Канарейка

Глава 1

1

Роскошь сверкала в бокалах, дорогих винах; в убранстве, способном утолить страшнейшую алчность, в серебре — его без устали секли ножи и вилки. Нет мысли, что пред господами возвышаются изысканные блюда: был в них цвет, да вкус простыл. Хрустнул тучный господин излюбленным своим лакомством — и затрещали, заскрипели меж зубов крупные купюры.

И вот под сим высоким потолком, в роскошных креслах за столом сидели в доме шесть господ. Округлые их формы, казалось, после плотной трапезы распухли ещё больше, и шитые по фигуре костюмы едва удерживали приумножившееся достояние.

Было у хозяев любимое занятие, великое увлечение: вытаскивали из толпы человечка и велели ему говорить обо всем, что на ум приходит. Если бедняга выступал складно, господа раскачивались на стульях, а если денег у него не в достатке — подскакивали от восторга. Так случилось и этим вечером.

Разговор повеселил их на славу. Господа раскраснелись, лбы их покрылись потом. Один из хозяев попытался заговорить, но вышло невнятно. Он провел ладонью по залысине, небрежно пригладил волосы на слившейся с шеей голове и махнул рукой, откинувшись на спинку стула. Другой толстыми жирными пальцами вынул из кармана несколько крупных купюр и бросил перед собой. Движение было настолько ленивым и пресыщенным, будто он едва мог шевелиться, — мятые банкноты небрежно рассыпались по столу.

— Я же говорил, что отыграюсь, — заявил единственный здравомыслящий из всех господ.

— Заткнись, Освальд, — протянул другой, — это всего лишь игра.

Тот отвернулся и сложил руки на груди. Господа притихли, в зале снова воцарился покой.

— Ступайте, — Освальд лениво махнул рукой мужчине и девушке, которые молча стояли на возвышении.

Лиам не заставил себя ждать и спустился с пьедестала, словно с позорного эшафота. Элегантно одетый профессор никак не мог предположить, что когда-нибудь философия станет негласным свидетелем его унижения. Он прибыл сюда по просьбе знакомого, чтобы «вернуть честь», но методы здешних хозяев оказались грубыми и циничными. Профессор одержал верх в споре, но победа не принесла радости — в душе остались лишь горечь и стыд. Над честной наукой здесь смеялись, а глупость превозносили как истину.

Рядом с Лиамом остановилась девушка — будто знала, что ученому некуда идти. Реечка приветливо глядела на господ, но внутренне была далеко отсюда. Богачи охотно потешались над мягкостью ее характера, даже не подозревая: ум и способности собеседницы куда глубже, чем казалось. Дорогое красно-белое платье, сшитое точно по фигуре, выглядело строгим и лаконичным, но всякий свидетель этой сцены ловил себя на мысли, что наряд отдаленно напоминает шутовской костюм.

— Удивительный выдался вечер, — произнесла Реечка.

Ученый кивнул, и она продолжила:

— Не принимайте близко к сердцу, подобные развлечения для здешних мест — дело обычное. Спорщики разошлись, и один из них сгоряча бросил, что в следующий раз приведет «истинного гения», — собеседница многозначительно усмехнулась. — Вам хоть заплатили?

Профессор безмолвно глядел на пирующих.

— К черту эти деньги, — тихо, но уверенно ответил он.

— Вы либо слишком скромны, либо эгоистичны. Это мне и предстоит сегодня узнать.

— С чего вы решили, что я соглашусь на продолжение?

— Контракт истек, переспорили меня и думаете, будто сразу стали свободны? Впрочем... — она поникла, взглянув куда-то вверх. — Вам и вправду интересно в этом... сборище?

— Какое предвзятое отношение.

— Вы ведь думаете точно так же.

Лиам промолчал.

— Пойдемте. У меня здесь столик, — предложила Реечка.

Они прошли вглубь зала и устроились в темном уголке, подальше от звона бокалов и разгульного хохота.

— Вы с хозяевами на равных? — спросил ученый.

— Сначала не подпускали. А теперь вот — просят одеваться поприличнее и развлекать их беседами.

— Хотите выбраться отсюда?

Реечка пожала плечами.

— Вы у них на службе? — предположил Лиам.

Собеседница опустила взгляд.

— Через четверть часа гости начнут расходиться. Мне нужно будет за ними убирать... Коротаю время. А вы — разве нет?

На лице профессора отразилось горькое недоумение. Затем растерянность сменилась разочарованием.

— Однажды я покажу вам лучшую жизнь.

2

Время шло, и господа смирились: их лица покрылись морщинами, а силы иссякли. Не могли они больше проводить ночи в кутежах — старость брала свое.

Опустели залы, прекратились пиры. Прислугу распустили, велев бывшим работникам жить мирно и помалкивать о том, что когда-то здесь был грязный вертеп, где хозяева взращивали свои темные, порочные души.

В пустой, залитой солнцем аудитории одинокий профессор перебирал стопки бумаг. Научные труды он считал делом всей жизни, а потому часто задерживался на кафедре допоздна. Ученый ждал гостью. Наконец дверь отворилась, вошла дама и прислонилась к стене.

— Скоро закончите? — спросила она.

Лиам взглянул на часы:

— Я жду знакомую.

— Кого же?

— Замечательную девушку. Слышал, что она пробилась и выстроила собственную империю.

— Громко сказано. У меня всего лишь закрытый клуб.

Лиам украдкой взглянул на гостью, словно пытаясь сопоставить ее нынешний образ с прежним обликом — учтивым и покорным.

— Ка-на-ре-еч-ка... — глухо произнес он, — теперь на свободе.

— Перестаньте.

Профессор кивнул и после недолгого молчания добавил:

— Вы изменились, Дарсилин Абернати.

— То же скажу о вас, Лиам Лейн.

Вместе они вышли на балкон. Снизу, на уличной сцене, вальсировали пары — ранней осенью в университете праздновалось начало учебного года. Особенно выделялись ведущие танцоры: юноша отбивал каблуками четкий ритм и двигался с поразительной легкостью, приковывая сотни взглядов. Он чутко вел девушку, восхитительно дополняя ее изящество сдержанной мужественностью.

— Вас пригласили? — спросил профессор.

Дарсилин кивнула.

— Спонсирую. Цепляет и воодушевляет эта роскошь. Не бросать же мне старое увлечение. Вот и решила вложиться...

Солнце садилось. Последние лучи залили сцену искрящимся золотом и мягким, теплым светом. На землю легли длинные тени, будто пустившись в свой танец. Шелестела листва, тянул прохладный ветер.

— Вот она, лучшая жизнь.