Каракули из общей тетради. Хроника невыдуманного детства

Глава 1. Прощание с отцом

Проснувшись и не застав родителей, Виталий соскочил с полатей и подбежал к распахнутому окну. Озаренная первыми лучами солнца деревенская улица дремала. В её застывшей тишине сонно брели коровы, лениво погоняемые парнишкой-пастухом. За стадом понуро трусили собаки, высунув длинные языки. В раннее июньское утро после душной ночи, казалось, даже гнус притомился.

На неосторожно поцарапанной ладошке выступила капелька крови, и мальчик, отвернувшись от потянувшегося в избу сухого, горячего воздуха, стал зализывать ранку. Вдруг его внимание привлек спешивший вдоль половицы большой паук. Малыш замер и только робко вел глазами вслед многолапому чудищу, пока тот не скрылся в угловой щели. Образы страшных существ, скрывающихся в подполье, щелкающих зубами и тянущих длинные щупальца, один за другим возникали в воображении Вити. Он забрался на табурет и старался бесшумно дышать. Его напрягшийся слух уловил скрип колес и далёкие голоса. За спиной чудились шорохи и вздохи, оборачиваться мальчик боялся.

На дороге показалась повозка. Окутавшее её облако пыли скрывало лица пассажиров, но по каким-то едва уловимым признакам Витя узнал отца и мать. Не раздумывая, мальчуган шагнул на подоконник и спрыгнул на землю. Высокая трава заплетала ноги, и через несколько шагов Витя упал. Он громко закричал: «Мама! Папа!», звал снова и снова. Не в силах подняться, с надеждой вглядывался в зелёный простор палисадника.

- Ты что спозаранок поднялся? Разбудил всех своим рёвом! Пётр, посмотри на нашего пострелёныша, – наконец-то шутливо заругалась мать, помогая сыну. Тот счастливо улыбался, выбравшись на ведущую в дом тропинку. Отец курил, сидя на чурбаке, выглядел он усталым. Витя попросился на руки. Отец не услышал. Мальчик, захныкав, повторил свою просьбу, припав к коленям мужчины и ловя его взгляд. Пётр Родионович смотрел отрешённо, глубоко задумавшись. Потом, отодвинув сына, резко поднялся: «Ой, вот что ещё забыл, Клава!», и куда-то решительно направился. Витя в голос заплакал: «Папа, хочу на ручки!», но отец уже почти бежал, удаляясь по своим взрослым делам.

- Марш в избу! Спи ещё, – тихонько проговорила мать. В комнате она уложила сынишку на лавку, поправив соломенный матрац и взбив подушку, укрыла одеялом и запела печальную колыбельную песню.

…Сквозь сон Витя услышал шёпот родителей. Мать у порога целовала отца, крестила его и, сдерживая вырывающиеся всхлипы, твердила: «Благословляю! Благословляю!..».

Витя крепко спал, когда Пётр Родионович подошёл к его нехитрой постели, погладил по волосам и прикоснулся губами к щеке.

Сутулые фигуры в повозке, плен высокой травы, хмурая суровость отца и тихое рыдание матери: «Благословляю!» - стали слепком июньского утра 1941 года в памяти трёхлетнего малыша.

Глава 2. Зима. На косогоре

Деревня Олины, в которой проживала семья Виталия, была совсем маленькой – десятка полтора дворов. Располагалась она на крутом косогоре, с которого в южную сторону, преодолев небольшую речку, убегала дорога к горизонту. До Павлушонок было недалеко, с километр, до следующего населенного пункта ещё версты четыре, а до райцентра – все двадцать. С остальных сторон света её окружали дремучие леса и непроходимые болота. По ягоды или грибы женщины отправлялись только гурьбой, боясь заблудиться, опасаясь хищных зверей, в изобилии водившихся в этих местах. Редкий охотник отваживался забредать вглубь чащи, продираясь сквозь буреломы и валежники.

Здесь и летом жизнь текла спокойно, размеренно, а уж зимой, когда глубокий снег покрывал окрестности, закрывая доступ к опушке леса, полям и речке, прекращая деятельность в огородах и на пастбищах, мальчику вовсе становилось скучно. Мама ежедневно уходила на работу в колхоз, утром едва успевая истопить печь и сварить либо кашу, либо картошку в мундире. Чугунок с этим нехитрым варевом служил им как для завтрака, так для обеда и ужина. На окраине деревни стоял дом бабушки, норма её трудодней была меньше, и порою появлялась возможность гостить у неё. Бабушка пекла вкусный хлеб в русской печи, а иногда по большим религиозным праздникам замешивала оладьи. Лучшего угощенья, чем оладьи на постном масле с вареньем, Виталий не представлял. Мама и бабушка старались кормить мальчишку, привлекали в качестве помощника к домашним делам, но составить ему компанию для игр не могли. Ровесников же у него в Олиных не было. Были ребята постарше, посещавшие школу и увлечённые делами октябрятских звёздочек и пионерских дружин, были малыши, по очереди переходившие из избы в избу, от одной няньки к другой, но вот товарищей, близких ему по возрасту – нет.

В школу Виталию предстояло идти ещё через год, а общество плаксивой малышни его уже не устраивало. Чаще всего он проводил свои дни в одиночестве, придумывая себе занятия самостоятельно. С удовольствием разгребал дорожки деревянной лопаткой, прогуливался до конного двора, рассматривал картинки в книжках, что выпрашивал на время у старших. Любил он также перебирать старые вещи на чердаке и в чулане. Среди разнообразного хлама обнаружились отцовские лыжи – самодельные, широкие, гладко выструганные. Посредине к каждой лыже крепился кожаный ремешок – он продевался через углубление в доске, а сверху держался металлической пластиной. Лыжи были рассчитаны на обувь большого размера. У Виталия же весь набор обуви состоял из лаптей. Летом он предпочитал бегать вообще без обуток, весной и осенью приходилось надевать лапти, зимой – дополнительно к лаптям шерстяные носки. Мама рассказывала, что отец заказал пимокату дяде Павлу на него валенки, да началась война – оба ушли на фронт. В один лыжный ремешок легко умещались обе ноги Виталия. А его изба стояла как раз около накатанной дороги. С косогора она шла под уклон. Ежедневно мальчик наблюдал, как возчики сдерживали лошадей, запряженных в сани. Ему же хотелось скатиться, промчаться, чтоб ветер в лицо, а от скорости дух захватывало.

В чулане хранились и отцовские валенки. Идея пришла внезапно. Огромные валенки тютелька в тютельку подходили к лыжным креплениям. Ошалев от своей догадки, Виталий их надел впопыхах на босу ногу, утонув буквально до самых ягодиц. Стремясь выглядеть солидно, заодно он завернулся в отцовский тулуп, полами и рукавами почти достигавший земли. Нахлобучил шапку, то и дело сползавшую на глаза и нос. Встав на лыжи, не без труда преодолел несколько шагов, отделявших калитку от деревенской дороги. Не успев как следует сообразить, что происходит, ощутил, как лыжи понесли его вниз.

На одном из поворотов Виталий споткнулся, потерял равновесие и вылетел в сугроб. Валенки же с лыжами продолжили спуск. Мальчонка лежал на спине, подняв ноги кверху. «Спасите! Помогите!», - кричал неудачливый лыжник, не желая ступать в снег босиком…

У Клавдии Петровны ёкнуло сердце, когда мимо поднимавшихся в гору саней пронеслись пустые валенки, а вскоре послышался сыновний крик. Подросток Захар, соскочив с воза, вытащил из-под снега Витальку, присмиревшего и пристыженного. В полном молчании колхозницы наблюдали, как Клавдия согревала ступни мальчика за пазухой, как отнесла его, укутанного в тулуп и шапку, домой. И только после того, как она скоро вернулась и дала понять, что всё в порядке, сначала кто-то прыснул, а вслед все женщины дружно захохотали.

Глава 3. За стеклом

Русская печь в крестьянской избе была как член семьи. У Виталия она располагалась в центре комнаты – массивная, обмазанная раствором глины, приглушенного красно-коричневого цвета. Вечерами морозных зим, когда в печи потрескивали поленья, а огненные блики начинали игру теней, домашний уют перерастал в безмятежность. Мама готовила ужин и в определённый момент доставала из горнила ухватом чугунок, иронично объявляя: «Кушать подано». Кочергой перемешивались угли, постепенно закрывались заслонка и вьюшка. Виталий забирался на полати, протягивая ноги на устроенный поверх печи лежак.

Печь бережно отдавала тепло, варила, в ней мылись, парились, на ней рожали детей, излечивались от болезней. По выходящему из трубы дыму предсказывали погоду. Скапливающуюся в поддувале золу использовали как удобрение и как лекарство (смешивая с солью). В русской печи также сушили ягоды и грибы, а ещё лён. На шестке – просторной ровной площадке перед печным устьем – складывали льняные снопы.

Вот и Клавдия Петровна сушила лён. Дело вроде нехитрое, но требовавшее осторожности. Высохшая льняная солома – треста – материал горючий, и при попадании искры легко могла загореться. Снопы нужно было ставить в печь, только убедившись, что дрова полностью прогорели. Каждое утро перед уходом на работу она расставляла для сушки очередную партию снопов.

Так было и в это утро. Однако то ли натопила в этот раз она слишком жарко, то ли не заметила тлеющего уголька, но только Виталий проснулся от едкого дыма, густо валившего из печи. Щипало глаза, воздуха не хватало. Сдерживая дыхание, мальчик на ощупь нашёл прислоненную к полатям лестницу и спустился на пол. Здесь поначалу стало не страшно - внизу дым не был плотным, напоминая рассеивающийся туман. Сырой лён нагрелся и коптил, как охапка свежей травы, брошенная в костёр. Открытого огня не было. Виталий сдёрнул половик и лёг, укутав им голову. Какое-то время, оставив маленькое расстояние между доской и плотной тканью, он глубоко и редко дышал сквозь пальцы, ощущая во рту горький вкус дыма. При очередном вздохе закашлялся, приступ удушья заставил подняться в дымовой завесе. Мальчишка бросился к окну. На помощь не звал, не было возможности набрать в грудь воздух для крика. Лишь сердце билось часто-часто, и по щекам текли слёзы…

Оконное стекло, хрупкое и зимой особенно драгоценное, снаружи было покрыто густым снежным узором. Виталий знал цену стекла. Одной из немногих и любимых его игрушек был подаренный отцом большой кусок янтарной смолы. Скатанная в подобие шара затвердевшая смола напоминала мячик, который можно было подкидывать и ловить, перебрасывая из руки в руку. Яркий, жёлто-оранжевый шар празднично выделялся среди сероватых и пасмурных оттенков домашней утвари. Им можно было любоваться сколько угодно. Но мама часто предупреждала сына не бросать «мяч» - им ведь легко разбить стекло: «Тогда замёрзнем. Зимой нам быстро его не найти. Ехать придётся в райцентр, а на чём? Кто привезёт? Да и купить не на что». И когда однажды, ослушавшись, Виталий играл с янтарным шаром, тот вдруг предательски полетел к окну. Клавдия Петровна вскрикнула почти одновременно с треском стекла. Виталий испугался не столько за собственную вину, сколько за маму, мгновенно побледневшую и словно осунувшуюся. К счастью, удар оказался несильным, пришёлся в нижнюю часть, ближе к подоконнику, отколов от стекла небольшой уголок.

Вот эту щёлку сейчас и нашёл Виталий. Он сунул в неё носик и начал вдыхать чистый морозный воздух. «Разбить окно – значит, замёрзнуть», - не оставляла единственная мысль. Пристроиться к щели ртом не получалось, зато нос входил как по мерке. Было неудобно, но в общем-то вполне сносно. Мальчик успокоился и стал терпеливо дожидаться мать…

Клавдия Петровна шла на обед с соседкой – бабкой Нюрой. Запаздывали, спешили, прикрывая рукавицами покрасневшие на холоде лица. Вдруг бабка воскликнула:

- Клава, гляди-ко, чего у тебя в избе окно-то отпотело?

Женщины остановились и с удивлением смотрели на начавшее оттаивать стекло.

Глава 4. Тиф

В войну и первые годы после войны моющих средств не было совершенно. Появились вши: платяные (в обиходе их называли бельевыми) и головные. Мой дядя работал на лесозаготовках и в конце каждой недели присылал матери одежду для стирки. По одежде ходили полчища бельевых вшей. Мать бросала одежду в хорошо натопленную русскую печь. Когда одежда прожаривалась, она стирала её вручную.

Как-то я привёл домой деревенского друга Толю. Он всё время почёсывал голову. "Ну-ка садись на табуретку!", - сказала ему мама и стала рассматривать его волосы. Я тоже подошёл ближе и увидел: голова, как муравейник - вшей было видимо-невидимо. Мать тогда взяла ножницы и остригла мальчика наголо, а потом вымыла ему голову.

Вши являлись переносчиками опасной болезни - сыпного тифа. Когда тиф пришёл в нашу деревню, то власти с намерением избежать его распространения решили всех больных разместить в нашем доме. Мы с матерью жили вдвоём в довольно большой избе, которую поставил отец перед самым уходом на фронт.

Соседство с больными привело к тому, что я заболел. Мать каким-то чудом убереглась. Тяжёлая болезнь. Температура тела поднималась за сорок градусов. Менялись вкусовые ощущения: любая пища казалась противной. Иногда я терял сознание. Мать не верила, что я выживу, и спросила, как меня похоронить. Я ответил, что не умру - и выжил.

Глава 5. Хоть в петлю лезь

"Окончание войны мне и моей маме не принесло большой радости: отец не вернулся, жизнь в деревне почти не изменилась. С раннего утра до позднего вечера мать была на колхозной работе, я оставался дома один или уходил к бабушке, которая жила в соседней избе. Жили очень бедно: старая из холста одежда, обувь - лапти, однообразная еда - хлеб из ячневой муки, картошка, молоко. За работу матери ставили в потрепанной тетради отметку чёрточкой - трудодень, который должен быть оплачен в конце календарного года. Год заканчивался, и мать получала мешка два-три зерна и больше ничего.

В деревне широко использовался детский труд: на летних каникулах с утра до вечера, в учебное время после занятий. Он совсем не оплачивался. Приходила в негодность последняя одежда. Как учатся дети, деревенское начальство не волновало. Некоторые не получали даже начального образования. Я окончил семь классов, как хотелось учиться дальше, но увы!

От своего подсобного хозяйства, огорода и коровы, оставались также ячмень, картошка, обрат. Государство забирало масло, мясо, яйца и требовало деньги, которых у матери не было. Агенты-сборщики нашли выход: вместо пособия по потере кормильца в дом приносили квитанции об уплате налога. Как-то мать растопила печь и собралась готовить завтрак. Постучали в дверь. Вошла женщина, сборщик налогов, и стала настырно требовать, чтобы мать погасила долг. "Я каждый день с утра до вечера работаю в колхозе, но за это денег мне не дают. У меня их нет", - с волнением и негодованием говорила мать. Сборщица налогов возражала: "Всё равно надо найти деньги, может быть, что-нибудь продать". Она осмотрела нашу избу, ценных вещей не обнаружила и ушла.

Мать не видела выхода из своего положения, сильно расстроилась, обозлилась. Схватила со стены деревянную иконку с изображением Христа и швырнула её в горящую печь: "На тебя нечего надеяться, ты не поможешь!". Затем под причитания в печь полетели только что родившиеся котята кошки Мурки. Я заплакал, залез на полати и стал думать о нашем житье. Вскоре пришла Мурка, легла мне на грудь, стала напевать свои грустные волшебные песни.

Мать переживала за моё будущее, не хотела для меня такой жизни, как у неё. От безысходности перед ней стоял вопрос: быть или не быть, жить или не жить, а я не догадывался, работал, играл с ребятишками. Однажды прибежал с улицы, открыл дверь и вижу: с середины потолка свисает верёвка, оканчивающаяся петлёй. Под ней стоит табуретка. Посмотрел налево - никого нет. Посмотрел направо и увидел мать с поднятым топором. Я почему-то не испугался, не отскочил назад, а тихо сказал: "Мама". Она опустила топор. Потом, некоторое время спустя, рассказала мне, что хотела убить меня и покончить с собой".

Глава 6. Мулинский компот

Пионерский лагерь, куда по просьбе классного руководителя второго класса с началом летних каникул направили Виталия, располагался в школьном здании села Мулино. Приехавших детей распределили по отрядам, и сразу повели в отдельно стоявшее здание деревянной столовой.

На грубо сколоченных столах дымилась манная каша, окаймлённая в тарелках жёлтыми полосками растопленного масла. Лежал нарезанный свежий хлеб, чей аромат наполнял окружающее пространство. Этот позабывшийся запах поначалу даже вызвал спазмы в горле, ведь зиму и весну 1947 года Виталий с матерью прожили без хлеба. Позавтракав, Витя отпил из стакана, и это заставило его на секунду замереть открытием новой, необычайно вкусной, грани мира. Напиток оказался бесподобный – сладкий, густой, тёплый, янтарный. Мальчик набирал в рот немного жидкости, долго держал, не желая расставаться с ощущением райского вкуса. Компот из сухофруктов в лагере, располагавшемся в школьном здании села Мулино, ребятам давали часто, но и к концу смены Виталий пил его с наслаждением первого глотка. Отныне компот и хлеб стали для мальчика символами страны победившего социализма…

После коллективизации крестьяне были значительно ограничены в размерах личных земельных участков. Колхозы выполняли планы, которые не учитывали капризы погоды. Сорвать поставки в город считалось непозволительным, и только остатки, порою крохи, доставались деревне. Страховкой от голода становились клочки земли – то, что советским гражданам представлялось частнособственническим инстинктом мужика, равняло его с мелкой буржуазией. Возможности экспериментировать на нескольких сотках не было, их засевали ячменём. Морозоустойчивые сорта пшеницы и ржи в те времена отсутствовали, а зимы случались очень холодные. Как яровые эти культуры также были капризны и вызревали долго. Зато ячмень, посеянный весной, в вятском климате поспевал споро, перенося засуху и дожди, жару и похолодание. Такое качество делало его незаменимым, несмотря на не самую высокую пищевую ценность. Несмотря на трудности в уборке - жать ячмень было сложно из-за длинных, тонких и заострённых остей, которые кололись и норовили попасть в рот, нос, глаз, что было довольно опасно.

Но в этот сезон не уродился и ячмень. Председателя заставили сдать зерно подчистую. Амбары с семенным материалом охраняли как зеницу ока, его растрата означала бы гибель не только ответственных лиц, но и всего колхоза. У старых людей, не привыкших по традиции надеяться на кого-либо, кроме себя, конечно, запасы зерна были. Если в муке рано или поздно заводился червь, то высушенное зерно могло храниться в ларях долгие годы, и старики теперь втихомолку перемалывали его на домашних жерновах. Вряд ли даже они досыта ели, но, во всяком случае, могли позволить себе накрошить корочку в суп. А вот большинство жителей среднего возраста и особенно молодые семьи на «чёрный день» не откладывали, приспосабливаясь к полученному урожаю в каждый конкретный год, ожидая колхозных выплат, возлагая надежды на социалистическое государство. Голод для них наступил неожиданно. Войну ведь сумели пережить, не голодали, а тут всего ничего после победы.

Отец с фронта не вернулся. Как-то заехал однополчанин, видевший, что в декабре сорок первого под Москвой раненого, с забинтованной головой, Петра Родионовича пытались эвакуировать с места боя. Никаких других свидетельств о его судьбе не было. Похоронка не пришла, считался он пропавшим без вести. Впрочем, по потере кормильца выплачивалось пособие. Точнее, приходила квитанция на пособие одновременно с квитанцией об уплате налога, одна сумма поглощалась другой. Иных доходов у семьи не было. Зимой пришлось туго. Хотя была картошка, было коровье молоко, весной дети начали собирать пестики полевого хвоща, но без хлеба всё ж становилось невмоготу. Мать пекла «хлеб» из каких-то растений, травы, однако есть его Виталий не мог, тошнило. Никакие уговоры, что «ходячий скелет», что «так и умереть можно», не действовали.

В лагере, думая о голодавшей матери, сын хранил для неё выдававшиеся на полдник конфеты, пряча их под бельём в тумбочке. Назначенный старостой отряда товарищ посчитал долгом наябедничать об этом вожатой, а та – директору, грозному пожилому мужчине. Директор посетил их спальное помещение вечером, но вместо ожидаемого крика говорил тихо, расспрашивал о родителях, о житье-бытье. Уходя, попросил: «Вы кушайте, мои дорогие, всё съедайте! Нельзя оставлять, порядок такой. Мы в дорогу каждому кулёк конфет с собой дадим, не переживайте!». Не обманул директор, каждый воспитанник лагеря увозил домой гостинец…

Много десятилетий спустя Виталий Петрович, будучи преподавателем областного училища механизаторов, ездил с командировками по районам, агитируя выпускников в своё учебное заведение. Заехал он и в Мулинскую школу. После встречи со старшеклассниками его провели обедать. Подойдя к раздаче, Виталий Петрович попросил компот и долго глядел в стакан, не замечая удивлённых взглядов из очереди. «Неужели это тот самый необыкновенный компот, как тогда, в лагере? Или он обычный, как везде?», - с некоторой тревогой думал мужчина. Пригубив, он закрыл глаза. А потом, словно кивнув кому-то, принялся пить большими жадными жаждущими глотками…

Глава 7. Сельские праздники

В деревне летом было два дня выходных: Троица и Троицкая суббота.

Троицу проводили в деревне Павлушонки. Молодёжь танцевала под гармошку, пьяные мужики устраивали кулачные бои. Дремали неказистые избушки, весело шумели высокие тополя.

Я шёл посмотреть на зрелище. На пути мне встретился молодой парень Ваня Булычёв, сирота, живший у своего дяди. Он был пьяный, остановил меня и сказал: «Дай денег на бутылку». «Не помню, когда их видел», - ответил я. Иван достал из кармана нож: «Зарежу, если не дашь! Мне всё равно не жить».

Я не знал, что делать, решил ударить по руке, в которой он держал нож. Ударил, пальцы сироты разжались, нож упал в траву. Пока Ваня искал его, я убежал.

Через несколько дней он покончил с собой, повесился.

В Троицкую субботу мы с матерью ходили на кладбище, которое находилось за 8км от нашей деревни. Однажды пришли, мать с родственниками стала поминать родителей. Прибежала группа ребятишек и стала звать меня: «Пойдём скорее, мы такое покажем!».

Мы с ними спустились к речке, а там парень с девкой голые. Ребята закричали, испуганный парень вскочил, накинул одежду и стал нас ловить. Поймал меня, понёс к воде. Взял за ноги, и моё тело повисло над омутом вниз головой. Я заплакал, умолял отпустить, но тот, хотя не топил, продолжал держать. Тут вернулись ребята и начали угрожать ему: «Отпусти, иначе мы всё расскажем». Парень послушался, поставил меня на землю и ушёл.

День был жаркий.

Глава 8. В глухом краю

- Не везёт, так не везёт, - в который раз с раздражением повторил Пантелей, выбираясь сквозь еловые заросли на дорогу. Это он уговорил Виталия взять ружьё и патроны, чтобы пострелять птицу и мелкого зверя, но многочасовое блуждание по лесу добычи не принесло. И ведь рябчики попадались, глухари с шумом вылетали почти из-под ног, два зайца русака улепётывали с опушки в чащу, но то ли прицел был сбит, то ли навыка молодым паренькам не хватало – весь боезапас расстреляли по очереди, всё мимо.

- Брось переживать, - Виталий почувствовал досаду товарища. – Я вот встретил тетеревов на токовище прошлой весной - хоть голыми руками бери. Ещё подвернётся случай.

С Пантелеем они сдружились совсем недавно, когда Виталий вступил в комсомол. Пантелей был комсоргом, направленным в округу из района. Он по натуре своей являлся лидером - с твёрдым характером, с железными нотками в голосе. Любил руководить, с охотой выступал на собраниях, с утра до ночи без устали носился по делам. Нередко он бывал резок, мнение своё всегда излагал прямо, увесисто, не робея ни перед кем. Горящий взгляд, стремительность, бесстрашие напоминали в нем закаляющуюся сталь. Ровесники, да и взрослые побаивались перечить ему. А его самого что-то привлекло в Виталии, и он часто обращался к нему помочь в каких-нибудь мелочах, составить компанию.

- До дома вёрст десять шагать…. Так почему, ты говоришь, в Павлушонках Федосяцкая школа? – вернулся к прерванному разговору Пантелей.

- Мама рассказывала, построили её братья Федосеевы. У них было крепкое хозяйство: мельница, кузница на ветряке, пасеки, несколько лошадей. Хотели, чтобы дети их учились, заодно – и все остальные в округе. Заготовили лес, в пару месяцев сами поставили двухэтажное здание. Может, и нанимали кого помочь, но оплачивали строительство они. Учителя пригласили. В начале тридцатых их раскулачили, увезли куда – никто не знает, а школа с тех пор Федосяцкая.

- Куда ж дальше нас увезти можно? – усмехнулся Пантелей. - Только леса и болота вокруг. Наоборот, к нам высылают. Нейманы, Вагнеры, Валевские….

- Нейман Отто – смешной. На той неделе схватился с целой ватагой мальчишек постарше. Губа разбита, кровь из носа, слёзы по щекам, а бросается в драку, еле разнял. В чём причина, выясняю. Немцем, мол, называют, - Виталий улыбнулся. – Я ему про то, что немцы всякие есть: Бах, Гёте – тоже немцы, а он упёрся, своё талдычит. Не хочет быть немцем.

Пантелей помотал головой:

- Кулаки – враги, немцы все в войну фашистам помогали. Пусть спасибо скажут, что ещё живут тут. Я гляжу, ты жалеешь их – Федосеевых, Нейманов. А кто пролетариат пожалеет? Кто пожалеет батраков, которых эти упыри эксплуатировали? Империализм, буржуи, попы, кулаки развязали мировые войны, в которых погибли десятки миллионов человек. Если бы не Октябрьская революция, быть нам сейчас рабами. Мне представляется, что после разгрома Германии сегодня снова есть реальные возможности для победы мировой социалистической революции. Перед нами великая цель освободить человечество от цепей капиталистического способа производства. А ты проявляешь мягкотелость… Впрочем, есть в кого. Когда тебя принимали, кто-то вспоминал, что мать твоя подписи в защиту Вараксина, миллионера-нэпмана, собирала.

Виталий возразил:

- Да, она была с ним близко знакома. Хороший человек, говорит. Когда Вараксина арестовали, он уже давным-давно не был никаким миллионером, вроде как на фабрике работал. Старики многие о нём с теплотой отзывались: он и церковь отремонтировал, мост проложил…

- Ты знал его?

- Нет, не видал даже ни разу.

- А защищаешь... Неужто советская власть, советские органы не разберутся, кто чего достоин и заслуживает? Буржуйская душа у этого Вараксина наверняка сохранилась. Такие люди, испробовав однажды прибавочную стоимость, не могут уже не пользоваться наёмным трудом, не могут не урвать хоть что-то от пролетариев, от крестьян, только дай им волю.

Дорога шла по низкому месту, в колеях стояли лужи. Виталий наклонился над прозрачной водой, удивившись наличию пиявок, умылся. Потом, словно решившись, обратился к Пантелею:

- Вараксин мешок муки нам привёз, когда голодали. Мать говорит, без него бы погибли.… А ты знаешь, как Третий посёлок, Четвёртый посёлок появились? Под осень на телегах привезли несколько сотен человек – раскулаченные семьи. В летней одежде, обуви, без всяких вещей, без какого-либо инструмента. Дали на всех четыре пилы – мол, обстраивайтесь на новом месте. Мама вспоминает, что почему-то было много детей, детского шума, гама. Дети не сознавали, что с ними происходит, воспринимали ситуацию как приключение. Они словно наводнили глухие места, бегали, смеялись. Но очень скоро наступили холода, и радостные крики сменил нескончаемый детский плач. Взрослые, не имея топоров, сооружали какие-то шалашики, не имея лопат, руками рыли землянки. А потом наступила тишина…. Мама говорит, это была страшная тишина.

Пантелей выглядел огорчённым. Он понуро брёл, долго и тщательно обдумывая ответ, потом заговорил:

- Мы строим социализм в одной отдельно взятой стране. Значит ли это, что спустя три десятилетия после победы пролетарской революции исчезли буржуазия и её сторонники? Значит ли это, что они не будут пытаться восстановить своё господство, и, прежде всего, идеологическими средствами? Совсем не значит, наоборот, это неизбежно. Классовая борьба только обостряется. В этой борьбе нельзя обойтись без жертв, мало быть просто добрым и милосердным. Старое капиталистическое общество, любые ростки его должны быть уничтожены, либо оно уничтожит будущее человечества. Настоящее имеет значение только через призму единственной исключительной цели – построения коммунизма на всей планете. У тебя, Виталий, не обижайся, не сформировано классовое пролетарское сознание. У крестьян чаще всего сознание буржуазное. Их бытие, кусок земли, которым они владеют, определяет их сознание. Ты, как комсомолец, должен учиться исходить с позиций класса, с позиций пролетариата. Бери пример с Маркса - сына попа, Энгельса - буржуа, Ленина, что происходил из дворянской семьи…

Неожиданно он осёкся и настороженно уставился вдаль. На вырубке на одном из пеньков сидел измождённый, окровавленный мужчина.

- Беглый, - шёпотом произнёс Виталий. Пантелей направил незаряженное ружьё в сторону незнакомца.

Беглые порою наведывались в эти края. Где-то далеко за лесами были лагеря заключённых, и время от времени кому-то из них удавалось совершить побег. Но, казалось, каждая попытка обрести свободу заканчивалась здесь, со встречей первых людей. Беглецы преодолевали десятки километров по непроходимой тайге, болотам, без пищи, поедаемые гнусом. Истощенные, еле живые, добравшись до жилых мест, они уже не помышляли о свободе, вообще уже не имели никаких желаний, кроме, наверное, как поесть, лечь и уснуть.

Приказав мужчине двигаться впереди, подростки вели его, изредка переглядываясь между собой. Возможно, он был убийцей, и это опасение заставляло учащённо биться сердца. Успокаивало лишь то, что преступник выглядел обессиленным и не подозревал о том, что ружьё не заряжено. В Павлушонках его сдали в милицию.

… Спустя неделю, после комсомольского собрания, Пантелей попросил Виталия задержаться. С непонятной тревогой и глухим вздохом он выдавил:

- Я узнал от участкового, кого мы с тобой на охоте поймали. Того самого Вараксина – миллионера.

Виталий обомлел: «Как Вараксина?».

- Родные места, говорит, напоследок решил посмотреть. С тёткой хотел встретиться, да, ты знаешь, померла она зимой…

Виталий развернулся и направился к выходу. Отчего-то к горлу подкатил ком.

- Да подожди ты, - окликнул Пантелей. Пошёл рядом. И каким-то неуверенным, надрывным голосом проговорил:

- Помнишь мою соседку, бабку Матрёну? Козу она в подполье держала. Ноги болят, видит плохо, родных нет. С козы и кормилась, а в подполье – чтобы налоги не платить. Какие у старухи деньги? Так вчера пришли к ней, козу конфисковали. Бабка кричит. Я прибежал, говорю, у неё же два сына-красноармейца в войну погибли. Пожалейте. Построим социализм и так, причём тут коза? Нет, они тащат, а бабка кричит, плохо ей стало…

Виталий взглянул на друга и совершенно не узнал его. Перед ним стоял ссутулившийся, усталый, беззащитный ребёнок и, всхлипывая, размазывал по щекам редкие слёзы.

Глава 9. Грибные места

Историки называют грибы пищей бедняков. Всю жизнь, сколько себя помню, они на моём столе.

Грибовница, что может быть в оттенках от светлого до тёмно-серого, почти чёрного. Отвар из белых и масляников прозрачный, аппетитный, но, чтобы не разочароваться в ожиданиях, в него необходимо добавлять сыроежки, чеснок и репчатый лук. Сыроежки, только не ярко-красные – горькие, не бледно-жёлтые – на худой ножке, вялые и крошащиеся, часто червивые, а любые другие – зелёные, жёлто-коричневые, голубые, тёмно-красные придадут особую прелесть супу из подосиновиков и подберёзовиков. Лисички с картошкой – блюдо, обожаемое детьми. Лисички нужно вымочить и отварить, чтобы избавиться от частиц песка и пыли, а затем жарить на растительном масле - трудно найти конкурентов этому лакомству. А вот жарёху, сборную из самых разных грибов, где могут быть козляки (иначе – толстопятики), моховики, красноголовики, боровики, лучше готовить на сале. Белые маслята («царские грибы»), смешанные с пассированным луком являются начинкой для вкуснейших пирожков. Основной сезон тихой охоты выпадает на июль – сентябрь, но на сковороду идут также майские сморчки, строчки, июньские зонтики и бело-чёрные, прячущиеся в земле свинари, октябрьские зелёнки и даже серушки. За это время удаётся насушить шляпочных грибов: на солнце, в духовке или на крышках кастрюль с кипящей водой. Из солёных волнушек где-нибудь в январе рождается варево с необыкновенно нежным вкусом. Отличная закуска - маринованные опята. Солёные рыжики, еловые ли, боровые ли, и белые грузди, как сухие, так и сырые, конечно, никем неоспариваемый деликатес. А кому-то нравятся и зимние заготовки из путиков, скрипунов (требуется почти месяц на вымачивание с регулярной сменой воды), жёлтых и чёрных груздей, валуев…

Моя тяга к грибным походам зародилась в ещё дошкольном возрасте. Родители по утрам проведывали сосновый бор и березовые рощицы на кордоне и приносили две корзинки, содержимое которых разбирали мы с бабушкой. В выходные дни они отправлялись надолго с бельевыми корзинами за речку Бугровицу, и по возвращению вся семья более часа колдовала над собранным урожаем. Грибы следовало очистить от хвои, травинок, песка, у маслят и сыроежек снять кожицу на шляпке. Крупные экземпляры, несколько водянистые, неупругие, помутневшие разрезались на 2-4 части и складывались на противни, где им предстояло сушиться. Молодые мелко нарезались в пластмассовое ведёрко для последующего приготовления. Грибы, предназначенные для соления, отец перерабатывал лично – в наших краях их было не так много, и он старался сократить выброс до минимума. Вымачиваемые в воде, а затем складируемые в стеклянных банках волнушки и рыжики, пересыпанные солью, источали приятный, ни с чем несравнимый аромат. Я любил вдыхать его – запах манящего леса.

Однажды родители допоздна задержались. Бабушка не находила себе места, сновала по двору, вглядываясь в густевшие сумерки. Её волнение передалось мне, и я забрался на крышу нашего двухэтажного, бывшего поповского, дома. Хотя взрослые ругали мальчишек, лазавших на чердак, мы там регулярно бывали. Забирались осторожно по металлической лестнице, ныряя в затхлое помещение с пугливыми голубями. Ещё более осторожно, нащупывая ступнями верхнюю планку, держась за набитый брус, начинали спускаться. Сейчас же я развернулся перед чердачным окном. К моей большой радости, перемешанной со страхом от зыбкого положения на многометровой высоте, по тропе через общий огород к дому приближались две фигуры с большими корзинами. Как позже вспоминала мама, «их чёрт закрутил». Возвращались по старой лесной дороге и вдруг заметили, что вышли на то же самое место, развилку, с которой начали путь. Видимо, в своё время заготовители леса сделали дорогу круговой. Тогда решили спрямить, но через полчаса опять стояли тут же, на развилке. Так повторилось несколько раз. Вышли с трудом, когда вечерело - измотанные и почти отчаявшиеся. Ещё больше они напугались, увидев меня на краю крыши. Слезть самостоятельно я не мог, потому что было страшно смотреть вниз и перехватываться руками. Отцу пришлось снимать меня, поддерживая за ноги. Сразу после этого случая родители решили, что безопаснее брать подросшего ребёнка с собой.

Кстати, спустя многие годы, будучи заядлым грибником, не боявшимся углубляться в дремучие чащи и болота, я как-то кружил рядом с родным селом. Направлялся, как казалось мне, от борозды по прямой линии к мостику через Чернушку. Пройти нужно было всего метров пятьсот, но непонятным образом снова и снова я выходил обратно к борозде. Злился, давал себе команду идти прямо, в другой раз забирать левее, потом - правее, идти быстро, затем медленно, но в итоге возвращался назад. В конце концов, пришлось согласиться доехать на автомобиле вместе с городской супружеской парой и выслушивать насмешки женщины: «Вы так носились вокруг, что не оставили шансов другим что-либо найти». С тех пор в пасмурную погоду стараюсь придерживаться просек, дорог, опушек.

Первый мой выход в лес состоялся на «горелое место». Сосновый бор печально выглядел без зелёной подстилки, стволы деревьев снизу были закопчены. Мы неспешно прогуливались около пожарища в смешанном из берез, сосен и редких елей лесу. Мама держалась в некотором отдалении от отца, и я курсировал между ними, ориентируясь по радостным возгласам, всякий раз означавшим очередную находку. Лукошки родителей постепенно наполнялись, я же страдал, так как не мог обнаружить ни одного, даже самого невзрачного грибочка. Мама насчитывала уже третий десяток подосиновиков, когда я при очередной перебежке споткнулся о корень и растянулся под можжевеловый куст. Тут моему взору предстали, сразу не мог поверить (протёр глаза), три грибка с красной шляпкой. Такие аккуратненькие, нежные, очаровательные. С этого мгновения во мне навсегда поселилась страсть к грибной охоте.

Тайна Ильи Васильевича

Взрослые воспитывают детей собственным примером. Увлечение родителей, вероятно, было мне естественным образом передано. Впрочем, наше отношение к поискам грибных мест ни в коем случае не сводилось лишь к прагматическим целям обретения бесплатных продуктов. Это был активный и азартный отдых, даривший наслаждение от пребывания на природе, созерцания её удивительно простых и одновременно удивительно фантастических картин. Но не только.

Папа нередко вспоминал историю Ильи Васильевича, брата его деда Родиона. Илья Васильевич был кряжистый дед, без конца куривший доморощенный самосад, человек себе на уме, но при этом основательный и принципиальный. Прожил старик более 100 лет, знал округу вдоль и поперёк, всегда один, без товарищей ходил на охоту, по ягоды и грибы. Вёдрами приносил голубику, чернику, клюкву, бруснику – эка невидаль, в своём возрасте временем он располагал, обладал терпением и упорством. Однако всё село завидовало его груздевому промыслу. Ежегодно Иван Васильевич солил с десяток кадок груздей, морозил их, и всю зиму угощал гостей, каких придётся. Многие пытались напроситься к нему в напарники, но тайну грибного места дед хранил строго, даже сыну не выдавал: «Что знают двое, узнают все». Кто-то пробовал проследить за ним, но безуспешно. С вечера сидел Иван Васильевич с мужиками, балакал о том и о сём, а наутро сени, изба, двор у него были уже завалены груздями. Будто всю ночь без продыху на себе носил. Может, и носил. Только когда собирать успевал, в ночи-то ведь не видно? Так никому и не показал своё чудесное место.

Именно так – чудесное. Всякий раз, отправляясь за грибами, я ждал чуда, ждал открытия вот такого - «своего» - грибного места. Ждали, знаю, и папа с мамой. Именно это было главным составляющим нашего хобби. В ожидании чуда мы проникали в далёкую глушь, преодолевали десятки километров и, надо сказать, лесные боги были к нам нередко благосклонны.

Красота грибов и их великое разнообразие, безусловно, притягательны. Это действительно особая форма жизни, без преувеличения настоящее царство живой природы. Венчает его белый гриб.

Белые грибы в ельниках извилистые, кривые, прячущиеся во мхах около сырых низин. Они вбирают в себя влагу, часто размокшие, мнутся и разваливаются от грубого прикосновения. Трубчатый слой нижней поверхности их шляпок имеет зелёный цвет. Собранные даже в большом количестве они не вызывают ни восторга, ни благоговения. Другое дело – белые, что растут в берёзовых рощах. Особенно часто они встречаются на границе рощ с сосновыми борами. Это крепыши с толстыми грушевидными ножками, круглыми мясистыми шляпками от светло-коричневых до бурых оттенков. Снизу их шляпки белые и практически гладкие.

Массовый выход белых заставлял отправляться на поиски даже тех, кто крайне далёк от деревенских будней. Из города двигался непрерывный поток машин, однако он, так или иначе, останавливался – провалившимся мостом, глубокими лужами, гигантскими колеями военной техники, поваленными деревьями. И только наш безотказный «Минск» проходил везде, а где не проходил, там мы проводили его, как велосипед. В Лыковской стороне белые росли, словно из сказки, не налюбуешься. Как-то я увёз первый сбор домой, а мама осталась, складывая вновь найденные грибы под ёлку. На обратном пути один горожанин, молодой мужчина лет тридцати, остановил меня и стал умолять взять его с собой. Вынул из кошелька бумажный червонец и сунул в карман моей куртки. Твёрдостью Ивана Васильевича я не обладал и, отказавшись от денег, всё-таки довёз его «до грибов». Заметив горку грибов под елью, парень ошалело бросился вперёд. Вскоре наткнулся на один белый, на другой – грубо вырывал их из почвы, ломал, отбрасывал не угодившие червоточинкой либо внешней неприглядностью…

Теперь, когда мой край окончательно вошёл в орбиту областного центра, отстроились дачные посёлки, места те все вытоптаны. Лес в сплошных вырубках и кроме поганок ничего не даёт, а вдоль высохших дорог лежат груды мусора. Иногда я вспоминаю о том случае и думаю, что зря, наверное, пожалел тогда парня.

У каждого из нас свои предпочтения. Лично я пальму первенства всегда отдавал подосиновику. Быть может, сказались впечатления первого похода, но этот гриб на самом деле выдающийся. Ввиду отсутствия в нашем селе водоёмов, с отцом мы ходили купаться через Лопатиху и корюгинские поля на Воробьёвский пруд. У заброшенной деревни Лучины сохранился прекрасный сад: яблони, малина, смородина, ирга и, что особенно нравилось мне, высокие черёмухи с бесчисленными крупными, сладкими ягодами. С вершины холма до пихтача обочины были покрыты земляникой. После начинался луг, деливший тёмный, непролазный лес на две части, вдоль которых рос густой ивняк. Сквозь ивняк следовало только продираться, не иначе, и почти всегда это трудное мероприятие заканчивалось удачей – огромным красным грибом. Два-три таких обеспечивали жарёхой всю семью. Конечно, подосиновики селятся обычно на осиновых и берёзовых опушках елово-пихтовых лесов, на глинозёмах. Однако охотников пройтись по опушкам слишком много, а мы не любили быть вторыми, тем более третьими. Поэтому наша добыча чаще всего обитала в дебрях, за топкими хлябями, кочкарником, лосиными тропами. Труднодоступность этих территорий придавала пикантности как процессу поиска, так и возможности успеха. На Пагинке за буреломом, оврагами, болотистой речкой и кишащим гадюками травянистым мелколесьем начинались просеки, покрытые коврами мха в узорах сотен красноголовиков. Зрелище незабываемое. В меньших масштабах, но с тем же чувством упоения, собирали мы эти земные плоды в Пашковых, Бессоновых и, обязательно, в сапожнятской Чертихе.

К слову, подосиновики тоже разные. Чаще встречаются с белой ножкой, стройные, с большими в диаметре шляпами. Как правило, растут они значительными группами, и набрать их легко. Гораздо реже попадаются другие – упругие, плотные, с небольшой шляпкой матового цвета и толстой, напоминающей ствол дерева, разлинованной в мелкую серую клеточку ножкой.

Много совершено грибных путешествий, много связанных с ними приятных воспоминаний и нет в памяти, абсолютно нет разочарований. Не потому что всякий раз оказывался богатый улов. Скорее наоборот, чаще хвастать было нечем. Однако неудачи прочно забылись. Подобно тяготам десятичасового безрезультатного перехода, когда, присев отдохнуть за поворотом на Шипицы в еловой аллее, мы с отцом обнаружили посад рыжиков и вернулись домой на закате, голодные и счастливые. Всплывают исключительно яркие образы: рыжее море лисичек за перелазом, тысячи маслят в лесопосадках у Косолаповых, «царские грибы» вдоль Нужи у Вотского… И, конечно, наш бобинский бор, «мамины» рощицы на бобинском кордоне.

Пищей бедняков называют грибы. Всю жизнь я - «тихий охотник». Не знаю, сколько мне за это долгое время удалось их найти, но с самого раннего детства я точно знаю, где находятся мгновения неуловимого счастья.