как у землекопа. Они сидели двумя рядами молча, совершенно без движения, и Повелитель подумал, что кинуться к Родригесу с рукопожатиями, как, возможно, ему позволяла многолетняя дружба, сейчас, когда человек так напряжённо работает, неуместно. Он сел на свободный стул, так же, как и остальные, выпрямил спину и принялся ждать. Время замерло, Родригес писал. Наконец он оторвался от своих бумаг и осмотрел всех тяжёлым подозрительным взглядом, затем вдруг встал и чеканным шагом обошёл своих новых подчинённых. Каждого он крепко обнял, дважды хлопнул обоими руками по спине и расцеловал в раскрасневшиеся от внезапного смущения щёки. Но, тем не менее, все приняли этот пассаж, как должное, никто и слова не сказал.

- Итак, - начал он совещание, вернувшись на место, — Наша основная сегодня беда, это эпидемия.

- Как эпидемия?! — вырвалось у Повелителя, который совершенно был уверен, что именно эпидемия с этой минуты должна закончиться.

- Именно эпидемия! - с нажимом повторил Родригес, и всем стало понятно, что спорить с ним в этой части сейчас неуместно. — Люди болеют, люди умирают, и люди совершенно не информированы о противо-эпидемиологических мероприятиях! Они не знают, что им можно сейчас делать, а чего нельзя... Допускают собрания, например, а это грозит новыми больными и, в том числе, погибшими. Между нами говоря, от того, как мы справимся с эпидемией, зависит, останемся ли мы у руля города или нет, — и Родригес, набычившись, обвёл всех тяжёлым взглядом. Удивительно, насколько он поменялся после вчерашнего.

- В столице внимательно следят за нашими успехами, - продолжил он. — Поэтому... - и Родригес принялся раздавать распоряжения. Чёткие, короткие, достойные именно, что настоящего лидера.

Глава 9

В магазине сделалось неуютно. Сосновые доски теперь казались слишком уж жёлтыми, совсем искусственными, и макраме на них, словно аксельбанты на соломенном дембеле — бредовая и вычурная декорация. Вся компания сидела на своих стульях, как будто в окончании производственного совещания — бессмысленного и крайне утомительного с точки зрения работника, но и с точки зрения начальника такого же утомительного и такого же бессмысленного. Даже электрическое освещение, тёплое и незаметное в начале моего повествования, виделось теперь слишком монотонным и одновременно разрозненным. Резкие тени от плафонов застыли на сводчатом потолке рисунком безумного авангардиста, творениями которого можно, конечно, полюбоваться в музее минуту-другую, но не дай бог вам поместить такую в собственной спальне и видеть ежедневно в течение нескольких часов кряду. Все услышали едва заметный зум, с которыми электроны преодолевают диэлектрическую воздушную прослойку в одном из контактов, будто писк неуловимого комара — одного, но всё заполняющего в этой комнате. Этот звук еще больше натягивал струну взаимного напряжения, повисшего в магазине, когда между близкими людьми сказано уже всё, но самое главное, сказано уже больше, чем надо, а беседу (дружескую беседу) всё же необходимо продолжать.

- Абалдеть, ты придумал! - не тихо и не громко, в самый раз, чтобы все услышали холодную немецкую ярость, разрезала тишину Девочка Из Блога. — Сам в начальство, всех в тюрьму!?

- Я? Ничего не придумал! - спокойно, но как-то неуверенно возразил Повелитель Драконов. — Это Мы... Это же мы? - растерянно обратился он к Звездочёту.

- Мы, мы... - улыбнулся Звездочёт и встряхнул в руке небольшую стопку ксероксной бумаги. - Я за секретаря сегодня... Стихотворение жалко, так и не вставили.

Он поморгал глазами, и все сразу увидели, что он уже старик, что в глазах его красные прожилки, и что, в конце концов, уже вечер и всем пора по домам.

- А я не согласна! - задохнулась вдруг Мать Своего Ребёнка. — Он выставил меня проституткой, а у меня сын!

- Кто «он»? - удивился Повелитель.

- Ааа, просто вы любил местный, — возразил Дорси, чьё лицо тоже осунулось, как будто он весь этот день занимался утомительным и неприятным трудом. — А вот я подлец и негр! Это расизм, по моей! Я, между прочим, врач, а не приживал! Если из Африки, так сразу бандит?

- Дорси, Дорси!.. - простонал Повелитель.

- Что Дорси?! - крикнула Девочка. — Правильно он говорит, этот чёрный мерзавец!.. Расизм!

- Но, ведь, ты сам принимал участие... - Повелитель с силой растёр обоими руками лицо. — Ты сам всё это придумал!

- Я придумал про Донни. Он у вас русский была. Я исправил.

- Тут, да! Если бы не Дорси, у нас все вышли бы русскими! — улыбнулся Звездочёт.

Будто в кинематографе, будто навели крупный план на её переломанное нервной улыбкой изображение, из полумрака проявилось совершенно белое лицо Матери.

- Я думаю, — проговорила она, и голос её сломался прямо в самом начале фразы, — что в приличном писательском клубе должно быть этическое правило.

В наступившей тишине она обвела всех большими сухими горящими глазами.

- Никто не должен использовать прототипа без письменного его на то согласия! - закончила она.

В наступившем молчании послышалось шелестение. Это Звездочёт перелистывал стопку бумаги.

- До того, как начать произведение, или после следует получать «добро»? - спросил он.

- В любой момент! - ответила мать с удивлением, как будто Звездочёт спросил какую-то глупость, что-то, что не требует ответа за его очевидностью.

- Ээээ Мать! - Девочка села вдруг на стуле прямо, как бывает, когда ошарашивают каким-то известием. — Так вообще никаких прототипов не будет! Ты-то сама как напишешь свои диалоги? Про мужа, который деспот?

- Я скажу, что его придумала.

- Вот и выпей успокоительного какого-то! Дорси тебе что-то там называл...

Мать Своего Ребёнка, которая и так казалась в сумраке подвала накрахмаленным привидением, побледнела ещё больше и заломила руки так, что локти раскинулись в стороны по диагонали, а переплетённые в нервной судороге пальцы застыли под маленькими грудями.

- Девочки! Девочки! - взмолился Повелитель. — И вообще, через десять минут я должен закрыть магазин. Так что давайте до другого раза... Дорси, забери книги. Мать, я подумаю... Я серьёзно подумаю! Звездочёт, отдай мне бумаги.

Друзья (или бывшие друзья) потянулись к выходу. Девочка вдруг повеселела и выскочила на улицу первой, Дорси перед уходом долго хлопал меня по спине и несколько раз вытащил из сумки и положил обратно, предварительно любовно осмотрев, французские тома. Настроение его тоже исправилось. Последней выходила Мать Своего Ребёнка, и уже почти в коридоре развернулась и с каким-то торжеством, которое иногда можно заметить в глазах настоявших на своём женщин, громким шёпотом приказала:

- Этого не должно быть! — ткнула она пальцем в стопку листов, оставленных Звездочётом.

- Я подумаю, — в очередной раз хмыкнул Повелитель.

После того как магазин опустел, Повелитель сел за стол и несколько минут листал бумаги. Звездочёт писал крупными почти печатными буквами, довольно криво и размашисто — бумагу не экономил совершенно. Многое было перечёркнуто, а многое перечёркнуто и написано ещё раз, а затем еще перечёркнуто и снова написано. Заглянула разбитная бабёнка из соседнего магазина (в подвале размещалось несколько организаций) и с фальшивой улыбкой поинтересовалась, не собрался ли Повелитель ночевать.

- Не получится, - флегматично отозвался тот, — на охрану всё равно ставить надо, а когда помещение под охраной, объёмники срабатывают...

- Да ну тебя! Какой-то ты серьёзный... Давай закрывайся, домой пора.

И Повелитель, который только что сосредоточенно читал корявые записи Звездочёта, вдруг сорвался с места и с энтузиазмом принялся собираться. Писанину же Звездочёта он чуть не с размаха закинул в ящик стола.

- Как Скарлет О'Хара! — громко почти крикнул он вслед бабёнке, которой, впрочем, уже и след простыл. - «Я подумаю об этом завтра!»

Спустя минуту он возник по ту сторону дверей магазина, и на его голове оказалась серо-чёрная шляпа, поля которой были скошены так, что смотрелись параллельными отворотам пиджака и вообще производили впечатление великоватых. В этой шляпе Повелитель казался теперь не профессором математики, а местечковым рабби. Но едва свет в магазине погас, как он превратился в собственный силуэт на фоне светящегося дверного проёма, и этот силуэт теперь напоминал сказания о ковбоях Дикого Запада, не хватало только карабина и уродливых, похожих на когти медведя шпор между штанинами и щеголеватыми туфлями.

Наконец он закрыл дверь, и я подумал, что, наверное, так же закрывается и крышка гроба над летаргическим больным. Так или иначе, наступила тишина, и темноту разрезал, словно шилом проткнул, красный светодиод на ожившем объёмнике под потолком напротив дверей. Значит, Повелитель сдал, наконец, подвал под охрану, и здесь не осталось ни души. Я привычно почувствовал, что мёрзну, словно путник на заполярной тропе, ухожу в сладкое небытие,не в силах больше (в очередной раз) встряхнуться, взять себя за шиворот и заставить идти дальше. Сколько нас, таких замерзших, без человеческих душ, рядом, которые и согревают нас и из которых мы черпаем силы. Они греют, словно костёр посреди безнадёжно долгой полярной ночи. Не умереть бы, успеть бы создать себе ещё один мир. Но я верю и знаю, что Повелитель Драконов вернётся, что он не посмеет уничтожить вместе с каракулями Звездочёта это моё новое обиталище. Он, слава Богу, слишком нерешителен для этого. А я всё-таки, с вашего разрешения, позволю себе замерзнуть, слиться с этими стенами, уставленными книгами, как молодой любовник замирает в нищенском съёмном углу и сливается с дощатым неуютным ложем, чтобы побыстрей пролетело время до нового свидания. Он ни о чем не думает, он томится, ему плохо, он почти заболевает и в ожидании утра умирает... на время. Так же, как и там, в Латинской Америке, после того, как я уснул, оставшись совершенно один в громадном особняке-отеле, происходящее отдалилось от меня, сделалось таким же призрачным, как и всё сущее, воспринимаемое нами сквозь грёзы, но я не потерял нить происходящего вокруг. Я всё прекрасно видел (или чувствовал) и здесь и там. Иначе откуда бы взялись эти строки?

Повелитель Драконов, едва заперев дверь магазина, совершенно забыл сегодняшний день. Он потратил час на то, чтобы с помощью автобуса, похожего на кухонного таракана, проползти по взбудораженному к вечеру городу до расположенной в призаводском районе сталинке, в которой на четвёртом этаже он проживал в двухкомнатной квартире с рождения и до нынешних времён. Сначала он жил с отцом, двумя братьями и мамой, затем с отчимом и мамой, а теперь только с мамой. Мама приготовила борщ, а на десерт простенький бисквит, и Повелитель, сняв только лишь пиджак и шляпу, основательно, как будто делал какую-нибудь сложную и требующую сосредоточения работу, поужинал. Точно так же он ужинал и у Индианки, и та, как и мама теперь, сидела за обеденным столом по диагонали от Повелителя и, подперев голову согнутой в локте рукой, с истинно материнским пониманием без единого слова на него смотрела. Ему даже на какую-то секунду почудилось, что за окном этой вот двухкомнатной конуры не засыпанный серой пылью Красноярск с его молчаливыми и в то же время прямолинейными, немножко туповатыми, словно мотоцикл Урал, жителями, а тот самый гористый посёлок с испанскими колоннами и громкими, острыми на язык кабальеро. Наваждение было такой силы, что Повелитель даже подошёл к окну, чтобы убедиться, что на улице всё же родной, молчаливый, суровый город.

Затем ему приснился Родригес, который устроил эпохальное совещание длиной в целую ночь, и на этом собрании было сказано много тягучих, злых и одновременно бессмысленных слов, похожих на липкую осеннюю грязь. И такой же липкий пот покрыл Повелителя к утру, когда тот проснулся. «Не заболеть бы!» - мелькнул загнанный в глубину сознания страх - «Ковид!» Но пот высох, и страх испарился, вернее, страх заболеть сменился на боязнь обезуметь. Обычно в это время он уже почти добирался до магазина, но сегодня на работу ему было не нужно — выходила его единственная работница. Впереди был один выходной день.

Однако, не успел Повелитель прийти в себя после ночных кошмаров, как раздался звонок, и на том конце виртуальной пропасти, когда не понятно даже, есть ли вообще кто-то живой в этой чёрной коробочке, человек ли там или электронный, собранный из нейронных сетей, суррогат интеллекта — раздался голос Звездочёта.

- Пойдём, прогуляемся, — предложил голос. — А то мне всё время что-то чудится... Надо обсудить.

Они встретились через полтора часа и долго сидели возле фонтана с бронзовыми журавлями, недалеко от занимающей половину первого этажа четырёхподъездного штукатуренного дома пиццерии. Место было хорошо тем, что как будто пряталось от случайного глаза. Дом с пиццерией метров на пятьдесят отступил от тротуара вглубь дворов, освобождая место журавлям и фонтану, но образовавшийся сквер всё равно не был популярен, потому что окраина, рядом нет никаких других «зон отдыха»..., да мало ли ещё почему? Патрули в призаводском районе ходили значительно реже, нежели возле книжного магазина, который базировался в центре города, а сюда, к журавлям, они и вовсе почти не заглядывали. Друзья сидели на деревянной лавке с выгнутой спинкой без масок. Повелитель после тяжёлой ночи выглядел осунувшимся, всё время вытирал пот со лба и смотрел на журавлей, Звездочёт же, наоборот, - казался даже более беззаботным, чем обычно. Борода его торчала чуть не параллельно земле, смотрел он на синее безоблачное небо, при этом щурил глаза и поводил тощими плечами, будто начинал было делать зарядку. Лишь изредка он бросал взгляд на Повелителя озорным глазом.

- Чего ты паришься? - возразил Звездочёт. — Ведь, согласись, там, в этой революции и жаре, жить интереснее, чем здесь каждый день ездить до магазина и обратно?

- А тебе?

- А я пенсионер. Мне везде хорошо.

- А я боюсь потерять разум! - трагическим голосом пожаловался Повелитель.

- Господь с тобой! Было бы что терять! - отозвался Звездочёт и весело хохотнул — к тому же, нас уже двое, а коллективных галлюцинаций не бывает!

- Бывает!.. - обречённо возразил Повелитель. — Кашпировского помнишь? - Ну хорошо, мы все сошли с ума. Как ты думаешь, остальные тоже... что-то заметили? - продолжил он через паузу.

- Что-то мне подсказывает, что завтра они все будут в магазине. А пиццерия закрыта? - внезапно сменил тему Звездочёт, — я бы позавтракал.

Друзья посмотрели в сторону здания. Пиццерия до карантина была любима Повелителем, и он туда захаживал под особенно хорошее настроение. Теперь же на двери красовалась табличка о том, что заведение закрыто до особого распоряжения городских властей. Внутри горел свет, за громадными витринами, словно в аквариуме, бродил толстый, лысый, похожий на добродушного медведя мужчина в белом переднике и с волосатыми руками под закатанными рукавами бежевой рубашки. На какую-то минуту рядом с ним оказалась полная черноволосая женщина закавказского вида. Она что-то сказала мужчине и вытерла ему большим платком лысину. Мужчина ответил, и по выражению лица его было видно, что он, во-первых, недоволен, во-вторых, растерян. «Расходы!» почти услышали друзья сквозь толстые стёкла.

- Это же Донни! - выдохнул Повелитель похолодевшими губами.

Друзей как ветром сдуло со скамейки и, стараясь не сорваться на бег, они кинулись к входным дверям пиццерии. Повелитель несколько раз ударил кулаком в белую металлическую раму. Донни с удивлением посмотрел на них, затем уверенно подошёл к дверям и открыл.

- Пиццерия не работает! — заявил он с сильным кавказским акцентом.

- Извините, ради бога! - обратился к нему Звездочёт, предварительно сильно сжав руку Повелителя, — нам с другом показалось, что вы похожи на одного нашего знакомого... Вас не Донни зовут?

- Улугбек, — флегматично представился Донни. — Не знакомы мы. До свидания.

Дверь закрылась, но друзья ещё долго стояли возле фонтана, причём Звездочёт то и дело смеялся, а Повелитель тёр голову, а может, приглаживал шевелюру.

Глава 10

Помните, я сказал, что не хочу распространяться про похороны, - и тут же их описал? Теперь ситуация похожая, но с точностью до наоборот. Я очень хочу рассказать, как наши «писатели» вновь собрались вместе. Хочу, потому что это напрямую касается самого меня. Это Я мог бы уснуть и не проснуться, если бы не они... Более того, это именно Я несколько раз (не менее шести) не столько проснулся, сколько, именно то, что пришёл в сознание в этом забытом Богом и покупателями подвале, забытого Богом и градостроителями здания в Богом забытом городе Красноярске, в котором, видимо, все эти шесть дней решительно ничего не происходило. Я был больной, и меня ничего не касалось, и сам я тоже ничего не касался в большом больном мире, где ко мне приходили только чтобы купить или продать книгу, а говорили исключительно о болезни — о том самом карантине, который то отменяли, то ужесточали. Только двое в эти дни постоянно были со мной — Повелитель Драконов и пару раз его помощница. Если в присутствии Повелителя я ещё худо-бедно существовал, то продавец не чувствовала меня вовсе, а значит, я был мёртв в её смену. Всё это так скучно, что об этом не стоило бы распространяться, но это касается меня, и я не в состоянии не говорить об этом.

Как вы понимаете, ни завтра, ни послезавтра участники этого странного клуба (назовём это «клуб») в магазин к Повелителю Драконов не пришли. У всех оказались свои беды, заботы и обязательства, которые не позволяли нестись сломя голову с разных концов города только потому, что что-то там иногда «кажется». К тому же не все пришли к тому же выводу, что и Звездочёт с Повелителем, да и наваждение, которое выбило из привычного седла Повелителя, Звездочёту, например, наваждением не показалось. Звездочёт назвал это - «фантазии под впечатлением...», а Мать, хотя и обеспокоилась, но рванула не в магазин, а к психоаналитику, и тот с лёгкостью всё разоблачил и истолковал, а в заключении сеанса, таки прописал ей лёгкий транквилизатор. Кроме того, и Мать Своего Ребёнка, и Девочка Из Блога чувствовали себя оскорблёнными и первые дни не появлялись в магазине, практически, «напоказ», как это бывает у женщин, а после им уже «не с руки было», Звездочёта же одолели какие-то семейные дела, какие-то племянники, пятиюродные сёстры... - он и вовсе забыл эту историю. К тому же, как из-под земли возникла дача и, словно кроличья нора, проглотила престарелого поэта. Что касается Дорси, то, несмотря на свой пылкий спор про расизм, едва только выйдя из помещения, он тут же потерял интерес ко всему происшедшему. В сумке он нёс бесценную драгоценность — четыре тома прекрасной французской поэзии. И вообще у Дорси — у единственного из собравшихся - не было никаких писательских амбиций. Честно говоря, он даже немного заскучал на том собрании. Зато читать, тем более читать на родном языке, настоящую бумажную книгу, переплёт которой пахнет рыбьим клеем, а обложка фотобумагой, он любил. Вот он и читал всю неделю. Другими словами, как-то так получилось, что странный день, проведённый всеми этими людьми в подвале, прошёл будто бы без следа, и рукопись, небрежно брошенная Повелителем в недра стола, там в недрах и успокоилась.

Через неделю появилась Девочка, спросила:

- Как там драконы?

- Пишутся... — без энтузиазма ответил Повелитель, после чего Девочка упорхала.

Затем («затем» - это через день или два) заглянул взмыленный Звездочёт, сказал, что пробегом, что у него «внуки...» и убежал. И так они то появлялись, то пропадали один за другим и никогда вместе. Говорят, что не то что появление человека, но и появление самой жизни крайне маловероятный процесс — слишком многое должно совпасть в одно время и в одном месте. Но жизнь, тем не менее, есть, почему бы не быть этому латиноамериканскому городку?

- О, Духи! Духи! Сжальтесь же надо мной! - иногда в отчаянии кричал я в их неслышащие уши, и они не слышали.

- Ты знаешь... — один раз заметила Девочка. — Как ты тут вообще сидишь без солнечного света? Что-то сосёт внутри... какая-то недосказанность. Грустно... Я предлагаю отметить завтра мой день рождения!

- У тебя же в марте! - удивился Повелитель.

- А ну и что? Если что-то не так с настроением - нужно устроить... ДЕНЬ... РОЖ... ДЕ... НИ... Я!

Я не буду описывать, как наши «писатели» вновь собрались вместе (хотя, очень хочу). Главное, вот они — сидят почти тем же кружком на тех же стульях, и даже Мать Своего Ребёнка здесь. Только теперь у каждого из них в руках блюдечко с тортом, а в другой руке чашка чая, и я, обнимаясь, как это всегда бывает у нас при встречах, прошептал в ухо Дорси:

- У Повелителя Драконов в столе РУКОПИСЬ!

- Аааа! — затянул Дорси, и все, уже давно привыкшие к этой манере, замолчали и повернулись в его сторону. — Аааа, дружище! Какая книга ты мне подогнали! Я читала, читала. Люблю стихи! А ты, Звездочёт, какое-то стихи прочитать хотела. Помнишь?

- Да там ничего особенного! — улыбнулся Звездочёт. — К тому же, в контексте... Я его тогда на бумаге записал, а бумаги Повелителю отдал.

- Жаль, — бросила мать, глядя куда-то на книжные полки и от того повернувшись в профиль ко всем остальным. — Жаль, что сгоревшие рукописи нельзя вернуть назад.

Повелитель на минуту замер, как будто о чём-то задумался, затем отложил чашку и блюдце с остатками торта в книжный шкаф, рискованно уместив её у самого края на узкой полоске между разноцветными корешками и пропастью в реальный мир. Он встал со стула и пятью уверенными шагами оказался за столом-прилавком. Обшарил один ящик, затем другой и, наконец, с торжествующей улыбкой выложил на всеобщее обозрение стопку листов. Все изобразили минутную сцену, не зная, что сказать, затем Звездочёт отбарабанил ладонями на коленях залихватский ритм, в котором какой-нибудь шотландский пехотинец девятнадцатого века услышал бы «Ровня-а-йсь! Сми-ррр-на! Равнение на середину!», и с внезапно вновь появившейся молодой живостью вытащил откуда-то ручку.

- Значит, вновь будем писать! - воскликнул он с видимым удовольствием, и глаза его засветились над улыбающейся бородой.

- Только давайте что-нибудь другое!.. - взмолилась Мать.

- Нет, это! - возразила Девочка. — Я не хочу вечно гнить в каталажке! - Только как там дальше?.. Там же вроде бы всё закончилось...

- Ну, во-первых, эпидемия, — подал голос Повелитель, — эпидемия всё-таки должна быть.

- А во-вторых, — сверкнул зубами Звездочёт, — тебе же нужно себе проверенных подчинённых! Ты в любом случае должен меня найти... То есть не меня, а того Звездочёта, которого мы придумали.

- Минуточку, — сказал Повелитель и вышел, видимо, по естественной надобности, в единственную дверь.

Глава 11

За дверями Повелителя Драконов ожидал длинный и широкий коридор с растрескавшимся потолком и стенами, оклеенными полосатыми порыжевшими и кое-где оборванными обоями. Штукатурка с потолка нет-нет да и осыпалась, и в образовавшихся проплешинах Повелитель с удивлением узрел, что на самом деле никакой штукатурки там нет. Вместо неё тонкий слой финишной шпаклёвки был нанесён на неизвестно как растянутую над головой обёрточную бумагу.

- Это они для того, чтобы было хорошо, — неизвестно кому сказал Повелитель, который, хотя и стал теперь чиновником, всё ещё где-то в душе оставался профессором, и, может быть, интеллектуалом.

- Для гладкости, — добавил он, чувствуя себя неуютно и глупо в этом чудовищно бедном месте, единственном в городе доходном доме, где снимал комнату Звездочёт.

Комнат в квартире было шесть, и все шесть молча смотрели слепыми и какими-то ненастоящими, как будто их вообще невозможно открыть, разношёрстными дверями. Кроме дверей в коридоре располагался похожий на пещеру провал, который оказался кухней с большой и грязной дровяной печью и газовой плитой на четыре конфорки, рядом с которой не было ни газовых коммуникаций, ни баллона. Баллоны жильцы держали в комнатах, у каждого свой. Это Повелитель так же сообразил каким-то совершенно ненужным ему чутьём. Он остановился напротив ближней к кухне комнаты и постучал согнутым пальцем в дверное полотно.

- Господин министр! - раздался за его спиной льстивый и одновременно трескучий, я бы сказал, прокуренный женский голос.

Повелитель даже вздрогнул от неожиданности, потому что до сих пор квартира производила впечатление совершенно необитаемой. Он обернулся и увидел низенькую бочкообразную дамочку, почти престарелую, в длинной, ниже колен, тунике и с потухшей сигарой в правой руке.

- А я и думаю, кто это стучит? Дай, думаю, посмотрю, - а тут такая радость! - продолжила она.

- Я Вас не знаю, — сухо ответил Повелитель.

- Да и не надо меня знать! - с непонятным радушием не унялась то ли старушка, то ли не старушка. — Зачем меня знать? Я и не хожу почти никуда... Пойдёмте на кухню. Там есть окно, я докурю сигару, - неожиданно предложила она.

И, поскольку Звездочёт не открывал, дамочка была приветливая, а мир сумасшедший, Повелитель прошёл на кухню, где, чуть растворив грязное до непрозрачности окно, пожилая женщина принялась пускать густые нервные клубы дыма в высокую солнечную щель.

- А вы к Звездочёту, да? - с деланной наивностью спросила дамочка. - А я знаете что хотела сказать? — не дав для ответа и секунды, продолжила она. — Наш хозяин, он ремонт делал, не совру, десять лет назад! Я уже и так его просила, и... по-разному. А в прошлом году сделали... Обои - это я сама... коридор и кухню сделали... Что уж они делали, я не знаю, не разбираюсь... Только оно всё обвалилось.... Вы уж там намекните, кому положено, в мэрии... У Вас я не прошу, что Вы! Я же понимаю!.. А обо мне не говорите, что это я вам сказала... Надеюсь на вашу порядочность! - закончила она уже совсем нелогично.

- А где Звездочёт? - вставил, наконец, слово Повелитель.

- Вы знаете, давно уже нет! - выпучив глаза и выпустив клубы дыма, как будто бы с возмущением выдохнула дамочка. — После начала карантина, он еще жил здесь, каждый день приходил... Как революция случилась, тоже был пару раз... А вот как люди умирать стали, так больше его и не видела.

У Повелителя, что называется, ёкнуло, он и сам побаивался, что Звездочёта уже нет в живых. Не то дама, не то старушка сделалась ему вдруг неприятна, и сама квартира показалась ещё большей помойкой, чем при первом впечатлении.

Тут стОит коротко сказать, что в здешних краях не принято ходить в гости. Можно десятилетиями дружить и не знать не то что как, а даже и где твой приятель обитает. Всё общение — на свежем воздухе, в ресторанах. Это не наш северный скупой и суровый вариант дружбы.

- Я, пожалуй, пойду, — решительно сказал Повелитель.

- Сейчас, подождите, я вам двери открою. А то они, знаете, не всякий раз нормально открываются! — затараторила и засеменила вперёд Повелителя старушка. — А хотите, я Вам его комнату покажу?

И Повелитель, уже почти вырвавшийся на свободу, был остановлен этим вопросом, словно с разбега налетел на каменную стену.

В комнате оказалось всё так, как Звездочёт неоднократно описывал Повелителю в дружеских беседах. Она представляла собой белёный пенал, вдоль которого располагалась койка, а в конце которого стоял журнальный столик с небольшим, красного цвета, газовым баллоном под столешницей. На журнальном столике лежали какие-то листки, а над ним располагалось кристально прозрачное совершенно чистое окно с белоснежной крашенной рамой. Звездочёт всю жизнь тем и занимался, что наводил порядок в пансионате, ресторане и ещё в нескольких предприятиях Донни (в разное время у Донни были разные, как теперь принято говорить, «проекты»), так что неудивительно, что комнату он тоже содержал, как генеральский мундир перед парадом.

- Я сюда не войду! — громким шёпотом сообщила из коридора дама. — Я закон не нарушаю!.. Вы, главное, обо мне соседям не говорите, что это я вам открыла... Надеюсь на вашу порядочность!

Повелитель рассеянно покивал и коротко осмотрел бумаги на столе Звездочёта. Всё это были какие-то счета, но на обороте одного из них крупным, немного корявым и родным до спазма в горле почерком было написано стихотворение.

«Не все мы умрём, но все изменимся... (Апостол Павел, Эклизиаст)» — значилось вместо заголовка, а дальше:

«Не все мы умрём, но все изменимся

и будем маски белые носить.

Погожим днём в кафе не встретимся,

чтобы погоду обсудить.

И телефоны будем избегать,

чтоб пластика к лицу не прикасать.

И лица в масках не от красоты

приобретут библейские черты.

Не все мы сдохнем, кто-то скурвится,

и, чтоб болезнь не получить,

когда его любовь простудится, -

не подойдет её укрыть,

ладонь в ладони подержать

и слово доброе сказать.

И то горячее питьё,

что предназначено больной,

он выпьет тихо сам с собой,

чтобы к Чуме не подходить...

...И будет спиртом руки мыть.

Не все мы пропадём, кто-то останется

и, запершись на пять замков,

в три глотки за зиму расправится

с запасом из семи мешков.

И лишь тогда откроет дверь,

и, словно загнанная зверь,

оскалясь, выглянет на свет -

прошла зараза или нет?

И день за днём один останется

свои запасы доедать.

Кто не умрёт, тот и состарится

и будет в страхе смерти ждать.»

Под текстом стояла размашистая подпись с громадной «Т» на конце и дата. Дата указывала на первый или второй день карантина, когда никто ещё не то что не умирал, но даже, кажется, не болел. Повелитель сложил лист в боковой карман пиджака и вышел из комнаты.

- А Вы знаете, - вновь заговорила дамочка, закрывая на несколько оборотов комнату Звездочёта, — в соседней квартире... - она коротко вздохнула, - ...пованивает... Там ПОКОЙНИК лежит!

Слово «покойник» она зачем-то произнесла выпучив глаза и выделив интонацией.

- А ещё, — продолжила, — у моей подружки муж умер... полторы недели как... Так и лежит, не хоронят... Вы уж скажите там кому-нибудь в мэрии, чтобы покойников хоронили.

- Некому хоронить, — сухо отозвался Повелитель. — Все боятся заразиться!

Дамочка (или старушка) с пониманием покивала.

- А уж как я боюсь, как я боюсь! - затараторила она, стараясь обогнать Повелителя, который устремился прочь из этой квартиры. — Позвольте, я Вам дверь открою, а то у нас заедает!..- И уже в спину, когда Повелитель чуть не бегом скатывался по подъездной лестнице: - Только не говорите, что это я Вам сказала! Надеюсь на Вашу порядочность!

Перед тем как открыть дверь подъезда, Повелитель натянул на себя белый медицинский респиратор и только в этот момент сообразил, что не сделал это в квартире, и что встретившая его дамочка вполне могла быть заразной. Респиратор сразу же задёргался, запульсировал на его лице наподобие искусственного сердца. Над подбородком, между двумя сменными фильтрами, то открывался, то закрывался выпускной клапан. У подъезда его ждала привычная уже охрана и немножко потёртая KIA RIA с распахнутой на тротуар задней дверью. Машину Повелителю выделила мэрия после пяти или шести написанных им собственноручно заявок с обоснованием её необходимости. После революции мэрия стремительно забюрократизировалась, и теперь даже Родригесу, то есть новому господину бургомистру, приходилось писать тонны бумаг, чтобы распорядиться хоть чем-нибудь. Там, в мэрии, царило уныние, как, возможно, бывает перед решающей кровавой битвой в уже проигранной войне.

Уже в машине, Повелитель внимательно осмотрел улицу, по которой они ехали — и первые и вторые этажи — отчего ему пришлось скрючиться на потёртом диване заднего пассажирского места. Город был пуст, но как-то не так, как он был пуст в начале карантина. Тогда напуганные новыми правилами и карабинерами жители впервые за много десятилетий не вышли в десять утра на улицы, но всё-таки продолжили свою южную шумную жизнь во дворах и разного рода помещениях - с бесконечными разговорами, распиванием вина и поеданием фруктов. Теперь город был не только пуст, но и тих, а в одном из окон того самого второго этажа, на который, скрючившись в три погибели, смотрел Повелитель, смутно виднелся за оконным стеклом большой католический крест. Это значит, в доме лежит покойник, и его некому отвезти на городское кладбище в фамильный склеп. Комната стала его склепом. «Как быстро горожане разработали эту мрачную систему знаков!» - пронеслось в голове.

На последнем совещании Родригес с мрачной обречённостью в голосе потребовал от Повелителя наладить «...хоть какую-нибудь медицину. Ведь это ты у нас профессор!», а от остальных министров - придумать хоть что-нибудь, что позволит быстро хоронить покойников.

- Мало нам вируса, мы ещё доживём до холеры! - мрачно резюмировал он.

Повелитель тогда внёс предложение издать указ и по громкой связи довести его до населения - о том, что покойников необходимо на гвозди заколачивать в заражённой комнате и до особого распоряжения не вскрывать это помещение. Родригес тогда криво улыбнулся, будто чудом выживший после поножовщины, и ничего не сказал. И вот, сегодня через развешенные почти сразу после революции по всему городу громкоговорители озвучили эту отчаянную инициативу, прервав ради этого опостылевшую уже рекламу ношения масок самоизоляции.

- Артуро! — обратился Повелитель к тому охраннику, который был постарше, и с которым у Повелителя установились почти доверительные отношения.

Повелитель указал пальцем на мутный крест в окне и продолжил:

- Артуро! Если я прикажу тебе вынести из этого дома покойника... вместе со мной, — добавил он неуверенно, — ты сделаешь это?

Артуро, который сидел на переднем пассажирском сиденье, по обыкновению засмущался и даже поёрзал в кресле.

- Если Вы прикажете? - переспросил он.

Повелитель кивнул. Было почти слышно, как в голове Артуро ворочалась одна мысль — «Насколько серьёзно господин министр предлагает это?» В конце концов, Артуро решил не рисковать:

- Наверное, нет, господин министр, — решился он на ответ и размашисто перекрестился.

- Почему? - спросил Повелитель. - А если я сам ПЕРВЫМ войду в прокажённую комнату?

- Ну... если вы сами?.. Вам придётся после этого подождать хотя бы две недели, чтобы я убедился, что Вы не умрёте! Поймите правильно, — решил оправдаться Артуро. — Я готов ввязаться в любую драку, но я должен понимать, что победа возможна! - закончил он почти с возмущением.

«Вот так они все!» - пронеслось в голове у Повелителя. «Вот так мы все!» - уточнил он свою мысль и задумался, при каких обстоятельствах он бы действительно подошёл к больному по доброй воле, и можно ли назвать волю доброй, если придётся ходить к больным за неимением других желающих. Он бы, наверное, сделал это тогда — раньше, когда у него не было ни должности, ни денег, ни будущего... Стыдно признаться, но, может быть, он потому и вспомнил о Звездочёте (о котором почти забыл в революционной горячке), чтобы самому не ходить к этим людям... Но через три секунды Повелитель уже убедил себя в том, что просто хочет помочь другу с работой. Вот только бы этот друг был жив!

К тому времени, как Повелитель вошёл в кабинет, он уже и думать забыл о том, чтобы героически рискнуть собственной шкурой. Он уселся за стол и принялся производить отчёты и служебные записки, которые совершенно не помогали никакому делу, и от которых последнее время зверел Родригес, но которые он сам же и ввёл, и без которых не желал обсуждать никакого вопроса. К четырём Повелитель устал до пота и, чтобы обтереть лоб, полез за платком в карман пиджака.

- Что это? - вырвалось у него, хотя в комнате никого не было.

Это был сильно помятый лист со стихотворением Звездочёта.

- С ума сошёл! - так же вслух обругал Звездочёта Повелитель, перечитав текст. — Дурак старый!.. «...В страхе смерти ждать...» - процитировал он и внезапно принял решение.

Ему стало легко и страшно, начала поколачивать неприятная дрожь, которая знакома всем, кто хоть раз пробовал прыгнуть с тарзанки или с парашютом. Говорят, что если делать так достаточно часто, то дрожь становится приятной, а потом и вовсе уходит, заменённая торопливым эмоциональным подъёмом, похожим на опьянение. Но Повелитель с тарзанки не прыгал, он испытал похожее только один раз за всю жизнь, когда они с Родригесом пустились в бесконечно длинный поход по бесконечно длинным коридорам и лестницам мэрии в окружении солдат навстречу бунтующей толпе. Повелитель небрежно, совсем не так, как он привык делать, став министром, накинул, не застёгивая, пиджак и устремился к Родригесу.

- Родригес! - заорал он ещё в коридоре. — Родригес! Господин бургомистр! - и в этом громогласном обращении прозвучала почти утраченная давешняя фамильярность.

Повелитель заколотил в дверь того самого зала, где они сначала готовились выйти к толпе, а затем отпраздновали чудесное спасение от этой толпы. Дверь распахнулась, и в проеме появился заспанный Родригес в белой рубашке и без пиджака.

- Святая Дева! Неужели нельзя по форме? Почему не записался через секретаря?

- Ты что, спал, что ли? - не по инструкции удивился Повелитель. - Я придумал, где сделать больницу, а главное, как доставить туда больных! - похвастался он без паузы. — Завтра же дай распоряжение по этой своей громкой связи, чтобы родственники доставили своих больных в пансионат Донни.

- Они не поверят нам, — мрачно сказал Родригес.

- Поверят! — уверенно возразил Повелитель. — Нужно пугнуть их, что иначе по домам пойдёт армия с карабинами, а ещё объяснить, что из столицы прислали лекарство от вируса.

- А его прислали? - тупо уставился на Повелителя Родригес.

- Конечно нет! Но нам же нужно организовать больницу!.. В худшем случае, они начнут умирать в одном месте, и нам легче будет организовать захоронение. Ну, ладно! - не дал возразить Повелитель. — Я сам буду в больнице... всё организовывать. Давай уже сейчас называть пансионат больницей! Я там буду... жить... в карантине. Давай попрощаемся, начальник... друг!

Они обнялись.

- Я прикажу Полковнику прислать тебе помощников из заключённых, — напоследок сказал Родригес. — Даром, что ли, мы их держим уже месяц как?

Глава 12

Этих задержанных было так много, что ещё тогда, в первые дни революции, их пришлось выгнать на площадь перед муниципалитетом, чуть ли не сразу же, как разогнали толпу. Всю ночь, пока Родригес, Повелитель и Полковник праздновали не то победу, не то спасение, перепуганные и уставшие люди сидели на брусчатке в кольце таких же перепуганных, но при этом по-злому весёлых солдат, только что получивших боевую премию Родригеса. Солдаты были в походном обмундировании и при полном вооружении - в пыльных сапогах и в обмотанных материей касках, с карабинами наперевес и дубинками над правой ягодицей. Они казались не своими родными испано-говорящими бойцами, а рядовыми чужой, кровожадной и мистически непостижимой армии, как будто Майа восстали из пирамид и оккупировали муниципальную площадь, готовясь произвести свои кровавые ритуалы.

Утром появился сержант с громадной наковальней в руке, по которой он принялся колотить кованным железнодорожным костылём. Измотанные люди, многие из которых лишь под утро еле-еле заставили себя устроиться спать прямо на неровные дорожные кирпичи, подложив под голову снятые с самих себя рубахи, пиджаки и джемперы... испуганные люди в панике вскочили на ноги и принялись безмолвно оглядываться.

- Встаём! Встаём, уроды! Кто не встал, будем подымать сапогами! - орал сержант, не переставая греметь самодельным набатом.

- Я тебя знаю! - раздалось вдруг из толпы. — Ты сын — и голос назвал имя и место рождения сержанта.

Сержант перестал орать и греметь железом. В наступившей тишине, в которой разве что ветер шумел, играя ветвями и обрывками вчерашнего мусора, сержант пронзил толпу арестантов долгим прищуренным недобрым взглядом.

- Ты ошибаешься! - возвестил он, наконец, видимо, вычислив среди стоящих кричавшего. — Я никогда там не был!..

- Боже! Он убьёт его! - тихонько ахнула Мать Своего Ребёнка по-русски в сложенные вдоль трагических складок на щеках ладони!

- Он замочит парня, - спокойно резюмировала по-немецки Девочка Из Блога, которая, словно капрал на плацу, стояла по стойке смирно рядом с Матерью.

Обеим хотелось есть. Обе были грязны, у обеих лица и кисти рук и даже плечи, словно тональным кремом, покрылись пропитанной потом пылью. Девочка при этом стала похожа на языческого идола с плотно сжатыми лишёнными улыбки бесцветными губами, а Мать напоминала пересёкшую ледяную пустыню и отвергнутую Каем Герду, с локонами, торчащими, как солома, над вывернутыми в фигуре отчаянья ключицами и с растерянными расширенными глазами.

Солдаты даванули с двух из четырёх сторон площади, и расплывшаяся по мостовой толпа вытянулась ропщущей колбасой и превратилась в эвакуационную колону. Где-то прокричали команду, и эта команда, многократно повторённая по обе стороны от колонны в цепи из солдат, сделалась судьбой и повела людей куда-то туда... далеко-далеко... за пределы города.

Вывели в прерию, в которой чьи-то умелые руки уже установили ажурный и на вид некрепкий забор из палок и колючей проволоки. А может, это был загон для скота, и солдаты просто отобрали его у пригородного фермера. С дальнего конца загона расположились пять или шесть армейских палаток-шатров, с противоположной от них стороны были выкопаны две ямы, огороженные плетёными заборами по пояс, — туалеты, а перед загоном, на вольной стороне, дымилась полевая кухня. Какие-то люди в комбинезонах колотили из досок по углам загона наблюдательные вышки, сильно похожие своей шаткостью на самодельные строительные кОзлы.

- Радуйся! Радуйся, подруга! - внезапно заулыбалась и заговорила по-английски Девочка, и и её невольная действительно подруга посмотрела в ответ без понимания.

- Я в порядке. Не надо меня утешать, — произнесла Мать слабым голосом.

- Я не о том! — терпеливо, как идиотке, объяснила Девочка: — Нас не будут расстреливать!

Арестантов запустили в загон и предоставили самим решать, как именно они там обустроятся, разве что им указали всё-таки, где мужская, а где женская территория. Женщины, которых было явное меньшинство, заняли крайнюю в ряду палатку, в которой было даже свободно, так как их, этих женщин, набралось не более тридцати человек. В остальных палатках оказалось битком мужиков. В течение двух недель после заселения, мужчины путём мелких молниеносных стычек выстроили в каждой палатке то ли военную, то ли уголовную иерархию, а женщины же принялись налаживать дружеские связи, с пространными откровениями и внимательными рассуждениями, с выводами о судьбах друг друга. Затем женскую палатку потрясла череда мелких мстительных предательств и безжалостных одиночных драк, в результате которых их общество развалилось на крохотные, в три-четыре персоны, группки, между которыми установилась странная, но устойчивая демократия, замешанная на вражде и одновременно истинно женской терпимости к обстоятельствам. Я еще расскажу про этот этап. Гораздо интереснее то, что случилось с Сержантом.

Надо сказать, Сержант действительно сперва решил было придушить мерзавца — того наглеца, который посмел узнать его перед всеми. Но, к счастью и его самого, и этого смельчака, обстановка никак не позволяла сделать это немедленно. Эти слова - «А я тебя знаю!» - это была угроза. Месть — вот что испугало сержанта, и отчего вспышкой мгновенного гнева мелькнула мысль об убийстве. Однако, как я уже сказал вам, Господь дал Сержанту время обдумать всё и не сделать то, что он спланировал в первый момент. (А в первый момент он решил вызвать наглеца на допрос, привязать к столбу и забить голыми руками). Он не то чтобы подумал, а, видимо, и всегда знал, что отомстит ему этот ставший проблемой арестант или нет - непонятно, но, если с несчастным теперь что-то случится, то рано или поздно его родственники могут решить, что виноват в этой смерти именно Сержант - и тогда уж точно - мести не миновать. Короче, сам факт возможной мести, которая, к слову, совсем не пустой звук в этих краях, сначала чуть не стоил отважному арестанту жизни, а затем эту жизнь ему подарил.

В какой-то момент Сержант решил даже просто взять и отпустить урода. Он даже выстроил некий план - как ранним утром, не позже пяти, приказывает солдату привести придурка вместе со всеми его пожитками и, едва за конвоем закрывается дверь, произносит:

- Бери манатки и вали отсюда! Чтобы к 8 утра и духа твоего не было в городе! И помни, что Сержант (тут он произносит собственное имя и место рождения) всегда готов помочь земляку!

План был, безусловно, хорош, - но никуда не годился! Во-первых, не дай Бог, об этом узнает кто-то из арестантов. И тогда что? Отпускать всех подряд? Впрочем, уж это его на самом деле не беспокоило, одна прилюдная зуботычина - и вопрос будет решён. И всё же... Тут на первый план выходило «во-вторых». Во-вторых, не дай Бог, об этом узнает Лейтенант или, упаси Господь, Полковник! Тогда, в лучшем случае, Сержанта попрут из армии, и это как раз в тот момент, когда, вроде бы, начали платить! (Сержант с нежностью провёл по карману с чистенькими хрустящими купюрами.) Но, допустим, ни Лейтенант, ни Полковник ничего не узнают, и у наглеца хватит ума не распространятся о чудесном освобождении, по крайней мере, пока он находится в этом городе. В этом случае остаётся третья — так сказать, контрольная опасность. Наглеца могли официально оформить при аресте. Несмотря на весь бардак, который пришёл вместе с революцией, в том числе, и в полицейские бумаги, - местные стражи порядка, которые и принимали арестантов, старались всех их зарегистрировать, и записали почти всех в громадные бухгалтерские книги. Истерзав себя такими мыслями и совершенно не имея к этому желания, Сержант решил поговорить с Лейтенантом. Лейтенанта он настиг в офицерской трапезной, где, сидя за одним столом с Полковником, он доедал громадный пережаренный бифштекс, в то время как полковник без энтузиазма размазывал по тарелке овсяную кашу на молоке.

- Земляк? - равнодушно переспросил Лейтенант. — Землякам нужно помогать... Завтра... после пяти вечера доставь его ко мне в расположение.

- Есть, сеньор!

Сеньор устало вытер верхнюю губу громадной белой салфеткой и, дождавшись, когда сержант покинет помещение, вопросительно посмотрел на своего патрона. Полковник всё с тем же отвращением ковырял своё месиво.

- Редкий болван, — вымолвил он, наконец. - Кто же просит у начальства в присутствии высшего руководства?

Фраза была брошена ровным тоном, в котором не было ни насмешки, ни осуждения, ни презрения. Другими словами, равнодушно, как о тягловом животном.

- Зато исполнительный, — так же равнодушно, в тон Полковнику, похвалил Сержанта Лейтенант. — И солдат держит в узде, они его пуще любой гауптвахты боятся.

- Дайте мне чистую салфетку! — приказал Полковник, и Лейтенант моментально выполнил требуемое.

Полковник, наконец, отодвинул ненавистную тарелку, вытащил из нагрудного кармана роскошную, но сильно потёртую перьевую ручку и, занеся перо над салфеткой, замер, как будто не зная, что на ней начертить.

- Надеюсь, Лейтенант, Вы понимаете, что удача сама идёт к нам в руки?

Лейтенант кивнул и выжидательно посмотрел на салфетку, на которой полковник быстро и, я бы даже сказал, нервно написал две цифры.

- Вот это цена просьб наших клиентов, а это то, что Вы должны отдать мне. И помните, что, во-первых, без меня Вы не удержитесь на службе, — Полковник неприятно улыбнулся при этих словах, — поэтому не стоит пускаться в самодеятельность... а во-вторых, только я смогу всё официально оформить. Вы меня поняли?

На лице лейтенанта изобразилось сомнение.

- Может быть, удвоить сумму? - спросил он, полностью проигнорировав угрозу и тем самым дав понять Полковнику, что принял её во внимание.

- Не стоит, — флегматично возразил полковник. — Люди должны думать, что мы благодетели, а не проклинать нас за мироедство. И вообще, если хотите прожить долгую и счастливую жизнь... как у меня... - практикуйте умеренность, — Полковник вновь придвинул к себе тарелку с измученной уже, в попытках доесть, желеобразной субстанцией. — А если хотите прожить долгую, счастливую жизнь и не питаться в зрелых летах этакой гадостью, потому что желудок испорчен на нервной почве, то просто честно несите службу. Но тогда вы будете бедны, — закончил разговор Полковник.

Однако, прошло больше недели, прежде чем Полковник что-то там оформил и стало возможно выпускать арестантов на волю за взятки. А Полковник, между тем, сначала поднял вопрос о содержании задержанных на совещании, и Родригес, будучи чиновником до мозга костей, издал распоряжение включить на эти цели отдельной строкой статью бюджета. Затем Полковник где-то в коридоре между делом сказал Родригесу, что нельзя держать людей в загоне бесконечно, и что, пожалуй, неплохо бы учредить специальный суд, и этот суд был учреждён. Судьями стали Полковник, Лейтенант и какой-то местный пройдоха, с которым полковник познакомился ещё перед революцией, как только его часть была введена в город. Наверное, не стоит и говорить, что большая доля бюджета, выделенного Родригесом, ушла на содержание этого суда. На самом деле ВЕСЬ бюджет, за исключением крохотной его части, которую Полковник просто вынужден был пустить на кормёжку для арестантов и разные бытовые надобности.

Но это всё происходило немножко за пределами мира, в который с разбега влетели наши неудачливые женщины-туристы. В этом мире и событий-то почти не происходило. День был похож на день, и даже, того хуже, день был похож на ночь. И днём, и ночью было совершенно нечем заняться, кроме как лежать на серых, набитых соломой мешках, которые все кругом называли матрасами. Мешки пахли аптечной отдушкой, шуршали так громко, что вернее будет сказать «скрипели», и кололись прямыми, как шпага, и такими же твёрдыми стеблями не известной ни Матери, ни Девочке травы. Матрасы был положены на основания двухъярусных кроватей с провисшими панцирными сетками. Подруги-иностранки и здесь решили не расставаться и делили одну кровать на двоих: Мать на первом этаже, Девочка на втором. С первого этажа сетка верхней шконки казалась не обвисшей тряпкой, а, напротив, вздувшимся животом, громадного запылённого ленивого водяного. Ромбический узор рабицы казался чешуёй, и если Девочка на втором этаже переворачивалась с бока на бок, водяной просыпался, начинал раздуваться, пытаясь вместить в себя всё больше и больше воздуха, затем вдруг замирал, как будто бы задохнувшись, и не то с кашлем, не то со скрипом засыпал вновь. Один раз в день была кормёжка, один раз в неделю в загоне ставили банную палатку, в которой мылись сначала женщины, затем мужчины.

Впрочем, время от времени эту монотонную жизнь разбавляли таки, что называется, эксцессы совершенно уголовного плана. Так, на пятый день в заключении шестеро крепких мужчин выволокли за ноги и руки из палатки седьмого и, совершенно ни от кого не прячась и ничего не боясь, избили его ногами, после чего все шестеро по очереди плюнули ему на голову и ушли обратно в палатку.

- Не хотел мыться, — объяснила Матери, которая волей-неволей начала таки понимать по-испански, одна из «сокамерниц» (А как ещё назвать женщину, запертую с Матерью и с Девочкой в тюремной палатке?). Сцена была настолько дикой, что даже не страшной, хотя определённое ощущение ужаса не отпускало Мать ни на мгновенье. Особенно поразило, что к выброшенному из палатки избитому вообще никто не подошёл, ни мужчины, ни женщины, ни сама Мать, ни Девочка. Солдаты смотрели из-за колючки с интересом и не вмешивались. Дней через пять, таких избитых набралось человек двадцать. Они так и жили под открытым небом, не пытаясь заселиться в палатки вновь. Не все оказались грязнулями, причины были самые разнообразные, но все с момента избиения становились отверженными, остальные мужчины с ними не разговаривали, старались не прикасаться и вообще как будто не замечали. И знаете? Мне больше неохота называть этих мужиков «кабальеро».

Всё это довольно странно повлияло на наших героинь. Обе начали мыться с каким-то остервенением, как будто телесная чистота могла избавить от всего этого кошмара. При этом Мать, например, полностью потеряла блаженное послебанное чувство приятности окружающим... и самой себе, которое она так любила когда-то. Взгляд её быстро сделался загнанным, улыбка окончательно исчезла с лица. Девочка же сделалась прямой, как палка, и молчаливой, как волкодав, и Мать, глядя, как держится боевая подруга, подумала как-то: «Сильная женщина!» Говорят, к тюрьме человек привыкает три года, у наших героинь не было столько времени, чтобы привыкнуть к тюрьме.

Но вдруг, по окончании первой или второй недели заключения, в среде бывших кабальеро и нынешних арестантов произошла перемена. Вновь начали громко говорить, стали слышны даже шутки. То и дело произносились такие слова, как «суд», «лейтенант», «свобода», «деньги».

- Пришло новое распоряжение! Нас будут отпускать! — говорили друг другу арестанты и на мгновение вновь превращались в прежних, не сказать, что весёлых, но говорливых кабальеро, то есть на мгновение становились похожими на людей.

Самое странное, что людей действительно начали отпускать. Установился чёткий порядок обращений. Первой инстанцией являлся Лейтенант, к которому просителей отводили группами по 5-6 человек несколько раз в день. Лейтенант определял, когда будет суд и будет ли суд вообще, затем арестантам, допущенным до суда, устраивались свидания с родственниками, и далее уже суд. Отпускали многих, и загон постепенно начал пустеть. К Лейтенанту установилась внушительная очередь, которой заведовал Сержант, и Сержант, конечно же, тоже сделал на этом маленький гешефт. Первый случай, когда очередь сдвинулась, и совершенно нерасторопный толстый светловолосый мужичок, который не сразу и чухнул, что кого-то там отпускают, и оттого опоздал, оказался вдруг первым, его побили сразу же, как он вернулся от Лейтенанта. Тогда Сержант взял двух крепких солдат и три крепкие дубины, вошёл в загон и объяснил строптивым, где здесь решают, кто будет в очереди первым, а кто последним. Это на памяти Матери был единственный случай, когда охрана вмешалась во внутреннюю жизнь заключённых.

- Меня спасёт Дорси! - то и дело говорила Матери Девочка. — Только бы он додумался заглянуть сюда!

Но Дорси не приходил. Дорси в эти дни с несколькими подельниками как раз обчистил первую брошенную квартиру. Эти бесплодные ожидания одновременно и терзали, и спасали от тюремной тоски Девочку. Тем сильнее Мать удивилась, когда Девочка вручила вдруг ей 40 песо (ровно столько требовал Сержант, чтобы поставить в очередь).

- Бери, давай... И не вздумай что-то мне говорить!.. а то врежу! Мне потом Дорси поможет... - сказала Девочка, и Мать от избытка чувств кинулась ей на шею.

- Эй, эй! Полегче! - едва увернулась Девочка. Однако было видно, что она смущена и, может быть, даже растрогана.

Мать отнесла сорок песо Сержанту, и тот через несколько дней отвёл её к Лейтенанту. А в кабинете Лейтенанта Мать пережила тягостный и совершенно сюрреалистический в своем безумии разговор. У Лейтенанта был усталый вид — даже собирание взяток может стать работой. Сначала он заглянул в тонкую картонную папку и сравнил увиденное с толстым гроссбухом, как будто кредитор, восстанавливающий в памяти сумму долга.

- Иностранка? - спросил, наконец, он, и Мать мелко закивала, думая, что именно иностранку выпустят с большей вероятностью.

Лейтенант действительно подумал было выпустить её без отката, но тут же с каким-то злом решил, что «Мало ли кто здесь кто? Почему я должен упускать свои кровные только из-за того, что она может наябедничать в посольстве?» И он с досадой принялся выговаривать Матери:

- Хорошо ли это? Нравственно ли приехать в чужую страну и тут же начать подбивать людей на бунт? Понимаете ли Вы, насколько подло и безнравственно поступили? Вам не стыдно?

- Это неправда! — возразила мать, только чтобы прервать этот поток слов.

При этом, выговаривал он по-испански, а ответила Мать по-английски.

- Извольте говорить на официальном языке! - взвизгнул Лейтенант, который, по мере того как высказывал Матери всё новые и новые обвинения, как-то в этих обвинениях увяз и действительно завёлся. К тому времени он достаточно уже измучился смесью страха, что его арестуют, и горячечного азарта, оттого что он ухватил удачу. На этом фоне появление ещё одной проблемы в виде иностранного гражданина взбесила его. Он вдруг как будто наяву представил, как эта дамочка дает интервью какому-нибудь хлыщу из Евроньюз. «Иностранцы это первые предатели» - сформулировал для себя Лейтенант и решил ни в коем случае не выпускать её.

- Ваше преступление не достойно снисхождения, — сухо резюмировал он. — Однако милостью господина Бургомистра вам дана возможность обжаловать обвинение в суде. Для этого необходимо заплатить судебный сбор в размере... - и Лейтенант назвал всё-таки необходимую сумму. — Сержант, уведите заключённую!

- Да, но откуда я возьму эту сумму?! - вскрикнула Мать, но сержант уже вытолкал её за дверь.

Вернувшись, Мать первым делом нажаловалась Девочке.

- Вот уроды! - ответила та не то со злостью, не то с восхищением. — Выйду, обязательно пропищу о них в соцсетях! А может, и хорошо, что мы отсюда не выберемся, — продолжила она без перехода. — Вон у (она назвала имя соседки по палатке) брат умер на воле.

В свободном от кроватей пространстве билась в истерике женщина, то и дело патетически вскрикивая:

- О, брат мой! Брат мой! Кто же вызволит меня теперь из плена?! О, брат мой!

Её утешали и уговаривали. Некоторые женщины принимались плакать и стенать вместе с ней, затем успокаивались и снова принимались утешать. Это был не первый случай, когда за оградой стало известно, что на воле кто-то болеет, но первый случай, когда из заболевших кто-то всё-таки умер. Зато в последующие дни умирать стали так часто, что об этом даже перестали разговаривать. Все вдруг начали бояться друг друга, а поток освобождения прекратился вовсе — людей перестали водить в суд. Упорно ходили слухи, что заболел господин Бургомистр. Время как-то незаметно разогналось так, что уже можно было бы отметить целый месяц заключения, если бы кто-то это вообще считал. Затем вдруг какая-то из женщин, возможно, та самая, которая первая потеряла брата, крикнула:

- Это они, эти чёртовы европейцы, занесли нам заразу!

И подругам пришлось спасаться бегством, присоединившись к тем бедолагам-мужчинам, которые были изгнаны из палаток ещё в первые дни. Так под открытым небом они прожили несколько суток, завернувшись в какое-то тряпьё и под аккомпанемент вымученного, разрывающего лёгкие и неимоверно действующего на нервы кашля. Ведь, какой бы южной ни была страна, если местность гористая, то и ночи будут не подарок. Спать можно было только до четырёх утра, а затем страдальцев будила страшная по своей амплитуде болезненная дрожь, от которой стучали зубы, тряслись пальцы и сводило мышцы на ногах и руках. В эти утренние часы Мать вдруг принималась молиться чуть не криком, но так, чтобы не разбудить своих мучительниц. Она произносила примерно такой текст:

- Господи всемогущий, не оставь моего ребёнка сиротой, дай мне возможность не умереть и увидеть его хотя бы ещё один раз, а лучше, позволь мне видеть его каждый день, прожить с ним все его радости и печали, и с женой его и внуками моими, помочь ему!

А всё шло к тому, что подругам суждено было в этом аду именно умереть. Однако не бывает безответной молитвы, если она прочитана с чистым сердцем.

Между тем, вокруг царила безнадёга. Местные поговаривали, что в городе уже перестали хоронить, потому что некому — все мрут. Интересно, что в самом загоне так никто и не умер, и даже те, кто болел, болели привычными легко объяснимыми болезнями. Пневмония, например, - от лежания на земле... у кого-то была гипертония... у кого-то капризничал желудок...

И вдруг в один прекрасный день в лагере появилось начальство, о котором уже и думать забыли, что оно вообще есть. Полковник и Лейтенант пожаловали в расположение, в сопровождении взвода солдат и постаревшего и побелевшего за это время Звездочёта.

Глава 13

Дома (а дом Индианки стал домом и для него) Повелитель сначала плотно поужинал, под (тоже ставшим теперь привычным) немигающим тяжёлым взглядом своей почти что супруги, и только после рассказал ей о своём решении и последнем разговоре с Родригесом. Особенно ярко, почти что со слезой, он описал, как Родригес его обнял и хлопал по спине, потому что объятия, поцелуи и прочая сентиментальная атрибутика — соль местной жизни.

- Так что, кабинетной работе конец! - закончил он с преувеличенным энтузиазмом в голосе.

- А зарплата? - спросила вдруг Индианка, и Повелитель увидел, как у неё за ушами взбухли желваки.

- Что зарплата? - опешил Повелитель.

- Зарплата какая у тебя будет?

- Я не спросил... Не подумал как-то...

- Так надо было спросить. Если тебя назначают на такую ответственную должность, ты должен был первым делом сказать, сколько это будет стоить! Ты должен был поступить, как мужчина! Где твоя ответственность? - начав с угрожающего полушёпота, закончила она практически криком.

Повелитель же не нашёлся что ответить, а вместо этого вдруг выпучил глаза, словно только что выловленная глубоководная рыба. Затем он эти глаза прикрыл и там, за веками, будто в лотке с проявителем, увидел серый лик Звездочёта. Тот был спокоен и преувеличенно неконтрастен, как бывает на старых плохо напечатанных, вернее, плохо закреплённых фотографиях, и у Повелителя в прямом смысле сжалось сердце и он ощутил тупую боль со спины под левой лопаткой. Эта боль почти сразу прошла, но Повелитель успел испугаться и, видимо от этого, принялся думать длинной телеграфной строчкой. «Это потому что, скорее всего, жизнь сухощавого старика оборвалась где-то там... неведомо где» - пронеслось в голове Повелителя.

- Не сметь! - вновь выпучил глаза Повелитель, и Индианка отшатнулась. — Не сметь на меня кричать! - И затем, снизив тон и не в силах себя остановить, продолжил: — Кругом умирают люди. В домах лежат покойники, их некому хоронить. Где-то там и Звездочёт...— комната предательски качнулась, и из глаз потекли слёзы. — Где-то там и Звездочёт... А ты! - и он, наконец, разрыдался.

Вечер прошёл в тишине. Повелитель лежал на кровати. Индианка, словно древние тени, бесшумно бродила между кухней и собственной комнаткой, в которой она любила запираться до четверти дневного времени кряду и вязать. Однако несколько часов забытья всё-таки были дарованы Повелителю под утро. Разбудил его клаксон служебного автомобиля. Повелитель распахнул окно и крикнул охраннику, что он выйдет попозже, после чего прошёл в гостиную и съел изрядно уже подостывшую кукурузную кашу с индейкой. От вчерашнего скандала не осталось и намёка, Индианка уже традиционно молчаливо разделяла с Повелителем стол, но не трапезу. Повелителю даже сделалось неуютно под её немигающим неулыбчивым взором. Он поёжился и с досадой подумал, что действительно нужно определиться с бюджетом, но прежде всё-таки следовало осмотреть будущую лечебницу.

Автомобиль терпеливо ожидал его у пустого запылённого тротуара. Молодой, имя которого Повелитель всё никак не мог выучить, — выскочил, чтобы открыть Повелителю дверь. Артуро тоже вышел из водительской дверки и дежурно откинул полу пиджака, уложив крестьянскую ладонь на рукоятку пистолета.

- Расслабься, Артуро, — улыбнулся Повелитель. — Садись, поговорим... Я сегодня никуда не поеду, не заводи машину.

Они уселись каждый на своё привычное место, и охранники с преувеличенным вниманием принялись слушать, что же скажет их босс.

- Я тебе уже говорил как-то, что может возникнуть необходимость контактировать с больными, — Повелитель сказал и выдержал паузу.

- Немножко не так, - возразил Артуро. — Вы спросили, соглашусь ли я таскать прокажённых, — уточнил он.

- Так вот, — продолжил Повелитель, — государство поручило мне создать лечебницу... А там - придётся и ходить среди больных, и носить прокажённых... - И Повелитель вновь стал держать паузу, как провинциальный актёр.

Первым прервал молчание молодой.

- Что касается меня, то я пасс, босс, — выпалил он. — Вплоть до написания рапорта!..

Артуро со злостью рассматривал рулевую панель.

- Но пока что мы не таскаем прокажённых? - спросил Артуро, и Повелитель отрицательно покрутил головой. — Так что, пока я с Вами. Думаю, я и дальше с Вами, только предупредите меня перед тем, как появятся больные, чтобы я не принёс заразу домой.

- Хорошо, — Повелитель похлопал Артуро по плечу. — Я рад, что ты так решил. Сегодня можешь быть свободным. Езжай к Родригесу, скажи, что я обследую площади больницы и что мне не нужен второй охранник... причину не объясняй. И мне нужен телефон с интернетом! Пусть, откуда хошь, сделает мне сотовую связь!

Решив таким образом все текущие вопросы и, по всей видимости, расстроив чиновничью карьеру, к которой (он это понял с абсолютной ясностью) не был пригоден вовсе, Повелитель Драконов отправился в дом Донни, но перед наглухо забаррикадированной дверью в кафе остановился и не решился врываться к Донни с новостью, что его пансионат, по сути, реквизирован. Вместо этого он отправился напрямую в пансионат и, с небольшой одышкой поднявшись по крутой и уже почти забытой лестнице, ступил на запылённый и замусоренный дворик-террасу пансионата. Под ногу ему попался шезлонг, спинка которого была проломлена. Повелитель его поднял и поставил к стене. Всё выглядело нежилым, неестественная тишина словно ватой заполнила вязкий воздух. Казалось, даже шелеста листьев не было слышно, как будто кипарисы тоже застыли, сражённые переменами, постигшими это место. Пахло пылью и почему-то затхлой водой или плесенью. В груди защемило, как бывает при посещении совсем недавно полного сил, а теперь немощного и поглупевшего родственника.

- Амиго! - крикнул Повелитель, чтобы хоть как-то разрушить хрустальную тишину, вмороженную в пространство. — Амиго, дружище! Где ты?

И он направился напрямую в полуподвал, в тот самый, где Дорси вёл свои жалостливые (или жалкие) речи. Дверь была не прикрыта, и, заглянув внутрь, Повелитель увидел совершенно выпадающую из контекста последних дней мирную и даже до слёз трогательную картину.

Я сидел на дальнем от двери конце койки, а напротив меня в изголовье на той же койке расположился Звездочёт. Между нами лежала шахматная доска, древняя, собранная из дубовых и буковых промасленных спилов. Конь как раз угрожал слону Звездочёта, и тот с досадой оглаживал тощей ладонью бороду, словно творил намаз. Затем мир закружился в глазах Повелителя, он ухватился за спинку и в следующее мгновение увидел потолок, на фоне которого то появлялась, то исчезала влажная тряпка, которой Звездочёт обтирал Повелителю виски и покрывшийся липкой испариной лоб. Затем мы с Звездочётом (Звездочёт под руки, а я за лодыжки) подняли Повелителя с пола и положили на кровать. Видно было, что он дышит как будто не полной грудью, словно её стянули плотными нейлоновыми бинтами.

Затем Повелитель закашлялся и, прокашлявшись, поймал вдруг своей рукой ладонь Звездочёта и, прижав эту руку к к груди, заговорил короткими рубленными фразами:

- Мне нужен помощник, Звездочёт. Понимаешь? Здесь будет больница. И в этой больнице нужно будет множество мелких и необходимых дел.

- Тише, тише! — как заведённый, повторял Звездочёт. — Лежи!

Тут наконец случился кризис, и Повелитель в тихой истерике расплакался, неумело размазывая слёзы по бритым щекам. Тахикардия его при этом прошла, и лицо приняло более обычный оттенок, и перестало быть белым, как больничная простыня. Он и сам подумал о себе в третьем лице, и от мысли, что он сейчас, наверное, бел, как меловое приведение, ему сделалось весело. «Как больничная простыня», - мелькнуло в его голове, и он рассмеялся. Между тем, Амиго подал стакан, в котором оказалось вино. Повелитель выпил и, коротко причесавшись, вновь превратился в почти того же профессора математики, которым он был не то несколько месяцев, не то несколько недель, а не то и несколько лет назад.

- Нам надо с тобой выпить, Звездочёт! - с чувством произнёс Повелитель. — Нам нужно с тобой обязательно сильно поговорить!

- Завтра. Сегодня ты что-то слаб, — улыбнулся Звездочёт. - Что там нужно для твоей больницы?

- Зачем нам завтра, когда они умирают сегодня? - не совсем ясно выразился Повелитель. - Мы должны выпить сегодня, потому что я не могу не выпить, только что узнав, что ты жив... А завтра мы должны уже что-то делать! Амиго, принеси нам пару бутылок, мы не будем пить сильно...

Но голос его ослабел, и речь стала совсем уж бессвязной. Он снова прилёг. Не прошло и десяти минут, как Повелитель мгновенно на полуслове уснул, как бывает после или даже во время болезни. Звездочёт укрыл его одеялом и приказал мне искать себе другое место для ночлега. Я ушёл, а Звездочёт уселся на стул и, достав из кармана пиджака крохотную, но толстую тетрадь (или большую записную книжку), страницы которой были разлинованы в ученическую клеточку, принялся что-то увлечённо в этой книжице читать. Конечно же, там были стихи. Затем с неба, словно хищная птица, упала ночь, и Звездочёт, не в силах более напрягать глаза, раскатисто зевнул и тоже ушёл куда-то на верхние этажи, где, не раздеваясь, рухнул на первую попавшуюся койку в первом попавшемся номере.

А в большом доме с цветами, в комнате Повелителя Драконов, не находила себе места Индианка. Ночь спустилась на город, а её любимого не было. Несмотря на то, что после революции случилось послабление в полицейском режиме (отчасти потому, что и без карабинеров людей на улице не было), ночью всё-таки действовал комендантский час. Промучившись не то ужасом, не то ревностью всю ночь, часов в пять (если не в четыре), едва только рассвело и карабинеры покинули перекрёстки, она одела самое лучшее своё платье и, насколько позволяли ей возраст и комплекция, ринулась по обезлюдевшим улицам в сторону муниципалитета, шарахаясь от случайных теней и боязливо отмаливаясь на окна, помеченные крестами. Прямая дорога показалась ей слишком пугающей, и Индианка свернула влево, чтобы пробираться не по центральной улице, а параллельными ей проулками, и в одном из проулков прямо перед её лицом внезапно распахнулась обитая жестью дверь какого-то чёрного хода и из неё, пыхтя и отдуваясь, появилось два бандитского вида кабальеро в мятых белоснежных шляпах и под наблюдением здоровенного негра, который показался Индианке странно знакомым, вытащили старинный и, по-видимому, дорогой комод. У негра же в руках были две связанные в узлы скатерти, забитые блестящими, скорее всего серебряными, тарелками и чайниками. Негр внимательно с удивлением посмотрел на Индианку, затем выпустил из рук тюки и с ужасным акцентом громким шёпотом сообщил:

- Крикнешь — умрёшь!

После чего подобрал с тротуара небольшой угловатый камень и двинулся к Индианке. Та стояла не шевелясь и не пытаясь ни крикнуть, ни отбиться, пока Дорси (а это был он) не подошёл вплотную и коротким боксёрским ударом отправил Индианку в нокаут.

Утром Повелитель Драконов несколько минут не мог сообразить, где находится, а, может быть, и не сообразил бы, если бы как раз в эти минуты в комнату не спустился Звездочёт. Он проводил Повелителя в номер с душем, где тот умылся, после чего я приготовил им завтрак (довольно бедный, потому что продуктов почти не было), и друзья долго, потому что неторопливо, как сытые доберманы, поглощали этот завтрак, наслаждаясь не столько едой, сколько разговором.

- Донни? - переспросил Звездочёт. — Донни сидит в своей норе и не высовывается. Даже не знаю, что бы он делал, если бы я не привозил ему продукты.

- Как он выглядит? Странно как-то представлять нашего Донни не за стойкой.

- Не знаю, как выглядит. По понедельникам я оставляю пакет на тротуаре, стучу в дверь и ухожу. Пока я не отойду метров на пятьдесят, дверь не открывается. Но перед тем мы переговариваемся через дверь, я ему сообщаю всякие новости.

- А деньги? Ведь всё это стоит денег, тем более сейчас.

- Да, всё подорожало, — согласился Звездочёт. — Он мне сунул приличную сумму, перед тем, как запереться, но, боюсь, её всё же не хватит до конца карантина, — Звездочёт неожиданно весело улыбнулся. — Придётся Донни вылезти на свет божий, если не хочет помереть от элементарного голода. У тебя-то как дела? Слышал, стал большим начальником!

- Что-то болеть стал, — пожаловался Повелитель. — По-моему, это началось со дня революции. Появилась, понимаешь, одышка, голова кружится, иногда болит спина под плечом, а вчера вообще грохнулся в обморок. Я теперь заведую больницей, между прочим, — непоследовательно закончил он.

Звездочёт удивлённо вскинул тощую бороду.

- У нас что, появилась больница?

- Появилась... прямо здесь...

И Повелитель Драконов медленно, с расстановкой, рассказал о том задании, которое не то он дал сам себе, не то получил от Родригеса.

- Ты будешь у меня заведовать хозяйством. Сегодня я тебя представлю Родригесу, а завтра с Полковником поедешь в зону выбирать себе санитаров...

- А лечить-то кто будет? - ошалело поинтересовался Звездочёт. — Врача-то где брать?

- Врача потом выпишем, а пока я... Главное, чтобы мне интернет сделали...

Они неторопливо, как в старые времена, спустились по лестнице и подошли к ресторану Донни.

- Постучать? - спросил Повелитель.

- Звездочёт утвердительно тряхнул бородой, и Повелитель несколько раз врезал тыльной частью кулака (у нас это называется «тумак») по деревянному наглухо привинченному старинным кованным костылём ставню. В ответ не отозвалось ни шороха.

- Зря он так трусит, — подвёл итог Звездочёт.

Но Донни не трусил. Он в это время сидел у постели только что переставшей дышать жены. И хотя теперь ему вроде бы и нечего стало бояться, но он был настолько опустошён, что ему и в голову не пришло покинуть эту комнату скорби хотя бы на минуту, тем более, чтобы пустить внутрь совершенно чужих сейчас людей.

Глава 14

- А Дорси?! Дорси-то где?! Где этот чёрный мерзавец? - крикнула Девочка Из Блога.

Все закрутили головами и закряхтели, с трудом меняя позы после длительного сидения. Некоторые встали со стульев и медленно, как будто вместо суставов у них выросли забитые ржавой грязью шаровые подшипники, принялись потягиваться и разминаться. Дорси не было. Вместо него на стуле сидел полный мужчина в годах, седой, с каким-то восковым лицом и неподвижными глазами.

- Где Дорси?! - еще раз крикнула Девочка, и тогда я вышел из тени и громко, может быть даже торжественно, сказал:

- Побойся Бога! Мы же этого Дорси придумали!

Боги! Боги! Она меня увидела! Её лицо исказила гримаса, и я едва сдержался, чтобы не закричать и не заулюлюкать от восторга. Сработало! Не то что бы это впервые, но уж, по крайней мере, на этот раз сработало. Теперь, главное, чтобы они не запаниковали, чтобы не избавились от меня и не прервали свою историю. В прошлый раз... Прошлый раз это было во Владикавказе, и там мы сочиняли с изящным, как театральная вешалка, молодым редактором в пиджаке и с пробором, оказавшимся бывшим доктором, который бесперерывно курил папиросы в компании совершенно сумасшедшей поэтессы (по крайней мере, она думала, что поэтесса). Когда они увидели меня наконец, поэтесса перепугалась до судорог и потери связной речи, а доктор всё списал на морфий, с зависимостью от которого боролся последний год, и принципиально перестал меня замечать, решив, что только таким образом сохранит рассудок.

Интересно было наблюдать, как изменились мои спасители. Повелитель Драконов лишился пиджака, у него появилось пузико и немного распухли щёчки, лицо заросло чёрной щетиной, а волосы, некогда коротко подстриженные и аккуратно зачёсанные на левую сторону, отросли почти до плеч. Теперь он заложил за оба уха по чёрной лоснящейся пряди, взгляд стал решительнее, чем в начале этой истории и... печальнее, что ли. Девочка исхудала, и её татуировка как будто выцвела и стала неровной. Зато мышцы — сделались... нет, не больше, но рельефнее, как будто их нарисовали поверх пергаментной исчерченной кожи. Мать Своего Ребёнка исхудала так же, но при этом выглядела не угрожающе, наподобие Девочки, а, напротив, жалко, в волосах её появилась седина, а взгляд окончательно потух, в то время как поначалу он то и дело загорался лихорадочным блеском (всякий раз, когда она говорила что-то). Лишь Звездочёт, казалось, не изменился совсем, но он и в истории - в этой почти настоящей страшной сказке, тоже не изменил самому себе. Всё осталось при нём - и кофта, и борода, и синяя тетрадь со стихами.

Мать что-то скулила про своего ребёнка, Девочка сделала передо мной стойку, словно кошка перед гремучей змеёй, чуть согнув ноги в коленях и раздвинув голые локти так, что футболка сделалась широкой, будто морской парус, сквозь который двумя наконечниками проступали две миниатюрные острые груди. Повелитель наблюдал за всем, словно бабушка с предподъездной скамейки за ссорой соседей, с прищуром и бездеятельно. В воздухе повисло недоброе электричество, но именно в тот момент, когда все мы должны были взорваться, наконец, не выдержав возникшего между нами напряжения (Это как коллапсирующая звезда вновь загорается термоядерным огнём, не выдержав оказанного на саму себя давления), Звездочёт, который, казалось, и вовсе не понял, что всё теперь изменилось, хотя всё-таки обратил внимание на внешние преображения своих друзей, заговорил.

- Что это ты так зарос? — поинтересовался он у Повелителя, словно сидели они не в подвале, до потолка, будто тротилом, наполненном человеческими страхами, а на лавочке возле городского супермаркета или осеннего сквера.

- Нет ни одного парикмахера, — (Повелитель употребил слово «цирюльник»). - Не представляю, где стрижётся Родригес...

После этих слов повисла ещё более гнетущая тишина.

- Мы придумали Родригеса, — тихо и как-то равнодушно возразила Мать Своего Ребёнка.

- Не совсем так, — подал голос я. — С тем же успехом Родригес придумал нас, — мне было весело наблюдать замешательство на их лицах.

- А кто это вообще такой? - спросила, наконец, Девочка. — Ты кто такой?! - посмотрела она прямо в мои древние карие глаза.

- Я здесь живу, женщина. Я суть и смысл этих стен.

Эту фразу я приготовил загодя. Мне казалась, что это будет весомо и загадочно, но получилось претенциозно и глупо.

- Говно вопрос... - со странным выражением отреагировала Девочка и вдруг с размаха зарядила мне пощёчину.

Мать Завизжала, Звездочёт, сам не понимая зачем, вскочил с места, а у Повелителя Драконов лицо приняло озабоченное выражение. Я же почувствовал не по-женски резкий, похожий на хлопок гремучей смеси, удар и, схватившись за ставшую как будто чужой скулу, в мгновение ока развоплотился.

- Ну вот! - удовлетворённо подвела итог Девочка. — Одной мразью стало меньше!

После этого она повернулась к лежащему в кресле неподвижному, будто бы восковому, Донни и принялась так же резко, с оттяжкой и с необъяснимой улыбкой на лице, хлестать его по бритой, шершавой, жёсткой, пластмассовой щеке.

- Разлёгся! (бац!) Здесь! (бац!) На месте! (бац!) Моего любимого! (бац!) Дорси! (бац!)

На пятом или шестом ударе в щеке Донни появилась трещина (бац!), словно в разрушенной штукатурке (бац!) или в резонаторе старой гитары (бац!), от этой трещины чёрными молниями (бац!) пошли другие, и вдруг (бац!) старый ресторатор превратился в сухой и колючий цветной песок, который опустился на землю, словно плащ исчезнувшего по волшебству фокусника, и так же, как его хозяин, исчез.

Боги! Боги! Зачем эта женщина со своей любовью? Зачем она разрушила волшебство, такое редкое и такое желанное. Неужели мне придётся и дальше жить в этих стенах, дышать этой пылью и наполнять смыслом эти книги?.. О Боги! Боги!.. Неужели вам не жалко меня?

- Чёрт те что, — проворчал в бороду Звездочёт.

Повелитель вздрогнул и посмотрел на каждого из нас внимательным, тронутым безумием взглядом, Девочка в изнеможении опустилась в кресло, где только что, будто надгробие самого себя, лежал Донни, а до этого восседал и слушал поклёп на самого себя серый от обиды Дорси. А Мать, замершая, будто зачарованная, на всё время великой битвы Девочки с привидениями, очнулась и с воем, сначала медленно, а затем бегом, кинулась прочь из подвала через сводчатую обитую железом дверь.

Глава 15

Захлопнув дверь, Мать Своего Ребёнка с разбегу рухнула на стоявшую у самого выхода панцирную кровать и, зарывшись головой в уже не очень свежую подушку, продолжила выть от обиды на всех и на всё. К спинке кровати была кое-как примотана скотчем картонка, на которой в две строчки красовалась надпись «Место дежурной медсестры! НЕ ЗАНИМАТЬ!!!» Далее в комнате было небольшое - около двух метров - пустое пространство, после которого кровати выстроились, как австрийские гренадёры - ровными плотными рядами. На кроватях - где лежали, а где беспокойно ворочались, люди. В этой зале, которую спешно переоборудовали в палату из бывшей кухни, лежали кабальеро (или бывшие кабальеро, короче - мужчины), которых было абсолютное большинство. Те женщины, которые всё-таки изредка попадались среди заболевших, размещались в соседнем помещении - бывшем фойе пансионата. Нескольких кабальеро пришлось спеленать полотенцем, и один из них вот уже полчаса мучительно и громко со стонами и хриплыми вздохами пытался сглотнуть слюну. В нос била затхлая вонь - смесь казарменных запахов, среди которых преобладали ароматы пота и испражнений. В палате стоял полумрак, окна были завешены плотной пыльной тканью, прибитой дюймовыми гвоздями к старым, некогда интересным, а теперь затёртым деревянным рамам. Это была вынужденная мера - больные при свете дня сходили с ума особенно сильно. По той же причине проветривали мало. Вернее, днём проветривали мало, а ночью как-то не было сил. Сейчас же, в присутствии плачущей Матери, даже те больные, которые казались спокойными - тоже начали беспокоиться - какой-то то ли вой, то ли гул, а может быть, громкий шорох, как океанская волна разлился по палате. Мать, сжав зубы, прекратила свои стенания и, стараясь отрешиться от ужаса происходящего вокруг, решила заснуть. «Интересно, разрешит ли Повелитель отправить весточку моему ребёнку?» - в очередной раз с безнадёжной надеждой (если можно так сказать) подумала она.

Дело в том, что Мать и Девочку, хотя и выпустили из лагеря после большого скандала и, я бы даже сказал, ультиматума, который Повелитель Драконов по просьбе (я бы сказал - мольбе) Звездочёта предъявил Родригесу, но не оправдали. Они были всё ещё осуждены, паспорт им не выдали, и Повелителю было строго- настрого запрещено снабжать этих женщин связью. Только с этим условием женщин выпустили из-за колючей проволоки, а Повелителю Драконов установили интернет... - проводной (Матерь Божия!) и порезанный со стороны провайдера прокси-фильтрами совершенно варварским и безумным образом. Кроме того, карабинеры, которые круглосуточно дежурили в клинике и на первом, и на втором этаже, знали и Мать, и Девочку в лицо и ни под каким видом не выпускали их из здания. Звездочёт в какие-то моменты темнел лицом и, спрятавшись (а лучше сказать, запершись), чтобы никто не услышал, говорил с бессильной угрозой, что «когда всё кончится, он этого не забудет»... Естественно, они жили теперь как муж и жена, заняв для этого самую верхнюю, с выходом на террасу, комнату. Мать не видела, но она знала наверняка, Звездочёт в этот момент сидит в кабинете Повелителя Драконов. «Что-то они там решают», - подумала она без надежды и, кажется, даже без интереса, после чего, наконец, уснула.

Друзья сидели уже более двух часов и писали бесконечный в своём однообразии список, который с первого дня существования больницы (хотя и существовала она не более недели) всё писался и переписывался, обновлялся и начинал писаться заново. Там были и бинты, и мыло, и туалетная бумага...

- Полотенца нужно в первую очередь... и прачечную... - продолжил Звездочёт.

- Может, уж сразу смирительные рубашки? - возразил Повелитель. - Сколько можно их полотенцами вязать?

- Откуда Родригес возьмёт рубашки? Пусть пришлёт хотя бы полотенца... длинные.

Повелитель аккуратно вывел в конце списка «полотенца», а в скобках добавил «смирительные рубашки» и поставил три восклицательных знака.

- Удивительный всё-таки вирус, - вздохнул Повелитель. - И интернета нет.., - пожаловался он. - Это ещё только несколько дней больница работает, а уже нет ни коек, ни работников... Кстати, что у нас по работникам?

- По работникам? - Звездочёт раскрыл теперь уже свою тетрадь, которая на первую половину была заполнена стихами, а на вторую всякого рода записками.

- Нужно, - продолжил он дикторским тоном, - не менее пяти санитаров, и то они у нас будут работать без выходных. Санитары нужны поздоровее, чтобы буйных вязать... Уборщицы... не менее троих, желательно нестарые тётки.., - он всё читал и читал список, что-то всё время пояснял, и Повелитель кивал ему, совершенно при этом не слушая. «Матерь Божья!» - думал Повелитель: «Где взять всё это? Где я возьму каких-то там санитаров, если люди боятся хоронить собственных родственников?»

- … и ещё нам нужна похоронная бригада, - закончил Звездочёт. - Не менее четырёх здоровых и, желательно, пьющих мужиков.

На этой фразе Звездочёт захлопнул тетрадь и вскинул голову, отчего борода его вытянулась параллельно полу, а глаза весело сверкнули. На мгновение он превратился в себя прежнего - беззаботного и незаменимого распорядителя в хозяйстве Донни. Но у Донни всё было отлажено, всё было понятно, и он не выматывался настолько. У Повелителя ничего не было понятно, и усталость, вернее нервное истощение, а ещё точнее, безнадёжная ярость - оставила на нём отпечаток, какой смерть иногда оставляет на ещё живом, но уже безнадёжно больном человеке.

- Пьющих-то зачем? - вяло удивился Повелитель.

- А ты запах чуял? - парировал Звездочёт. - С бригадой, кстати, это срочно. Если не найдём, нам с тобой придётся самим трупы закапывать.

- Пусть родственники забирают.

- Родственники? Что же они до сих пор не забрали? Уже два дня там лежат...

- Хорошо, я поговорю с Родригесом... Может, ещё пришлёт заключённых...

Повелитель встал и подошёл к глухой стене, у которой на узеньком столике по-сиротски притулился компьютер и два громадных белых, родом из прошлого века, проводных телефона без набора. Он поморщился, видимо, вспоминая, какой именно нужен, затем как-то виновато сказал в пространство, что «надо бы подписать» и поднял правую трубку. Трубка отозвалась в ухо убийственной тишиной.

- Видимо, я ему надоел, - с раздражением резюмировал Повелитель.

В тот же момент, словно винтажный будильник, затрезвонил второй - левый телефон. Повелитель вздрогнул и вновь взял трубку.

- Да!.. Что значит должен?.. Сыпь?!.. Я не земский врач вообще-то, везите их сюда сами... Потому что у меня здесь чёрт-те что происходит!.. Что значит бунтуют? Полковник!.. Полковник!.. Вас собственные солдаты не слушают, а Вы мне... Полковник!.. Полковник!.. У меня своих зомби полное отделение!.. Да помолчите Вы! Мне Родригес под страхом, кстати, вашего же концлагеря запретил ехать куда-то без его разрешения. Позвонит?.. Не знаю, я ему дозвониться не могу... Доброго вечера.

Звездочёт слушал всё это со странным выражением, которое точнее всего можно было бы назвать брезгливой усталостью.

- А ведь совсем недавно он стеснялся запретить похороны, а теперь, вишь, нужно спрашивать разрешение на прогулку, - с грустью прокомментировал он услышанное. - А почему про жену не спросил? - вспомнил вдруг Звездочёт.

- Что толку спрашивать? Вчера, вон, спрашивал... Если бы нашёл, наверное бы сказал...

Вопрос произвёл на Повелителя неприятное впечатление. Бормоча что-то насчёт того, что «нет смысла», он ни разу не поднял глаза на Звездочёта, и Звездочёт заподозрил, что что-то нехорошее ответили Повелителю..., что-то неправильное. На самом деле Родригес не пустил Повелителя в кабинет, - «Потому что карантин, а ты из больницы!» Собственно, на следующий день в больнице и появились два телефона, и усилили охрану.

- У тебя как, нет симптомов? - спросил вдруг Повелитель.

Звездочёт суеверно перекрестился.

- У меня тоже нет, - сам себе ответил Повелитель. - Странно, между прочим... Беги, давай! - окончил он непоследовательным распоряжением.

И Звездочёт побежал. То есть спустился мимо большой палаты - бывшей полуцокольной кухни - на первый этаж и, не удержавшись, вытащил из кармана несвежую самошитую марлевую маску, одел её, туго завязав для этого тесёмки на затылке, и заглянул внутрь. Его не то жена, не то любовница спала на дежурной кровати с тревожной гримасой, насколько это можно было понять под обязательной теперь маской. Мать спала в одежде, лишь до пояса укрывшись той же самой тканью, которой были завешаны окна. Из полумрака палаты кто-то тихо то ли кричал, то ли стонал, то и дело прерывая свои стенания коротким обезличенным ругательством «уроды!». В нос ударил запах, который после хорошо проветренного кабинета Повелителя показался особенно отвратительным. «Надо всё-таки придумать какую-нибудь вентиляцию» - пронеслось в голове Звездочёта и, уходя, он решил не закрывать дверь наружу. Но сквозь эту проклятую дверь вместе со свежим воздухом просочился и уличный свет, и больные, которые по неизвестной причине этот свет не выносили, принялись ворочаться и просыпаться, то есть уже не из одного, а из нескольких углов раздавались стоны и ругательства. Мать моментально села на кровати и посмотрела на Звездочёта широко раскрытыми глазами.

- Закрой дверь, - коротко обронила она. - Чего это ты?

- Хотел проветрить, - так же коротко оправдался Звездочёт. - Давай я Девочку Из Блога позову, - предложил он. - Что-то ты совсем сегодня...

Мать отрицательно замотала головой. Девочка, конечно же, уставала не меньше, а делала, по чести говоря, больше. Её немецкая пунктуальность, которой так не хватало не только Матери, но и вообще всему местному персоналу, включая главного начальника - Повелителя - и даже, отчасти, Звездочёта, творила чудеса. И ещё изобретательность...

- Не надо. Пусть выспится, - возразила Мать и тут же с непонятной тревогой спросила:

- А ты куда вообще?

Звездочёт как-то путано объяснил, что по делам, тут же спросил, как Мать себя чувствует и дежурно потребовал, чтобы она почаще мерила температуру. Когда он совсем было собрался дальше, Мать схватила вдруг его за руку и громким шёпотом стала рассказывать ему какой-то сон.

- Ты понимаешь? Мы там все сидели в подвале, а посередине лежал мёртвый Донни... И я побежала! Побежала к своему ребёнку!..

Мать второй раз за последний час расплакалась, и Звездочёт, вместо того чтобы уйти, принялся её утешать, и в то же время, вместо того чтобы остаться, побежал-таки по своим делам, так и не успокоив супругу и бросив на прощание «Ну ладно тебе. Ладно... Ты же знаешь, что я не могу тут долго...»

С этими словами Звездочёт выскочил за дверь, оставив за спиной совсем уже разбушевавшихся к этой минуте больных. Мать же, коротко утерев слёзы, пошла проведывать подопечных, предварительно одев свитер и рукавицы. Это Девочка придумала, что к больным нужно одевать свитер с длинным рукавом и поварские варежки-ухватки. Теперь, если больной пытался укусить, у него не получалось сделать это до крови. Работать в таких ухватках было совершенно невозможно, так что мать их использовала только в некоторых случаях, когда пациент совершенно уже терял контроль над собой.

По лестнице в город Звездочёт спустился уже в сопровождении своих соглядатаев, своих персональных сексотов, которых, в лице Полковника, назначило ему правительство, и без которых теперь он и шага ступить не мог. Интересно, что когда привозили больных, сексоты куда-то пропадали с террасы, на которой дежурили, видимо, круглосуточно. Они были одеты в смокинги, будто киношные джеймсы бонды, были приставлены к каждому из немногочисленных работников больницы, и их на самом деле было больше, чем персонала. Кроме того, они совершенно не помогали. Это было унизительно - разгружать старенький пикап Звездочёта, который практически перешёл в собственность лечебницы, и таскать все эти коробки и свёртки, под их равнодушными взорами. Почему-то Звездочёт с Повелителем ни разу не обсудили это несоответствие - нехватки рабочих рук и избыток бездельных шпионов. «Смирились», - подумал Звездочёт. А впрочем, им было не до того. Не так чтобы часто, но всё-таки целыми днями им привозили, как их назвал Повелитель, зомби. Людей, чаще всего в сознании, но жутко напуганных и жутко страдающих от пересохшей гортани и болей в скрученных конечностях, а самое главное, боящихся света и шума и быстро сходящих с ума. Хорошо, что буйная фаза, в которой больные, бывало, кидались на людей и даже кусались, заканчивалась всё-таки раньше, чем наступало полное безумие... В этом состоянии приготовленного к погребению овоща они тихо и быстро умирали, сражённые параличом. И их надо было хоронить... уже пятерых.

- Я вам предсказываю, господа! - неожиданно обратился к своим соглядатаям Звездочёт, и те от неожиданности оторопели, потому что до этого момента тот их попросту игнорировал. - В скором времени вам придётся хоронить много народу... Всех, кого сейчас привозят в больницу!

И, оставив их в недоумении караулить входную дверь, прошмыгнул внутрь особняка Индианки - нынешний дом Повелителя, в котором тот выделил комнату для Звездочёта. Это было единственное место не из списка, утверждённого Родригесом и Полковником, куда Звездочёту и Повелителю разрешалось ходить. «Наверное, оно было в другом списке», - подумал Звездочёт с раздражением. Впрочем, настроение у него повысилось, что значит сказать гадость этакой сволочи! Красота!

- Красота! - непонятно кому проговорил Звездочёт и, не снимая ни штанов, ни рубашки, и вообще, кажется, не собираясь готовиться ко сну, прошёл сквозь всё здание и выбрался через небольшую форточку в глухой торцовой стене на перпендикулярный основной улице переулок. Он посмотрел на заводные старомодные наручные часы, и его гибкая фигура сделалась вдруг хищной.

- Не более двадцати минут... - пробурчал он под нос и быстро бесшумно побежал вглубь дворов старого города прочь от опостылевших до икоты шпионов под монотонные предостережения из развешанных на всех углах мегафонов: «Граждане!.. Болезнь!..»

* * *

Не знаю, как вы, а я с восхищением смотрю на старого ловеласа. В его-то годах сохранить такую гибкость, такую силу и не утратить ни злости, ни сексуальности!..

Конечно же, глава на этом закончена, потому что нельзя больше ничего добавить об этом обезлюдевшем городе, об уставших и перепуганных людях, о туристах, которые стали рабами, и о беззаботных кабальеро, которые тоже стали рабами, но только другого рода. Всё закончилось, как будто история (великая история человеческих жизней, а не мой маленький рассказ) на этом месте тоже прекратилась, остановила свой бег. Но это, как великий штиль перед большой бурей - ветра нет, воздух вязкий, облака замерли нарисованными картонными лохмотьями в матово-стеклянном пространстве, и вдруг - ветерок... Так же и сейчас. Всё закончилось, ничто не может больше развиться, продолжиться, изменить расстановку сил. Даже подвиг целителя (пусть даже среди героев нет ни одного врача), даже этот святой душевный жест изгажен полицейской наглой гримасой и повсеместным людским унынием. И это несущееся над городом голосовое заклинание из репродукторов - «Не выходить! Не собираться! Болезнь не побеждена!..»

Вдруг из кафе выходит Донни. Его лицо спокойно, движения неторопливы, он совершенно точно знает, что делает. Он обходит ресторан кругом и ныряет в широкую калитку, за которой сложены всякие садовые приспособления. Момент - он выкатывает на улицу тележку и, установив её перед главным входом, скрывается внутри. Какое-то время его нет, затем он появляется с трупом жены на руках. Видно, что ему тяжело - он громко дышит и на лбу его вздулась вена. Он укладывает труп в тележку и вновь скрывается в кафетерии, затем выносит оттуда красивую (самую красивую) застольную скатерть и складывает её в ногах трупа. Окончив погрузку, он берёт тележку за две оглобли и молча, то есть буквально не проронив ни единого слова, только пыхтя и отдуваясь, катит её, конечно же, к кладбищу, где, завернув супругу в красивую скатерть, помещает её, как товар на полку, на гранитную плиту семейного склепа рядом с гробом бывшего своего работника Хосе. После этого он долго заправляет и одёргивает ткань, стараясь задрапировать труп супруги как можно красивее, несколько минут бесслёзно смотрит на получившееся и, ухватив теперь уже лёгкую тележку, катит её обратно в город.

- Люди! - кричит Донни, едва оказавшись на главной улице, - Люди! Выносите своих покойников! Люди! Я буду их хоронить!

Глава 16

- Зомби почти закончились, - сказал Повелитель Драконов и посмотрел Родригесу в ставшее последнее время одутловатым, чужим и равнодушным, лицо.

Родригес сидел во дворе муниципалитета, почти что в том же месте, где когда-то была его ниша-кабинет, но только не у стены, а прямо в центре огороженного забором двора за длинным, как на грузинской свадьбе, столом. Стол нужен был «для карантина», чтобы не дышать с Повелителем одним воздухом. Кроме того, Повелителю предписывалось не снимать маску и ни в коем случае не пытаться подходить к начальнику или хоть к кому-нибудь из служащих муниципалитета. «Интересно, изолируют ли того несчастного, который открыл мне ворота?» - лениво подумалось Повелителю. Он подумал так и тут же вспомнил этого перепуганного карабинера, которому не посчастливилось оказаться на воротах именно сегодня. Повелителю вообще стало казаться, что никаких совещаний больше не проводится - одни доклады и отчёты. Вот и Повелитель Драконов сейчас докладывал и отчитывался. И как бывает почти всегда, когда человек из гущи событий, образно говоря, пехотный генерал, отчитывается перед штабным маршалом, он делал это с трудно переносимым и, видимо, заметным раздражением.

- Зомби, практически, закончились, - вновь повторил Повелитель. - Теперь следующая стадия эпидемии...

- А какая была предыдущая? - перебил Родригес и надменно, то есть без выражения, а вернее, в упор развернул к Повелителю непривычно плоское, будто бы опухшее лицо.

«Пьёт он, что ли?» - с ещё большим раздражением подумал вдруг Повелитель. - «Я же ему объяснял!»

- Предыдущая, была стадия «зомби», - терпеливо повторил Повелитель. - Сейчас у нас в больнице только два зомби. Зато теперь у нас, я бы сказал, стадия «тифа».

- Тифа? - переспросил Родригес. - Мы же договорились с Вами, что это не тиф, а следующая стадия эпидемии. Вы, кстати, почему без маски?

- Потому что я в ней говорить не могу, - медленно произнёс Повелитель, чувствуя, что заводится. - И вообще!.. Не знаю, что там было на первой стадии, но уж про тиф я хотя бы слышал... раньше, когда был интернет. Нужно бороться с вошью прежде всего. Прежде всего в этой вашей зоне! Полковник, я думаю, со мной согласен!

- При чём тут Полковник?! И как Вы со мной разговариваете?!

- Родригес! - взмолился Повелитель.

- Не сметь! - взвизгнул Родригес. - Называйте меня по должности, как положено ответственному работнику! Называйте меня бургомистром! А Вы, кажется, всё ещё министр?

- Министр образования и медицины, - потерянно согласился Повелитель.

- Какая, кстати, у вас смертность в больнице? - вкрадчиво поинтересовался Родригес (или уж называть его бургомистром?).

- Сейчас умирает каждый десятый, среди зомби не выжил ни один.

- Если это не следующая стадия эпидемии, а какой-то «тиф», - значит, Вы, - Родригес сделал звенящую паузу, - персонально Вы! - не справились с эпидемией! Находясь на переднем рубеже! Боевых действий против БОЛЕЗНИ! Допустили стопроцентную смертность! В разгар революции! Имейте в виду, Полковник ещё не ликвидировал зону, и там найдётся место в том числе и вредителям!

Повелитель Драконов почувствовал себя без вины наказанным ребёнком. Удивительно было то, что оплывшее лицо Родригеса так и не сменило выражения. На нём не было видно ни праведного гнева, ни сурового осуждения.

- Благодарю Вас, господин бургомистр, - сказал Повелитель. - Разрешите удалиться.

Родригес важно кивнул, и Повелитель поднялся. Он уже успел устать и от надутого, словно поевшего дрожжей, Родригеса, и от ставшего почти другом, ждущего его за воротами муниципалитета, штатного шпиона Артуро, и от вечного бредового громкоговорителя на улицах, и от... от всего, короче. Тот же карабинер выпустил Повелителя за ворота и сразу же засобирался в карантин, который про себя назвал отпуском. «Так я и знал», - подумал Повелитель. Артуро отвёз его к ресторану Донни и, подежурив для вида десять минут на веранде, отправился спать вглубь подсобного помещения. Он действительно с некоторых пор чувствовал себя в этой компании не соглядатаем, а... троюродным племянником, что ли.

Компания собралась чуть не в том же составе, как до эпидемии. Только теперь у стойки хлопотал Звездочёт, а Повелитель больше не имел вид беззаботного интеллектуала, обо всём говорящего исключительно за бокалом вина и с ироничным прищуром. Вино, между тем, в ресторане почти закончилось. Пили все, но пили буквально по треть стакана на день. Более всего изменился Донни. Его франтоватые брюки с безукоризненно отглаженными стрелками (за стрелками когда-то следила жена Донни) вспучились на коленях и были покрыты коркой ссохшейся земли. Рубашка порыжела со всех сторон, и на спине после обильного потения остались следы от растворённой в этом поту пыли. Это как бывает на плохо вымытом полу... Рукава закатаны до локтей, и на ладонях мозоли. Донни сидел дальше всех от стойки и больше всего был похож на старого изработанного садовника, который, ленясь, всё ещё изредка обрабатывает сад, но всё ещё делает это хорошо. Звездочёт, едва они появились, выставил на стойку перед Повелителем и Артуро две стопки напитка, которые налил загодя, когда ещё бутылка была заметно полной, чтобы не обидеть никого из товарищей.

- Как твои работники? - спросил Повелитель, и Донни лениво зевнул и мирно, по-деревенски обстоятельно, стал рассказывать.

- Ребята спят, пока сиеста... Днём, сам знаешь, особо не покопаешь. Вчера вывезли трупы из квартала (он назвал несколько улиц), так что осталось около трети города. - Донни раскинул руки, потянулся, как-то заохал, закудахтал, зевнул и закончил: - Никогда бы не подумал, что на старости лет буду по ночам копать могилы!

- Это ничего, - неопределённо заметил Повелитель Драконов.

- Это в память о супруге, - так же неопределённо согласился Донни. - Всю жизнь она заботилась обо мне, так что я немного позабочусь о всех остальных.

Он вдруг всплакнул и принялся тереть тыльной стороной толстой пыльной ладони то глаза, то лысую голову. Друзья молчали, с пониманием и привычкой принимая эту слабость. Затем, как я уже сказал, Артуро ушёл спать, и Повелитель почувствовал себя свободнее. Все они как-то стали свободнее, а Звездочёт даже заулыбался временами.

- Хороший парень, - бросил про Артуро Повелитель, и именно в этом месте бороду Повелителя расчертила улыбка.

- А что ты смеёшься? - бросил Донни. - Всё он правильно говорит. Ну шпик... но не сволочь же!

- Побойтесь Господа нашего! - рассмеялся Звездочёт. - Не так уж много времени понадобилось, чтобы вы полюбили свои ошейники!

- При чём тут Артуро?.. Мне иногда даже жалко, что он не всё время со мной, - признался Повелитель. - Артуро хороший парень, - ещё раз возразил он. - А вот Родригес!..

- А что Родригес? - как-то слишком оживился Звездочёт.

- Родригес, как будто другой... Как будто подменили Родригеса!

И Повелитель принялся жаловаться на Родригеса.

- Другими словами, он обездушил, - внезапно прервал его Донни.

- Точно! - согласился Повелитель. - Как ты правильно сказал... Раньше не говорил так правильно...

- А на воротах точно только один? - встрял Звездочёт.

- Что «один»?

- Один карабинер.

- Да. Хотя, возможно, это только для меня. Они его в карантин отправили, идиоты! - зло закончил Повелитель.

Звездочёт с непонятной досадой хмыкнул и погладил бороду.

- Я думаю, это он виноват! - с жаром проговорил он. - Это он со своим чёртовым карантином!

- Остынь, родственник! - со ставшей уже привычной усталостью возразил Донни. - Карантин случился ещё до революции.

- Но кто нам о нём сообщил? - не захотел остывать Звездочёт. - Это он нам сообщил о карантине! Может... - борода Звездочёта сделалась параллельной полу, - может, его и нет больше нигде, этого карантина?! - закончил он с каким-то ужасом в голосе.

Повелитель Драконов встал и успокаивающе похлопал его по плечу.

Вино закончилось, друзья попрощались. Разбудили Артуро, и втроём - Повелитель, Артуро и Звездочёт - поднялись по лестнице в больницу. Там их встретил «ордер» (по-французски, а до этого по-старо-немецки - «порядок»), и Девочка Из Блога, словно отставной офицер, произвела небольшой доклад. Из доклада следовало, что двое последних оставшихся зомби ещё не умерли, но один уже перестал двигаться, а вот тифозные трое пошли на поправку.

- Даже не знаю, что бы я без тебя делал! - похвалил Повелитель помощницу.

Больница на этот раз блестела. «Ордер»! (повторим ещё раз). Все кровати были задрапированы белыми простынями, стены отмыты, занавески на окнах никак не мешали притоку свежего воздуха. Просто удивительно, что могут люди при наличии доброй воли, даже если предварительно эти люди перенесли тюрьму, личное горе и душевный упадок! Больных было немного, и выглядели они совсем не так, как в первую волну эпидемии. Если раньше больные как будто давились слюной, то теперь у них от обезвоживания иногда даже трескались губы. Медсёстры поили их кипячёной водой из пропаренных гранёных стаканчиков, тщательно следя, чтобы при этом порции не хватало для приступа диареии, а особенно рвоты. Стаканчики мылись моментально, потому что (повторим ещё раз) - «Ордер!». Сейчас было затишье, медсёстры сидели у окон. Тоже в белом, немолодые тётки с простыми загорелыми лицами. Волонтёры, бесплатно выполняющие свои нехитрые обязанности. Среди прочих выделялась соседка Звездочёта, та сама ворчливая и боязливая женщина, которая жаловалась на плохой ремонт в квартире. Она теперь заведовала прачечной, и, едва только троица переступила порог больницы, вцепилась, словно клещ, в пуговицу на рубашке Звездочёта и с доверительной хрипотцой принялась что-то у него выпрашивать.

- Только вы не говорите, что это я у вас попросила! Надеюсь на вашу порядочность! - Донеслось до Повелителя, и он чуть не расхохотался, вспомнив свою первую с ней встречу.

- Что она от тебя хотела? - Спросил он у Звездочёта, когда тот, наконец, появился в комнате с телефонами.

- Стиральные порошки какие-то бракованные... - с раздражением отозвался Звездочёт.

- Ничего не поделаешь. Людей надо ценить такими, какие они есть, - философски заметил Повелитель. Как, кстати, твоя жена?

- Сегодня выходная... Лежит пластом, тоскует о сыне. Ты знаешь, этот Родригес редкий козёл! Никогда бы не подумал прежде...

- Тихо, тихо, - примиряюще замахал рукой Повелитель. - Теперь это небезопасно!.. Между прочим, мне последнее время так хорошо на работе! Чёрт с ними со всеми! Мы-то все занимаемся настоящим делом!

И они занялись настоящим делом. То есть снова составляли какие-то списки, что-то считали, что-то планировали перестроить, переставить, добыть... Хотя бы те же порошки. До самого вечера, а может, даже и до ночи, в которую Повелитель провалился уже в своей комнате, как ему казалось, без снов. Но какие-то фигуры сидели на стульях в рябкой, как будто слоем воды спрятанной, комнате. Это был странный белёный подвал. Там были и Мать, и Звездочёт, и уже почти совсем забытый Дорси. Они сидели полукругом и смотрели на Повелителя Драконов. Все были неподвижны. Только лишь одному человеку из этой компании позволительно было двигаться. Этим человеком был я. Я стоял за спиной Повелителя и, ухватившись за отвороты рукавов, с трудом перемещал в этом плотном подводном тумане конечностями своей марионетки. А ещё дальше, уже за моей спиной, находилась железная дверь. Вдруг эта дверь вздрогнула, и по комнате пронёсся, как будто внутри громадного колокола, глухой протяжный удар. Затем ещё один... Повелитель недовольно проснулся.

Кто-то колотил во входную дверь. Не одеваясь и пошатываясь, Повелитель спустился по лестнице и открыл. За дверями стоял Донни, и Донни не только колотил в дверь черенком лопаты, но и всё время кричал.

- Открывай! Открывай!

- Ну вот я, открыл...

- Друг мой! - выдохнул Донни, и Повелитель заметил, что лицо его краснее обычного, а висок странно ритмично вздрагивает. - Друг мой! - ещё раз выдохнул Донни. - Мы нашли Индианку, твою жену!

- Живую? - до шёпота осип Повелитель.

- Друг мой! - снова выдохнул Донни и заплакал. - Убили! Мёртвая!

Глава 17

Как вам передать, до какой степени изменились город и люди в этом городе? Смерть стала для них обыденностью, пусть даже большинство эту смерть не увидело. Но страх - страх, который, словно моторное масло, проникает в любую щель вместе с нескончаемыми предупреждениями, льющимися из громкоговорителя на неряшливые и пыльные улицы, он обволакивает вязкой беззвучной субстанцией и изолирует, не дает ни трогать, ни слышать друг друга. Те же люди, которые давно - в прошлую эпоху, когда все кабальеро посчитали долгом лично проститься с Хосе и выразить соболезнование Марии и, не опасаясь ни молвы, ни заразы, обнимали вдову и касались холодного лба покойного влажными от столового вина губами, эти же люди не осмелились из окон своих убежищ не то чтобы крикнуть что-нибудь ободряющее, но даже взмахнуть рукой или хотя бы перекрестить покойную. Хоронить ехали на пикапе Звездочёта, который тогда, в прошлую эпоху, когда усопших не стеснялись уносить до кладбища на руках, развозил только вино и апельсины, а сейчас помещал в кузовке грузное тело Индианки. Это работники Донни уложили покойную строго посередине, предварительно завернув в, наверное, последнее на этот раз красивое покрывало, которое нашлось в доме бывшего ресторатора. Звездочёт сидел за рулём, Донни на пассажирском сиденье, а Повелитель Драконов решил проводить жену лично и до конца. Он кряхтя забрался в кузовок и расположился на металлическом ребристом полу справа от супруги, по-ковбойски раскинув ноги и держась правой рукой за такой же металлический гладкий борт, а левой - за ставшие уже неприлично длинными волосы. Хотел думать о жене и специально выбрал такое место, чтобы не отвлекаться на дорожные разговоры и думать только о ней... Но запах!.. С первой минуты, как он увидел раздувшееся тело Индианки, и до того мгновения, пока пикап не тронулся с места, Повелитель не мог думать ни о чём, кроме запаха. Когда тронулись, запах стало сносить набегающим, словно морская волна, ветром, и Повелитель вновь решил было думать об Индианке, но вместо этого принялся соображать, как бы половчей попросить у Родригеса оборудование в новую процедурную и что неплохо бы как-то премировать Девочку Из Блога. Девочка осталась в лечебнице за главную. Словно в тумане, ему привиделась Девочка в белоснежном накрахмаленном халате и с волосами, собранными в простой хвост.

- Неужели сплю? - подумал Повелитель, и в ту же минуту пикап остановился и Повелитель проснулся от толчка.

Похоронили быстро, то есть буквально сложили тело в свободный склеп. Карантин, словно война, упразднил все условности. Склеп заняли, не заплатив за место, так же, как и всех найденных последнее время мертвецов просто закапывали, не спрашивая ни родственников, ни городское начальство и наплевав на местные обычаи и условности. После похорон друзья устроили поминки в ставшем таким же неуютным, как и сам город, ресторане, или, лучше сказать, бывшем ресторане Донни. Странно, что у него осталось ещё немного вина и закуски. Правда, теперь это были не апельсины и яблоки, а вяленое и солёное мясо на чёрствых лепёшках - последние и самые чрезвычайные запасы. По правде сказать, уже около месяца, как не Донни кормил честну компанию, а Повелитель подкармливал Донни и Звездочёта с кухни лечебницы и снабжал деньгами. Было трезво, тошно и сумрачно.

- Нет никаких слёз, - сказал Повелитель, и Донни тяжело вздохнул.

- Жизнь продолжается, - отозвался Звездочёт. - Я знаю, что всё будет как раньше!

- Как раньше уже ничего не будет, - мрачно возразил Повелитель.

- Будет! Я чувствую... Весь этот чёртов карантин, словно верёвкой, стягивает нам руки. И я знаю, кто виноват! И ещё я чувствую, как большая острая пружина всё круче затягивается внутри нашего народа и теперь она лопнет! - со злым запалом сказал крамолу Звездочёт, и его борода упрямо вытянулась параллельно полу.

- Я не верю в народ, - задумчиво сказал Повелитель. - Но я тоже чувствую такую пружину... острую... внутри себя. И она лопнет, если я узнаю, кто виноват... кто убил мою любимую... Лопнет и проткнёт его насквозь! - Он ударил кулаком мимо колена по несуществующей столешнице.

- Может быть, тебе не придётся этого делать, - загадочно проговорил Звездочёт.

- А я не смогу жить, как раньше, - подвёл черту Донни. - Что я буду делать? Считать убытки? Зачем мне всё это надо? Зачем всё это надо людям?

Друзья перешли на какой-то запредельный уровень откровенности. А между тем пружина, о которой говорил Звездочёт, она была, и она именно сейчас начала раскручиваться обратно.

На следующий день по городу поползли слухи. Все говорили, что Повелитель, которого в городе теперь называли не иначе, как доктором, нашёл жену, что она убита особенно зверским способом. Многие рассказывали, что видели, как доктор лично провожал супругу в кузове пикапа, как он там плакал, ни на минуту не выпуская ладони своей любимой из рук. И что на этой ладони были переломаны все пальцы, и что... Тут фантазия народа совершенно срывалась с якоря здравомыслия в воды мрачного океана садистских видений. К обеду решительно всему городу стало ясно, что такого безжалостного убийцу, да ещё поднявшего руку на жену святого человека, нужно немедленно найти и покарать. Не то чтобы все знали про отряд мародёров, возглавляемый Дорси, но некоторые знали, а некоторые догадывались, и, едва только пружина начала раскручиваться, узнали все. Кто-то бросился доносить к муниципалитету, а большинство двинулось на городскую окраину к хижине Марии, потому что именно Мария оказалась той несчастной, которая от бедности за жалкие двадцать песо поселила Дорси в своём жилище. Именно сюда преступники стаскивали найденное в брошенных домах добро. В тот же момент, когда отряд карабинеров выбежал за ворота муниципалитета, в тот же самый момент толпа нашла это добро в погребе у Марии и, не издав практически ни единого звука, даже не озвучив обвинение, окружила и с расстояния три или пять метров забросало несчастную большими отшлифованными пылью булыжниками. Видимо, многие принесли эти камни с собой специально для будущей расправы.

Покончив с Марией, толпа двинулась к загону с заключёнными и, словно цунами, снесла столбы, колючую проволоку и караульные вышки, с которых карабинеры убежали, не решившись сделать ни единого выстрела. Один только сержант попытался что-то скомандовать, за что немедленно был избит и затоптан. Несчастные заключённые, завшивленные и больные тифом, те, которым не хватило денег на взятки за освобождение, остались одни посреди чистого поля. К больным не притронулись, а наоборот, отшатнулись от них, боясь заразиться, и схлынули вон. Где-то задымило, закричали пожар. Позже выяснилось, что прямо в гараже были сожжены все пятнадцать жёлтых таксомобилей, превращённых на время эпидемии в агитмашины. То, что уже давно работали репродукторы на домах, не спасло их от уничтожения. Затем бунтари заметили отряд карабинеров, редкой цепью рассредотачивающийся по прерии, и едва только стало ясно, что сейчас будут стрелять, толпа разбежалась, сбивая с ног и топча своих же товарищей. Оставшихся арестовали, кого-то нужно было хоронить.

Но и это не всё, что успело случиться до заката. Пока карабинеры выстраивались цепью, чтобы расстрелять бунтующую толпу, пока храбрый сержант отдавал последнюю в своей жизни команду, а жёлтые автомобили превращались в горку прокалённого пепла, к муниципалитету подошёл Звездочёт. Он спокойно доложил охранявшему ворота пареньку, что его дело о жизни и смерти, что Родригес обязан принять его. Паренёк, который был чуть не единственным оставшимся в расположении карабинером, не посмел не пустить Звездочёта, о котором все знали, что он важный человек и помогает Повелителю содержать больницу. Звездочёт прошёл через двор быстро и ловко, как будто и не было никакого карантина, как будто этот двор по-прежнему принадлежит народу, городу и, в том числе, лично ему - Звездочёту. Прошёл весело и рассеянно, затем вбежал по лестнице, вскинув параллельно земле тощую бороду, и распахнул дверь в кабинет бургомистра. Никакой охраны ему не встретилось. В кабинете за роскошным столом в роскошном кресле возлежал Родригес. Пиджак и рубаха были расстёгнуты и топорщились на животе, на столе стояла бутылка и две тарелки с мясом и с салатом. Родригес был пьян. Он бессмысленно смотрел, как Звездочёт достаёт большой белый револьвер - такой же, а может, тот же самый, который мы уже несколько раз видели в разных руках в различных частях города - и шесть раз нажимает на курок.

Эпилог

После убийства Родригеса в городе образовалась «Временная военно-гражданская администрация», которую возглавил Полковник и которая оказалась частью воцарившейся в стране хунты. Когда эта хунта взяла власть и как фамилия генерала, ставшего в её главе, — ни мне, ни вам не интересно. Тем более, что генерал этот ни до, ни после — вообще никогда в жизни — не появился в городе. Может быть, за неделю до воцарения Полковника, а может быть, неделей позже — к описываемым событиям это не имеет отношения. Главное, что ещё до рассвета, даже раньше, чем слухи об убийстве главного революционера и градоначальника распространились среди кабальеро, карабинеры прочесали город, словно только что завоеванный и ставший неожиданным тылом укрепрайон. Искали мародёров из банды Дорси и заговорщиков из группы Звездочёта. К утру привели всех. В то же утро из развешанных по городу громкоговорителей раздался уверенный голос Полковника.

— Граждане! С радостью сообщаю, что эпидемия, так долго терзавшая город и государство, благодаря квалифицированным и самоотверженным действиям наших врачей и медицинских работников среднего звена, побеждена! В течение сегодняшнего и завтрашнего дня будут составлены наградные листы всех, проявивших стойкость и героизм в процессе локализации и ликвидации опасного заболевания! Граждане!..

Дальше Полковник объяснял, что начинается новый этап, а именно восстановления нормальной жизни, и что этот этап требует от граждан стойкости, дисциплины и гражданской ответственности. Вводится комендантский час, контроль за работой магазинов и общественных учреждений (церковь, ресторан и лечебница). Так же частично поражаются право частной собственности и свобода слова. И прочее и прочее… С утра весь персонал лечебницы был доставлен в муниципалитет и каждый имел личную беседу с полковником. Девочка и Мать Своего Ребёнка подписали бумагу о неразглашении и тут же получили паспорта и билеты в свои страны, Повелитель остался министром и получил странное и необычное поручение срочно до конца месяца разработать национальную доктрину развития.

— Народу нужна идея! — пояснил Полковник.

Теперь Повелитель снова был вынужден ходить в муниципалитет каждый день с утра — на работу.

Скоро подоспели наградные списки. Они были так же озвучены по громкой связи и поразили Повелителя, хотя бы тем, что за организацию, собственно, лечебницы, а также за успехи в той самой «локализации» болезни орденом первой степени наградили штатного соглядатая Артуро, как «куратора и вдохновителя проекта».

Всё это время в здании полиции шли суды. Как и положено у военных — чрезвычайные тройки. Эти тройки проводили краткий опрос обвиняемых (или уже обвинённых) и записывали что-то в протоколы на красивой, чуть ли ни гербовой, бумаге. Не объявляя несчастным никаких вердиктов, их снова запирали в клетку и больше не трогали.

Повелителю разрешили один раз посетить Звездочёта. Они почти не говорили, потому что непонятно, что ещё не сказано между ними. Затем Повелитель принялся уговаривать Звездочёта покаяться, публично признать свою ошибку, напомнить о заслугах…

— Ты что, не понял? — посмотрел Звездочёт на Повелителя с жалостью. — Им совершенно неважно, чего я скажу.

Между тем на площади принялись возводить виселицы. Стук молотков не затихал двое суток. Затем карабинеры чуть не под конвоем согнали жителей на площадь и принялись казнить. Первыми шли повстанцы, и город встретил их появление напряжённым глубоким молчанием. Звездочёта, как организатора, вешали первым. Он взошёл на помост и перед тем, как ему надели мешок на голову, с жадностью осмотрелся — как будто хотел запомнить каждое окно муниципалитета и каждое лицо на площади. В окне он увидел плачущего навзрыд Повелителя и кивнул ему почти весело, традиционно тряхнув бородой. Мать же Своего Ребёнка, которую он и хотел увидеть больше всего на свете — не заметил. Это не мудрено. В этот самый момент Мать, избежавшая облавы карабинеров, паковала чемодан, решив не расстраиваться лишний раз перед тем, как отправиться наконец на родину — к нему, своему ребёнку. Получив внезапно свободу, весь предыдущий день она потратила на то, чтобы закупить хоть какие-то сувениры. Она решила, кровь из носу, привезти ему, своему ребёнку, что-нибудь этакое, раз уж судьба их разлучила так надолго.

Затем пришла очередь мародёров, и толпа зашумела, заволновалась. Послышались ругательства и, когда на помост возвели Дорси, кто-то кинул в него банановую кожуру, но промахнулся. Дорси, так же, как перед ним Звездочёт, только не жадно, а жалко, обвёл взглядом ненавидевшую его площадь и вдруг увидел Девочку, которая, скрестив руки над колышущимися грудями, что-то кричала ему через головы начинающей бушевать толпы.

— Дорси! Дорси! — услышал он последний раз в жизни. — Я люблю тебя!

Когда всё кончилось, карабинерам пришлось даже успокаивать толпу, настолько она разошлась, пока ещё не привыкшая к подобным зрелищам. Никто и не заметил, как толстый оборванный седой человек, а это был Донни, упал, скрючившись, в чужие ноги и умер от инфаркта. Повелитель же, не в силах видеть никого, отошёл от окна и сел за компьютер. Да, теперь у него был кабинет, стол и настоящий компьютер с настоящим интернетом. Не зная, чем себя занять, лишь бы отвлечься от ставшей уже привычной боли под левой лопаткой, Повелитель нашёл сайт с определителем различных заболеваний и принялся вводить все известные ему признаки той болезни, от которой они так упорно и ужасно спасали людей и не смогли спасти. Вторая стадия эпидемии оказалась обычным (если можно так сказать) тифом. В этом Повелитель и не сомневался, по чести говоря. А вот первая?.. Он всё отвечал и отвечал на вопросы электронной анкеты, пока наконец не получил результат. «Rabies — бешенство» — прочитал он диагноз и после длинного описания небольшую сноску: «Основным переносчиком заболевания являются дикие лисы, суслики и летучие мыши».

ПОСТСКРИПТУМ

Наконец-то морок отпустил наших писателей, и они, словно чудом спасшаяся с подводной лодки команда, вышли-таки из подвала. Первыми поднялись Дорси и Девочка Из Блога.

— Не вздумай, чёрный мерзавец, куда-нибудь ходить без меня! Я всё решила! С сегодняшнего дня ты живёшь в моей квартире и ешь то, что я тебе приготовлю!

Дорси попытался что-то путано возразить, и получил всегдашнюю Девочкину угрозу: «А то я тебе врежу!»

Затем появились Мать Своего Ребёнка и Звездочёт. Теперь уже Звездочёт уговаривал Мать, а она ругалась.

— На самом деле, он хороший человек, этот Повелитель! — говорил Звездочёт, — просто его иногда заносит и он начинает сочинять про нас гадости.

— Он сам обыкновенная гадость! — безапелляционно заявила Мать. — Добро бы, он облил грязью меня! Но он задел моего ребёнка! Скотина!

— Подожди! — сказал Звездочёт и развернул Мать Своего Ребёнка к себе лицом, сильно дёрнув за локоть. — Подожди!

— Я понимаю, что уже старый, — продолжил он, сильно волнуясь. — Но у меня есть кое-что… Я предлагаю тебе руку и сердце… стань моей женой, я хочу до смерти быть мужем тебе и отцом твоему ребёнку.

Мать открыла рот, закрыла рот, и что было дальше — ни я, ни вы не знаем.

В магазине остался я и Повелитель Драконов. Повелитель долго листал толстую пачку потрёпанных листов, и, просвистев какую-то песенку, сел за компьютер. Он печатал час, а я вжался спиной в книжные полки и просочился всем телом через томики странных, никому уже и не нужных книг в древнюю белённую стену. Ни один покупатель не помешал ему закончить начатое.

— Ага, — сказал он, обращаясь (я думаю) ко мне. — Теперь надо, чтобы это кто-нибудь прочитал. В какую же соцсеть всё это отправить?

Красноярск, ноябрь 2020г. — март 2022г.

https://vk.com/alexdassy