Капсула времени

Глава 1

Середина сентября. Погожий солнечный день. Полдень.

Заброшенный гаражный кооператив, заросший кустарником и деревьями, чьи стволы пробиваются сквозь ржавое железо. У покосившегося гаража, рядом с железной дорогой, стоит наскоро сколоченный стол — ящики, фанера. На нем — хлеб, солёные огурцы, сушёная рыба, трёхлитровая банка пива и три гранёных стакана.

У стола суетится Серёга, раскладывая закуску по-братски. На складном стуле сидит Витёк, ковыряет грязь из-под ногтей перочинным ножом.

В сотне метров — сортировочная горка. Лязг вагонов и голос диспетчера раздаются на всю округу:

— Первый — на третий. — Тридцать четвёртый — на восьмой. — Осторожно, тепловоз переезжает на шестой.

Под эту «музыку» друзья ждут третьего. Из тупика появляется Толян.

— Вон, Толян канает, — говорит Серёга, прикладывая ладонь ко лбу, как Илья Муромец на картине Васнецова.

Толян подходит к импровизированной поляне:

— Здорово, однокашники! — Здорова, братан. Опять припозднился. — Был повод. Я не с пустыми руками.

Он достаёт из внутреннего кармана замусоленной куртки бутылку водки:

— Вот какой артефакт удалось найти. Где — не спрашивайте, всё равно не скажу. — Принимайте, пацаны, «капсулу времени».

Витёк складывает нож, берёт бутылку, прищурившись, изучает этикетку:

— Посмотрим, что за артефакт. — Переворачивает бутылку, встряхивает. Ничего подозрительного. Возвращает Толяну. — «Легендарная бескозырочка», видишь язычок? — Настоящая «бескозырка» была без язычка. Тогда качество ещё держалось. Я вот «Зубровку» 70-х пробовал — бабушка угощала. До сих пор вкус помню, — философствует Витёк.

— Ну что, попробуем? Есть ли в ней ещё опьяняющий эффект? — предлагает Толян.

— А не пить — не вариант? — спрашивает Серёга. — Не варик! Сейчас оценим пшеничную классику жанра. — Постой, Толян. Такое старьё — можно и ласты склеить. — Не боись, братан, я не такое пил. — Может, видео запишем? А то после — и видео не понадобится. Доставай мобилу, Витёк. — Ты чё, попутал? Мобилы давно нет.

Толян открывает бутылку:

— Ну… вздрогнем, други.

Серёга его останавливает:

— Погодь. А если это не «капсула», а «машина времени»? И после — нас в будущее, к наркологу и на промывку? Может, сдать её в киностудию? Не за так, конечно. А то сериалы снимают — будто в то время не жили. Пургу гонят, смотреть невозможно.

— Я артефакт принёс, чтобы пить, а не сдавать. Не хотите — не надо. Я один буду.

Он наливает водку, выдыхает, осушает стакан.

— Как вкус? — интересуется Витёк. — Не разобрал, — отвечает Толян, наливает второй, опрокидывает, занюхивает рукавом. — Вкус отменный. Немного жжёной резиной попахивает, но пить можно. Кому плеснуть?

— Не, мы подождём результата, — говорит Серёга, разливая пиво.

— Как хотите. Упрашивать не буду. — Допивает остатки «капсулы».

Некоторое время сидят молча. Витёк чистит воблу, Серёга жуёт огурец, Толян рассматривает этикетку.

— Может, в «Поле чудес» сыграем? — Это как? — Я задаю вопрос, вы отвечаете. — Давай. — Сколько стоила «Пшеничная» в 88-м? Витёк?

— Не помню. — Эх, пропил ты мозги. — А сам-то? — Помню… — облизывает губы. — Цена была… четыре рубля двенадцать копеек.

— Не гони! «Пшеничная» — три шестьдесят две, «Столичная» — четыре двенадцать!

— Стоп… жарко… чуть помедленнее…

— Объясняю: при Андропове водка стоила три шестьдесят две. Понятно?

— Ты как? — спрашивает Витёк, глядя на побледневшего Толяна.

Толян медленно встаёт, валится на стол. Серёга бросается к нему. Витёк поднимает голову, подкладывает руку. Серёга, бывший медбрат, ищет пульс:

— Пульс не прослушивается…

Они сидят у тела, не зная, что делать. В тишине — голос диспетчера:

— Тридцать первый — на третий. — Седьмой — на второй. — Бригадир Спиркин, подойдите в диспетчерскую.

— Серёг, вызывай скорую. Беги на сортировку — там телефон.

Серёга прыгает через рельсы, мчится в диспетчерскую.

Небеса. Промежуточная станция.

Бескрайнее поле. Узкая арка, через которую проходят вновь прибывшие. За ней — известковый пятачок, утрамбованный ногами. В нескольких метрах — стол, за ним Начальник станции. Напротив — Толян.

Начальник открывает досье, монотонно читает:

— Анатолий Иванович Нечайкин. Умер 15 сентября в 18:00. Причина — алкогольное отравление водкой тридцатилетней давности. Внимание на экран.

На экране — кинолента жизни: роддом, детство, юность, зрелость, последний день.

Экран гаснет. Начальник зачитывает приговор:

— Клиент должен был прибыть 17 сентября в 15:00. Сейчас — 14:00. Почему он здесь раньше?

— Выясняем… Произошла накладка. Не перевели часы на зимнее время. Больше не повторится.

— За такие ошибки — объяснительную в канцелярию.

— Слушаюсь.

Начальник закрывает досье:

— Ну и положеньице. Такое давно не случалось. У вас в запасе 40 минут. Есть последняя мечта?

— Хотел бы проститься с однокашниками.

— Невозможно. Вас уже похоронили. Вернуть в теле нельзя.

— А в каком тогда?

— Единственный вариант — тело вороны. Согласны?

— Нет!

— Это ваш выбор. — Морозилка! — Слушаю. — Клиента заморозить до трёх.

— Ладно, согласен. Ворона — так ворона.

— Морозилка! — Команду отменить. — Принято.

— А вообще, почему ворона, а не голубь? Я голубей любил.

— У вас осталось 32 минуты!

— Ладно, молчу. Отправляй. Я готов.

— До встречи, — говорит Начальник, нажимает кнопку, и Толян возвращается на землю.

Спустя два дня. Вечер.

Тот же заброшенный гаражный кооператив. Тот же стол из ящиков. На фанере — початая бутылка и стакан водки, накрытый кусочком чёрного хлеба. Пасмурно. Моросит дождь. Серёга и Витёк сидят молча.

Тишину нарушает скрип вагонов, съезжающих с горки, и неумолкающий голос диспетчера.

Молчание прерывает Витёк:

— Давай помянем.

Он разливает водку по стаканам, встаёт:

— Упокой, Господи, раба Твоего Толяна, во Царствии Твоем.

— Пусть земля ему будет пухом, — добавляет Серёга.

Выпивают. Витёк занюхивает рукавом куртки, садится, смотрит на небо:

— Вон как тучами обложило. Видать, дождь на весь день.

— Небо плачет по усопшему. А ещё говорят — душа не на месте, — говорит Серёга.

— Откуда знаешь?

— Бывшая так говорила, когда отца хоронили.

— Зябко что-то. Может, костёр разведём?

— Всё мокро. Не разгорится.

— Я у гаражей пошукаю, там посуше.

Витёк встаёт, делает несколько шагов и замирает:

— Серёг, глянь… ворона.

На высохшем стволе дерева, пробившемся сквозь ржавое железо гаража, сидит ворона.

— Откуда она взялась? Я не видел, как прилетела.

— Горе у нас. Толяна поминали — вот и не заметили.

Серёга вдруг по-бабьи запричитал:

— Говорил ему — не пей… А он: «Я не такое пил». Эх, Толян, как нам тебя не хватает…

Витёк возвращается к столу, садится:

— Наливай, ещё помянем.

Пьют. Витёк поворачивается к вороне. Птица сидит неподвижно, не сводя взгляда с однокашников.

— Кыш! — кричит он, вскидывая руку.

Ворона не шелохнётся.

— Может, чучело?

— Похоже. Сидит как вкопанная.

— И смотрит не отрываясь…

Ворона вдруг издаёт гортанный звук, перелетает с дерева и садится на край стола. Витёк от неожиданности падает назад. Серёга с испугом смотрит на птицу.

— Может, голодная? — шепчет он.

Осторожно снимает хлеб со стакана и двигает к вороне. Та не отрывает взгляда от Серёги.

— Братан, гляди… — говорит он с дрожью в голосе. — Она… она плачет.

Витёк подползает к столу. Из глаз вороны стекают слёзы.

— Точно плачет. Что за чертовщина?

Ворона делает два скачка к стакану, опускает клюв в водку и пьёт. Затем, взмахнув крыльями, с пронзительным карканьем взлетает, делает несколько кругов над друзьями и исчезает за облаками.

Они, подняв головы, смотрят вверх.

— Куда она делась?

— Растворилась…

— Приключится же такое. Кому расскажешь — не поверят. Глянь, у меня руки до сих пор трясутся. — Смотрит на бутылку. — Осталось там ещё… помянуть?

— Пусто.

Витёк переводит взгляд на стакан усопшего:

— Может, допьём? Не пропадать же добру?

— Вообще-то нельзя. Грех — это для Толяна. Хотя… если не мы, то кто-то другой выпьет. Тут таких много шатается. Разливай.

Однокашники разливают водку, молча выпивают, закусывают хлебом.

— Да… случается же такое, — говорит захмелевший Витёк.

— Ты это о чём?

— Всё о вороне.

— А может, это вовсе и не ворона была, — шепчет Серёга.

— А кто?

— Может, это был Толян… в её облике.

— У тебя крыша поехала?

— Не. В одном старом фильме видел, как жена вернулась в теле птицы — посмотреть, как муж живёт после её смерти.

— Ну, это кино. А тут всё… реально. Нос к носу. И потом — ты видел когда-нибудь, чтобы птица плакала?

— Никогда.

— То-то. И я не видел. Тут какая-то… чертовщина.

Дождь усиливается. Однокашники встают из-за стола. Витёк с тоской оглядывает всё вокруг, вздыхает:

— Хороший был человек, Толян. А сгинул по глупости.

— Я думаю, он умер, потому что не послушал нас, — говорит Серёга.

— А если бы послушал — был бы сейчас с нами… Ему нужно было просто плюнуть на этот… как его?

— Артефакт, — уточняет Витёк.

— Он самый. А где он его взял?

— Теперь не узнаешь. Толян уже не скажет.

Однокашники, пошатываясь, держась друг за друга, идут по грязной, изрытой дороге. Витёк, набрав воздуха, громко запевает:

А ведь когда-то мы могли

Сидеть с гитарами всю ночь.

И нам казалось, что всю жизнь

Мы будем вместе всё равно.

Серёга, Толька и Витёк —

Что б ни придумали про нас.

По кругу шёл стакан с вином

В последний раз, как в первый раз.