Камера

Знакомство

Перед тем, как заберут, Денис рассматривает надпись, выведенную белым баллончиком на стене из красного кирпича:

Ад — это Другие?

Моаическая голова охранника возникает неожиданно, из сумрака. Взгляд Дениса сам по себе прилипает к глазам этой головы. Глаза оттенены острыми бровями и не блестят, Денису даже кажется, что не моргают. Наконец, охранник поворачивается высеченной на затылке складкой, и Денис выходит из оцепенения.

В нарушение всех регламентов, охранник требует, чтобы заключённый шёл позади.

— Конвой из одного человека? — интересуется Денис.

— Я один тут работаю. Есть брат, но его устроили коридорным в гостинице. Мне тоже предлагали, я отказался, не нравится, какие там порядки. Но судить не берусь, каждому своё.

— А этот мой перевод… оно точно нужно?

— Не бывает, чтобы человека без причины переводили.

— Это понятно, — вздыхает Денис. — А на сколько переводят?

Охранник пожимает квадратными плечами:

— Я заберу.

— Когда?

Охранник снова пожимает плечами.

Денис поспевает за широким невозмутимым затылком по узеньким запутанным коридорам. Это непросто, ботинки без шнурков хлябают. С бровей и носа капает пот. Хочется снять отсыревшую изнутри робу. Но провоцировать грозного, идолоподобного дядьку не хочется совсем.

— Эй, кум, а закурить можно будет? — на всякий случай спрашивает Денис, хотя курить совсем не хочется.

— А зачем?

— А, ну да, — соглашается Денис. — А шнурки вернут?

— Ты сам их стянул. Всё, что осталось там, остаётся там.

На стенах из красного кирпича, перед которыми они поворачивают, белая краска продолжает вопрошать: Ад — это Другие? Охранник с Денисом натыкаются на эту надпись ещё раза три.

— Ад — это другие, — задумывается Денис. — Где-то я эту фразу уже слышал.

Наконец, на пути встаёт внушительная металлическая дверь. Охранник достаёт из широкого кармана связку ключей. На её золотом кольце сотня бледных стержней тянется в стороны, как страницы распахнувшейся стальной книги. Тяжелая дверь с ленивым стоном отворяется медленно, чинно. За ней находится вторая. После открытия второй, камера выдыхает холод. Денис покорно входит внутрь. Прохладно. На скамейке справа сидит полноватый мужчина в пальто с окровавленным воротником.

— А где мы? — спрашивает Денис, пока охранник не ушёл.

— На первом этаже.

— Что снаружи, хотя бы? — не сдаётся Денис.

— Коридоры, — устало отвечает охранник.

— А за ними?

— Коридоры.

— А над нами?

— Над нами гостиница, но выше третьего этажа я не поднимался, — охранник прикрывает первую стонущую дверь.

— Стой, кум!

Дверь с грохотом захлопывается.

— А выпустят когда? — кричит Денис.

Ответом скрежет ключей, щелчок ригеля. Стон второй двери.

Оказавшись за закрытыми дверями, Денис проводит ладонью по ёршику коротких волос на затылке. Оборачивается на сокамерника. Тот щурится сквозь треснутые очки и поджимает губы, обрамлённые аккуратной бородкой. Денис представляется и протягивает руку.

— Алексей, — мужчина в пальто с окровавленным воротником пожимает протянутую ладонь. Рукопожатие получается мягким, влажным, неприятным. Неловким.

— За что тебя? — спрашивает Денис.

— За нехорошее, — Алексей чуть втягивает голову, напоминая робкого броненосца.

Оба сидят в разных углах и ёрзают от неуютного холодка. Думают о своём. Думать есть о чём. На швах бетонных стен проступают капельки влаги. Воздух наполняется сыростью. Проходит десять, двадцать беспокойных минут? Вдруг сырой воздух разрезает скрежет ключей. Дверь лениво отворяется, входит толстая женщина в твидовом костюме. Средней длины каштановые волосы собраны сзади. Её вид безукоризненный, не считая того, что влево от белой шеи и синего воротника тянется красное от крови плечо пиджака.

Пока охранник всё ещё виден в дверном проёме, Денис бросает:

— Сколько нам ещё тут?

Охранник захлопывает дверь. Лязгает ключами. Захлопывает вторую. Оказавшись за закрытыми дверями, толстая женщина обращается всем корпусом то к одному сокамернику, то к другому, не поворачивая головы. Показывает заколку-крабик на затылке то Алексею, то Денису; уверенное, слегка надменное выражение лица то Алексею, то Денису. Садится на свободную скамейку напротив двери. Денис тут же спрашивает:

— А тебя как?

— Глафира Сергеевна, — отвечает она рассеяно.

— И за что?

Глафира Сергеевна берёт пальцы в замок и смотрит на тонкие полосы плесени, разрастающейся в стыке стены и пола. Денис поднимается со скамейки, встаёт на пути взгляда Глафиры Сергеевны — та продолжает молчать — щёлкает пальцами перед её носом:

— Алё!

Она вздрагивает, сердито смотрит на Дениса.

— Я не буду отвечать, когда со мной разговаривают в таком тоне, — справедливо замечает Глафира Сергеевна.

— Простите, не хотел вас оскорбить. Разучился разговаривать в высшем, так сказать, обществе. Хотя и не умел никогда…

— А вас зовут? — спрашивает она.

— Денис.

— Я привыкла обращаться по имени-отчеству.

Денис приподнимает криво брови, проводит по ёршику волос на затылке, отвечает:

— Денис Денисович.

— А вы? — Глафира Сергеевна обращает корпус ко второму сокамернику.

— Алексей Александрович, — нехотя отвечает мужчина в пальто с окровавленным воротником.

— Меня зовут Глафира Сергеевна. — представляясь второй раз, она приосанивается. Слова сопровождает уверенными жестами рук. Речь размеренная, с интонационными паузами: — Я депутат городской думы ... и здесь нахожусь по недоразумению. Так что прошу вас не молоть языками. И вам, и мне выгодно дождаться решения наших дел без происшествий.

Денис давит смешок и поворачивается к Алексею:

— О как, слышал? Ждём решения наших дел. Госпоже депутатке виднее, что наверху решается. А делам вообще дан ход?

— Я не депутатка, а депутат, — комментирует Глафира Сергеевна. — И знаю не больше вашего. Просто оставьте меня.

Денис скрещивает руки на груди. Алексей упирается ладонями в скамейку, на которой сидит. Поджимает губы и после паузы добавляет:

— Я согласен с Глафирой Сергеевной. Мне бы просто… дождаться.

Денис проводит ладонью по затылку и выдыхает: «м-да». Садится на свободную скамейку по правую руку от Глафиры Сергеевны. Он не сразу заметил, что его скамейка влажная.

Молчат. Каждый облюбовал себе по стенке из красного кирпича, Глафира Сергеевна напротив двери, Денис и Алексей по обе стороны от неё. И никто друг к другу не подходит. Прохладно. Денис засовывает холодные руки в карманы своей робы, но не чувствует никакой разницы. Суёт под подмышки; встаёт и важный, как самовар, прохаживается по камере.

— Да, не гостиничный номер, — говорит он.

— Гостиница не по наши души, — замечает Алексей тихо.

Денис останавливается.

— Глафира Сергеевна, вы ведь птица важная, депутат, — он поднимает палец многозначительно. — Вон у вас клифт какой шикарный, как у президента, пускай и кровью попачкан. Верно, знаете, что там наверху решается. Долго ещё сидеть нам?

Глафира Сергеевна фыркает:

— А вы в тюремном, я посмотрю. Вообще не знаю, почему меня посадили с уголовником. Вы, наверно, ещё и пьёте? Знаете, не люблю иметь дело с пьянчугами.

— Пью, пью! — охотно отзывается Денис, обрадованный возможностью хоть какого-то диалога. — Пока на воле шастал, пиво пил, коньяк пил. Когда присел — спирт. Денис ведь от греческого — Дионис, и папа мой Дионисом был, всё говорил, что тоже пить буду. Я не верил, а вот взял и запил. Знаете, когда ведь человеку клеймо ставишь, он и будет на него в зеркало поглядывать. Но вы не подумайте, Глафира Сергеевна, что у меня голова дурная. В колонии простым мужиком был, читал много. По пять-шесть книг в месяц. Вы вот интеллигентная вся, а глядишь, и книгу в руки раз пять брали за всю жизнь. Учебники не в счёт. Угадал ведь?

— И болтливый вы, — подытоживает Глафира Сергеевна, очевидно стараясь не казаться задетой, и для красного словца добавляет: — Некогда мне с вами антимонии разводить.

Денис усмехается. Поворачивается к Алексею:

— Ну хоть ты с ней поговори.

Алексей вздрагивает.

— Если Глафира Сергеевна не хочет… — мямлит он, выпуская несколько отрывистых клубов пара.

— Хоть один порядочный человек! — восклицает Глафира Сергеевна, повернув к Алексею голову, но резко отворачивается.

Денис смотрит на неё пристально. Произносит ликующе:

— А-а-а! В глаза кровь на клифте бросается, не хотите смотреть! На кровь-то.

— За… молчите! — Глафира Сергеевна срывается на тонкий голосок. Проговаривает быстро: — Видеть вас не могу. Не подходите ко мне, или я за-кри-чу!

— Кричите-кричите, глядишь, кум придёт. Уж он поразговорчивее будет.

Но физиономия Глафиры Сергеевны приобретает такой мясисто-демонический вид, что Денис показывает ладони, отступая к своей скамейке. Садится и выдыхает протяжно: «м-да».

На заплесневелом потолочном шве скапливается вода. Она капает с промежутками в десять секунд, считает Денис. Кап… кап…

Глафира Сергеевна смотрит в пол и грызёт ногти, но, опомнившись, берёт пальцы в замок. Оглядывается по сторонам, задирая двойной подбородок вверх: Алексей смыкает на груди окровавленные лацканы, точно прячась от внезапного сквозняка. Втягивает голову и ещё больше напоминает робкого броненосца. Денис же, напротив, смотрит пристально на Глафиру Сергеевну с улыбкой. Она парирует улыбку сердито-надменный взглядом, оправляет юбку и закидывает ногу на ногу.

— Быть можно дельным человеком, — цитирует Денис. — И думать о красе ногтей.

Началась бы новая перепалка, не раздайся скрежет замочной скважины, сначала первый, затем второй. Все обращают своё внимание на стонущую дверь. Охранник вводит девушку с длинными рыжими волосами. Она тут же встаёт как на картине «Рождение Венеры», но не как богиня, а по-смертному скрывая грудь и пах, стыдливо.

— Эта последняя, — сообщает охранник и закрывает узников.

Оказавшись за закрытыми дверями, последняя узница не двигается с места. На протяжении долгих двух секунд замешательства троица не отводит взгляда от свежих, уверенно сформировавшихся изгибов девушки семнадцати лет.

Глафира Сергеевна вскакивает со скамейки:

— Чего вы сидите? Алексей Александрович, дайте пальто!

Но Алексей в ступоре. Его треснутые очки сжаты в руке, рот напряжён, он нервно перетирает нижнюю губу о верхнюю.

Глафира Сергеевна, молниеносная для своей комплекции, оказывается рядом с ним, хочет выдать отрезвляющую пощёчину, но наносит удар основанием ладони. По камере проносится такой звук, будто кому-то переломили хребет.

— Простите! — Глафира Сергеевна пугливо хватается за щёки. — Я просто хотела привести вас в чувство. Ну, снимайте же пальто! Ах, пуговицы… быстрее, быстрее же!

Глафира Сергеевна помогает расстегнуть пуговицы ошалевшему Алексею, буквально сдирает с него пальто и семенит к девушке, накидывает на неё пальто, старается своим широким туловищем скрыть юное тело от мужских глаз и помогает с пуговицами.

— Я… Простите… у меня пинг, — мямлит Алексей со стыдливой, глуповатой улыбкой.

Девушка тонет в пальто крупного мужчины. Стоит не двигаясь, как потерянная. Глафира Сергеевна сажает её на своё место и гладит по волосам.

— Бедная. Как так можно? — негодует она. — Как тебя зовут, девочка?

— Сорокина, — отвечает девушка не задумываясь. Но поправляется и произносит имя: — Зоя.

— Ах, бедная!

Глафира Сергеевна ещё какое-то время гладит волосы своей подопечной, но задумывается и смотрит куда-то сквозь заплесневелый стенной шов. Её неподвижная уже рука остаётся на голове Зои. Последняя заявляет о своём существовании:

— Не трогайте меня.

— Ах, прости.

Глафира Сергеевна садится рядом. Зоя едва заметно отодвигается от неё, ёжась от холода.

Денис подходит к Алексею. Тот сидит в рубашке с кровавым же воротником. Сходство с броненосцем теперь обозначается выпуклыми жировыми отложениями, образующими форму панциря. Алексей поворачивает к Денису голову только после щелчка пальцев перед самой своей бородкой.

— А ты что уставился на неё, а? — спрашивает Денис.

— Я? Да я просто... Она очень похожа на мою племянницу, — сознаётся Алексей.

Денис тоже невольно засматривается на её подрагивающие тонкие губы, маленький носик в россыпи веснушек, на аккуратный лоб. Зоя, заметив это, смущается ещё больше и непроизвольно поправляет волосы, оголяя оттопыренные, почти эльфийские ушки.

— Красивая у тебя, должно быть, племянница.

Алексей не отвечает. Зачем-то надевает свои треснутые очки, в которых ничего не видно, поджимает губы, смотрит в пол.

— Не смотрите на меня так, Глафира Сергеевна, — оправдывается Денис, — Я гляжу на неё не чаще, чем на вас. И вообще считаю, что каждое человеческое лицо — по-своему красиво.

— Больно вы мне нужны, — отвечает Глафира Сергеевна.

Снова тишина. Только капает с потолка через каждые девять секунд. Кап… кап. Денис считает эти интервалы и прохаживается по камере в хлябающих ботинках. Глафира Сергеевна держит пальцы в замке у подбородка, смотрит в заплесневелый стык стены и пола. Зоя выправляет из-под воротника пальто свои длинные волосы. Кончиками они касаются скамейки. И перебирает волосы пальцами, отделяя секущиеся концы.

Завыло в закрытых дверях.

— Сквозит, — ёжась, замечает Глафира Сергеевна. — Раньше сквозняка не было.

Проходит неизвестное количество времени. Денис, всё это время гуляющий из угла в угол, останавливается и хлопает в ладоши:

— Так ведь и вечность чалиться будем. Надо разобраться, почему здесь именно мы, четверо, в таком составе, и как долго будем ещё тут торчать.

— Калиф на час, — бросает Глафира Сергеевна презрительно.

Снова молчание. Подаёт голос только сквозняк.

— Может, мы все где-то виделись? — подаёт голос и Зоя.

Все оборачиваются на неё, будто удивляясь, что она тоже умеет разговаривать. Это привлекает внимание к обсуждению, болтун-Денис бы такого добиться не смог. Тут же включается Глафира Сергеевна:

— Во время предвыборных кампаний, я самый публикуемый кандидат. Вы все случайно не живёте в …? Нет?

— Никогда вас не видел и не слышал о вас, Глафира Сергеевна, — заявляет Денис с усмешкой. — Вас, депутатов, как грязи. Каждого бивня и не упомнишь. Вылезаете на поверхность только перед выборами. А потом прячетесь от «благоустроенных» вами улочек в машине, спите за столом и жмёте на кнопочку, на которую скажут. Научи мартышку на кнопку нажимать, она это куда охотнее делать будет. Всего одна мартышка, а результаты голосования у неё получатся как у ста таких вот квалифицированных бивней — единогласное.

Зоя вдруг предательски улыбается, чем жутко злит свою недавнюю покровительницу. И Глафира Сергеевна, сохраняя достоинство, совершает выпады с чёткой интонацией:

— А вы, Денис Денисович, и знать обо мне не могли. Вам выборы не завозили. Голоса у вас нет, и, как по мне, вполне справедливо. Так что я бы на вашем месте и тут свой голос куда подальше…

— А вы умеете кусаться, — улыбается Денис.

— Я не кусаюсь, уж тем более с вами, поверьте.

Зоя зевает, собирает волосы в хвост и распускает. А потом произносит просто:

— Мы все тут мёртвые.

Что-то сдерживало всех оттого, чтобы говорить об этом напрямую. Глафира Сергеевна вдруг обнимает Зою, которая теперь морщит лицо. Самоизбравшаяся покровительница сетует плаксиво, с обаянием, доступным только сочувствующим тётушкам:

— Да, мы все умерли, ах, бедное дитя! Ты появилась совсем голая, тебя… тебя… изнасиловали? Бедное, бедное дитя!

— Изнасилование — это самое непростительное, — говорит Денис и поворачивается к Алексею. — Правда?

Ссутулившийся на скамейке Алексей сквозь треснутые очки смотрит в глаза Денису и отвечает твёрдо:

— Да.

Зоя отпихивает Глафиру Сергеевну.

— Никто меня не насиловал!

Поднимается со скамейки и отходит в угол.

— А, понимаю, тёплая ванна, — констатирует Глафира Сергеевна, приправив гримасой сдержанного отвращения. — Это баловство, эта мода. Доигралась, и вот к чему это привело.

— А вы… — Зоя рывками набирает в грудь воздуха. — А ты! Ты-то, я смотрю, тоже кровь себе пустила! Ещё меня смеешь отчитывать?

— Это другое! — Глафира Сергеевна отрывается от скамейки на миг, но усаживается обратно.

— А, ну да, револьвер и мозги набекрень — это другое, — едко ухмыляется Зоя. — Это не баловство, это — благородно! По-дворянски, по-белогвардейски благородно.

— Глупая девчонка! Ты ничего не знаешь.

Зоя смеётся фальшиво-громко. Денис Улыбается. Алексей смотрит на Зою, но тут же отворачивается, ловя её ответный взгляд.

— Вы, наверное, ещё и завуч, или может, даже, директриса? — интересуется неожиданно едкая Зоя.

— Да, я директор средней школы, прошу не называть директрисой, — отвечает Глафира Сергеевна с вызовом. — И нет, не запрещено быть депутатом и вести педагогическую деятельность одновременно.

— Да я не про это, просто вы похожи на директрису или завуча, лицом своим, фразами дежурными, — улыбается Зоя.

— Никакого уважения от соплячки, — вздыхает Глафира Сергеевна. — Я тут как глас, вопиющий в пустыне. Нет, не буду с тобой разговаривать. Ни за что.

Все напряжены. Пахнет плесенью и сквозит.

— А это уже ключик, — говорит Денис и дотрагивается до затылка. — Нет, я не про то, что вы директор, Глафира Сергеевна. Я про другое. Признаюсь, тоже руки на себя наложил. Повесился. Смысла скрывать уже нет. Может, это нас всех и объединяет? Алексей, ты как себя убил?

— Никак, — нехотя произносит Алексей. — Меня… удалили, снесли, как вирус.

— Кто же?

— Какая разница?

— Нет, ты уж выкладывай, — не отстаёт Денис. — Если мы хотим разобраться и выбраться отсюда, нам нужно знать друг о друге всё.

— Брат меня убил! — Алексей впервые злится, неожиданно страшно, его шея вытягивается, а лицо трясётся. — Меня убил собственный брат, ты доволен?

— Успокойся, мы просто хотим разобраться…

— В жопу твои разбирательства! Я тут буду сидеть, молча, — Алексей садится на своё место и поворачивается к двери.

Денис прохаживается по камере, привычно извлекая своё: «Мда-а».

— Вы можете не ходить взад-вперёд? — спрашивает Глафира Сергеевна.

— Значит, не все на себя руки наложили, — подытоживает Денис и продолжает ходить взад-вперёд. — Но за что-то же мы должны сидеть?

Никто не отвечает. Думают о своём. Проходит, наверное, час. Гнев, на минуту отопивший камеру, спал. Все ёжатся от холода и сквозняка. Ёжится и Денис, который неустанно ходил взад-вперёд, согреваясь, и только сейчас присел.

Зоя сидит в углу, голыми ступнями на скамейке, поджав ноги. Она отделяет секущиеся концы дрожащими пальцами, чуть ли не судорожно. Денис сидит, прислонившись к влажной стене и заложив руки за затылок; он дрожит, но уже знает, что даже свернись он калачиком — это его не согреет. Глафира Сергеевна грызёт ногти, уже не стыдясь этого. Алексей кусает свои губы так долго, что кажется, от них вот-вот ничего не останется.

Портал

Никто не скажет, прошёл час или три.

— Это невозможно! Я требую объяснений, — Глафира Сергеевна дубасит в дверь. — Охрана, кто-нибудь! Позовите главного! Это какая-то ошибка! Я не должна сидеть… с ними!

Алексей смотрит с надеждой на потуги Глафиры Сергеевны. Денис улыбается. Зоя сидит на скамейке боком, обнимая свои колени, и смеётся. В этот раз будто искренне, без цели оскорбить.

Глафира Сергеевна не сразу прекращает свои попытки, но перестав, сердито оглядывается на Зою.

— Чего ты смеёшься, дрянь? — Глафира Сергеевна подходит к Зое и хватает за окровавленный ворот пальто. — Дрянь, задушу тебя!

Зоя, чуть не падая со скамейки, кричит:

— Убей, убей! А-ха-ха! Хорош педагог!

Денис поднимается, чтобы оттащить Глафиру Сергеевну. Но та после слов Зои отходит назад. Её кожа лица натягивается на мышцы с ещё большей, оскорблённой злобой. А Зоя спускается со скамейки, произносит торжествующе:

— Я знаю, знаю, что нас всех объединяет, мы — дрянь. И вы, и я, и все здесь!

Глафира Сергеевна топает ногой:

— Я не дря-янь! Я не дрянь. Вы думаете, что таким как я наплевать на всех, что такие как я — карьеристки? Ну да, нет человека, который не имел бы за собой каких-нибудь грехов…

— Вы только что цитировали «Ревизора», — отмечает ехидно Денис.

— Но ведь я не просто так депутат! Я прилежно училась. Тащила мужа-пьяницу на своей шее, и теперь он как шёлковый. Я делала всё, чтобы мой сын в нищете не рос. Семья! — Глафира Сергеевна растопыривает напряжённые пальцы и уже не жестикулирует. — Работа на семью сделала меня достойным человеком. И когда ты, соплячка, называешь меня дрянью… тут уж я не могу согласиться! Заруби себе на носу: я не какая-нибудь там алкоголичка, которая выкидывает своё родное дитя в мусоропровод. Я по́том и кровью, своими потом и кровью добилась всего и вырастила сына!

Зоя скрещивает руки на груди и фыркает. Сквозняк, и до этого не казавшийся тихим, натурально завывает теперь и в заплесневелых щелях. У Глафиры Сергеевны подрагивает напряжённая губа, готовая оскалиться:

— А судьи кто? Ты чем заслужила навешивать ярлыки?

Денис, слушая их перепалку, почему-то вспоминает надпись, выведенную белой краской: Ад — это другие?

— Ненавижу, когда вешают ярлыки! — восклицает Зоя. — Но я… я начну свою исповедь, — она усмехается. — Я давно хотела перед кем-нибудь выговориться, почему бы не перед мертвецами?

Уже фыркает Глафира Сергеевна. Денис усмехается горько, Алексей смотрит в пол, там, где пятки Зои.

— То, что расскажу, не даст мне никаких прав, — продолжает Зоя. — Вообще, никто не имеет права судить других! Я расскажу. Чего мне бояться? Того, что меня будут отчитывать, цокать языком? Меня и так всю жизнь отчитывали. «Зоя, девочки себя так не ведут. Зоя, не сиди за компьютером больше получаса. Зоя, зачем тебе смартфон? Ты должна хорошо учиться. Нет, не отпустим, вы там напьётесь. Не бери эту юбку, она слишком короткая, померяй эту».

Глафира Сергеевна криво улыбается.

— Я боялась приносить домой четвёрки, — Зоя собирает волосы в хвост. — Приходилось дёргать учителей после уроков и плакаться, чтобы исправить оценку. Потому что мать, такая же вся правильная, как вы, будет тыкать носом. — Зоя усмехается смущённо. — Ещё и набожная до жути, заставляла молиться перед сном, перед едой. Да даже фразочки эти крылатые она любит, как вы. А меня тошнит от них! Папка немногим лучше, такой же старый мешок запретов, ещё и повёрнутый на моём… целомудрии; только стукнуло тринадцать, и началось, будто я его собственность, которую можно попортить. А у меня и в мыслях не было даже целоваться с каким-нибудь придурком из школы! Но папка дальнобойщик, он хотя бы пропадал неделями, за что я ему благодарна.

Зоя дышит часто, как после стометровки.

— Твои родители — хорошие люди, — Глафира Сергеевна неожиданно добреет. К ней возвращаются жестикуляция с размеренной речью. — Ты ещё слишком мала, чтобы это понять. Они привели тебя в мир, им приходилось усердно работать, чтобы дать тебе будущее. Твои слова — нож в спину. Отец с матерью тебя оберегали, как же ещё ребёнку объяснить? Философией? Смейся или нет, а философия до ребёнка не достучится, он просто не поймёт. Конечно же тут нужен Бог, добродетели которого ясны, естественны.

— А вот мой батя не был паинькой, — вклинивается Денис. — Он маму бил, меня бил.

Глафира Сергеевна недобро смотрит на нахала, посмевшего влезать в задушевную беседу. Зоя вздыхает:

— Вы всё не так… хотя я привыкла, что никто не понимает.

— Но скажи, дорогая, — обращается совсем уже смягчившаяся Глафира Сергеевна. — Неужели ничего светлого не было?

***

Мне было пять, я вымахала больше сверстниц, с которыми играла в садике. Я всё же играла, и у меня были друзья. Даже кавалеры с серьёзными лицами и солидными подношениями в виде мальчишечьих игрушек, которые разбирали быстрее всех, и я могла ими покатать, порыхлить ими землю на зависть остальным.

А папа сажал меня на плечи, даже такую дылду. Ветер щекотал волосы. Я дрыгала ножками, стукала пятками о папино брюшко. Оно так мягко, приятно пружинило! Как по мшистой поляне ножками. Иногда капала на его футболку мороженным, но он не злился. А мама сетовала:

— Не пачкай, не лягайся.

Он отвечал, улыбаясь:

— Да разве она лягается?

Конечно же, я была на стороне мягкого во всём папы. Тогда я не задумывалась, что стиркой одежды занимается не он. Возвращение папы из чуть ли не недельных рейсов было целым событием! Но маму тоже не обделяла лаской. Прятаться за её бёдрами было надёжно, они были толще папиных и лучше защищали, если кто приходил в гости.

Мои родители ввели какое-то дурацкое правило, что я не должна есть сладкого «свыше нормы». Что такое норма, я не знала до четырёх годиков. Мне казалось, что так зовут тётю, которая приходила к нам в гости и не очень-то любила со мной играть. Мне казалось, что это она им запрещает и не нужно быть выше её. Она и правда высокая тётенька, маме с папой до неё ещё расти и расти! После этих моих выводов, когда она приходила, я на неё дулась, гримасничала. Зачем она мне запрещает кушать сладкое? Злюка, на, язык покажу!

Тем больше я любила папу и маму. Потому что они, несмотря на злючку-норму, втайне друг от друга подсовывали «рафаэлку» и шипели: «т-с-с-с, секрет». И секрет мне пришёлся по вкусу. Я полюбила это слово. Приятное такое: «секрет». Как звучит!

Секрет.

Перед едой и сном мы благодарили Бога. И я тоже могла ему поведать секрет, если что-то сломала или набедокурила.

***

Зоя, перебирая пальцами волосы, так и не находит секущихся концов. Сама того не замечая, она улыбается. Глафира Сергеевна, растроганная до невозможности, стала мягкой, как облако:

— Тебе просто нужно помнить об этом. Конечно же! Ах, дорогая, если бы мы так не начали с тобой отвратительно… Ты прости меня за то, что я наговорила, хорошо? Начнём с чистого листа?

Зоя игнорирует щедрый примирительный жест. Но произносит:

— Конечно же, родители меня любили.

***

Но потом в школу. Там уже не так весело, как в садике. Папа с мамой начали… нет, не ругать — разговаривать строго. Когда я перешла в третий класс, нельзя было получать тройки. Лица мамы и папы уже были другие, их голоса — всё другое. Но самое неловкое произошло в 13 лет, когда у меня начались месячные.

От мамы неудобный разговор о гигиене, который она откладывала до последнего. О необходимости лифчиков. Папа тоже не преминул внести вклад в моё образование, когда вернулся из рейса:

— Зоя, ты уже большая девочка и должна понимать… в общем, мальчики теперь на тебя по-другому смотрят. Не позволяй им трогать себя здесь и здесь…

Отец показал ладонью, едва не дотрагиваясь. И я вся скукожилась, покраснела, как чёрт. Мне хотелось убежать, сквозь землю провалиться, где за свою сойду красная! Конечно же, о сексе в школе было всем известно: спасибо мальчишкам, которые любили покозырять матерными словечками. Все их речевые обороты и шуточки выводили мою сексуальную грамотность на новый уровень.

А папа продолжал:

— Они захотят держаться за ручки, целоваться. Не позволяй.

Я чуть не зарычала от злости и стыда.

— Лучше даже не разговаривай с ними о чём-то, кроме учёбы, — заключил он.

— Не буду! — выпалила, чтобы побыстрее отделаться.

После этого я не ждала папу из рейсов с таким нетерпением.

В тот день одна алкоголичка тремя этажами ниже скинула девять котят в мусоропровод. Они пищали какое-то время. Кажется. Сложно было разобрать на фоне оглушительной ругани злодейки и небезразличных соседок-поборниц-справедливости. Следующим утром я специально пошла в школу пораньше, чтобы застать мусорщика. Пришлось погулять у подъезда. Было ветрено, и я укрылась за электрической будкой из красного кирпича. Пока не появились мусорщики, я засмотрелась на стену этой будки, освещенную электрическим фонарём: шероховатую, фактурную. Я даже не заметила, как подошли мусорщики и открыли дверь, ведущую к бакам мусоропровода. Сделала вид, что иду в свой подъезд, и мне удалось подкрасться, подглядеть: они были похожи на крошечных крысят, измазанных вареньем.

Если в начальных классах маму с папой не устраивали тройки, то в средних им не нравились уже и четвёрки. Они повышали голос, но как-то фальшиво, будто верили в эту необходимость. Мама советовала подходить к учителям после урока и просить дать задание, чтобы я могла исправить оценку. Я так и делала.

«Сорокина, дай списать», — самое частое, что я начала слышать от одноклассников. Хорошее прозвище, наверное: «Сорокина-дай-списать». Если бы мне его дали. Созвучно с «Тот-кого-нельзя-называть». Прозвище бы подарило мне какую-нибудь индивидуальность, провело бы мостик между мной и одноклассниками.

Но у меня так и не появилось настоящих друзей. Была соседка по парте, с которой могла пообщаться даже — она много читала. Но её перевели в другую школу. Моей же новой соседке по парте было всё до лампочки. У нас с ней случался контакт только когда ей нужно было списать. Всё остальное время я видела только её профиль и волосы, под которыми она прятала свой беспроводной наушник. Она только и делала, что пялилась на свои коленки, улыбаясь котикам и красавчикам с тик-тока на смартфоне, которого у меня нет. Ещё был парень, который любовался мной издалека, но так и не решился подойти. Наверное, даже, влюбился. Я могла бы попробовать с ним подружиться, но он нервничал, а я не знала, о чём поговорить с ним.

Дело не в моей сногсшибательной, божественной красоте, ха! Что ж, я красивая, и ни разу в этом не сомневалась, даже чувствуя себя одинокой. Достаточно просто в зеркало посмотреть. Без макияжа красивая, естественно красивая, прыщик выскакивает не чаще, чем раз в два месяца. Мне даже можно не следить за тем, во что я одета, достаточно просто вовремя мыть голову и расчесываться, чтобы волосы не становились сальными и не путались.

Да и знала бы я, во что лучше одеваться, а не во что следует! Слишком непозволительная для меня роскошь — поддерживать разговор хоть на какую-то интересную тему.

Не важно, как хорошо учусь, как выгляжу — тоже не важно. Со мной поболтать не о чем, я пустышка. Родители довольно потирают ручки, вот остальные в моём поколении — все дураки. Отупленные смартфонами, соцсетями. Мои-то родители не залипали в «тупорылые» игрушки, гуляли, строили шалаши, читали познавательный журнал «Мурзилка», выросли нормальными! Их дочка тоже нормальной вырастет, без гаджетов и дурацкой современной моды. Об учебе пускай сначала подумает.

А я не знала, как можно думать только об учёбе, если девчонки за соседними партами, то и делают, что шушукаются и хихикают. Мальчишки тоже. Им так классно, хотя это «будущие дворники и проститутки», ведь так? Но удивительнее всего, что я не понимала, о чём одноклассники говорили. Абсолютно. У них появился какой-то язык. У них совращающий интернет и социальные сети. У меня — нет. Зато я здорова. Но кто бы совратил? Ха-ха!

После девятого класса некоторые параллели соединили. Тот мой воздыхатель, который боялся заговорить, поступил в техникум.

Потом одиннадцатый. Вроде бы, надо за голову браться. Наш учитель по истории с куцей бородкой любил приговаривать драматически: «ЕГЭ близко», сравнивал некоторые события с «Игрой престолов». Даже он был в теме чего-то! Моего санкционированного получаса у компьютера хватило бы только на то, чтобы посмотреть полсерии. Поэтому я попросила папу купить мне серию романов: «Песнь льда и пламени». Я могла бы повыпендриваться за отход от канонов, подслушав обсуждение сериала, и завести хоть какой-то разговор. Но к тому моменту, как я получила книги, сериал отгремел.

Со временем я сдалась, стало как-то безразлично. Да и одноклассники стали спокойнее, вдумчивее.

***

Алексей смотрит на Зою внимательно сквозь треснутые очки. Глафира Сергеевна садится на скамейку. Денис выстукивает ритм хлябающим без шнурка ботинком. Сквозняк в помещении раздражает с новой силой, как ему вздумается и со всех сторон; требует ёрзать и подставлять ему то ту, то другую часть тела.

— Простите, я дрянью была, — роняет Зоя жалостливо, главным образом Глафире Сергеевне. — Дрянной девчонкой. Не буду обвинять никого. Вы-то сделали себе будущее, депутатка, точно не дрянь.

— Не депутатка, а депутат, — машинально поправляет Глафира Сергеевна. — И у меня грехов много. — признаётся она, держа у подбородка скрещенные в замок пальцы.

— Стоило моим родителям дать слабину… — Зоя продолжает. Стыдливо, но уже не может остановиться. — Папка в разъездах, и уже не уследит за своей собственностью, не уследит, чтобы не попортили. Мама в больнице: камни из желчного вырезают, и нету дочки под боком, которая на ночь молитву читает. Я подлая, подлая, — слово «подлая» Зоя произносит как будто гордясь, с наслаждением.

Денис перестаёт вытаптывать ритм, поддавшись колючему настроению сквозняка вместе с остальными. Сквозняк требует: «Ёрзай, ёрзай!». Зоя продолжает:

— Не сразу ведь я решила в ночной клуб убежать. Я мучилась, сдавала позиции в своей голове постепенно, для приличия. Первые дни и правда ведь, как положено, матушку навещала, на ночь молилась, но потом подошла на перемене к Насте с Викой. Я всё время наблюдала за ними и восхищалась. Они находили способ, как выделяться даже в законопослушном: чёрный-низ-белый-верх. Короткие юбки — это часто. Кружевные колготки заставляли краснеть молоденького историка. Некоторые девчонки подражали и носили такие же, но именно, что подражали, без той же дерзости. И макияж, о, как часто классуха за макияж ругала! Глупо, конечно, восхищаться ими, но они были для меня тем самым запретным плодом. Мне всегда казалось, что стоит подать им руку, и они проведут меня через портал в совершенно другой мир.

Алексей громко хмыкает. На него оглядываются, и он втягивает свою голову.

— Не раз наблюдала, как их забирают из школы парни на тачках, — говорит Зоя. — Знала, что в ночной клуб ходят. Они посмотрели на меня, как на дикую, когда я сказала просто: «хочу с вами». Но им понравилась затея затащить меня в свой мирок. И правда, как будто распахнулся портал! Вечером собирались у Насти. Я надела серебристое платье, напутала со временем и пришла не в семь, а в семнадцать. Поболтали с ней, хотя скорее занимались тем, что Настя меня расспрашивала. Я созналась, что не умею краситься. И тут же попала в цепкие роскошные когти! Настя своими очаровательными пальчиками держала лайнер, как чародейка держит волшебную палочку. Сказала, что я красивая, поцеловала в нижнюю губу. Я ещё никогда так не мокла…

— Дорогая, можно не углубляться в подробности? — перебивает Глафира Сергеевна.

— А мне нравится, как она рассказывает, — вмешивается Денис. — Искренность чувствуется.

— Всё было новое, совершенно иное, — продолжает Зоя, даже не смутившись. — Не знаю, как это выразить, но чем-то похоже на детскую радость, когда в четыре утра находишь под ёлкой подарки.

— Ты жаловалась, что тебе не с кем было поговорить, — замечает Глафира Сергеевна. — Но ведь с тобой и не хотели говорить, они просто взяли тебя забавы ради.

Зоя кивает нетерпеливо: «знаю, знаю!».

— Заехал Дима, парень Насти. У клуба присоединился Женя. Предполагалось, что он мой боевой кавалер. Волновалась, что не пропустит охрана. Но парням по двадцать, а мы накрашены и кажемся старше. Внутри мне не понравилось. Тесно, громко, неуютно как-то. Прыгать на танцпол было страшно, да и не умею, просто качала головой в такт музыке. Впервые попробовала коктейль... несколько. И тут гулкий бас запульсировал по венам. Ощущение какой-то нереальности, будто нет почвы, а точнее, почва есть, но маленькая такая, мягкая, как кротовый холмик. И жара, очень жарко. Мы с Женей целовались на улице. Он не красавчик, обычный такой, гладко выбритый, из шеи торчат волоски. Это был первый настоящий поцелуй с языком, я просто открыла рот и позволила ему... Не заметила, как уже час ночи. Женя пригласил к себе. Я долго, долго не отвечала. Ведь самое невинное закончилось, начиналось то, чем папка пугал. Что-то немыслимое, что-то, перед чем лучше умереть и не даться, иначе позор на семью. Но именно когда вспомнила о дорогом папочке и поняла, что нужно возвращаться через портал обратно и снова отказываться от свободы — согласилась пойти к Жене.

— Ты всех погубила! — кричит Алексей.

Все застыли, никто не ожидал, что он закричит ни с того ни с сего. Алексей встаёт со скамейки, подходит к Зое и смотрит через треснутые очки. Зое страшно, любая испугается тучного злого мужчины. И он цедит сквозь зубы, тыкая пальцем, как проповедник:

— Не преуменьшай свою вину. Ты погубила всех. Всего один раз, один разочек, и всё летит в мусорку. Одна минута за вечные муки!

Зоя смотрит в пол и соглашается робко:

— Да.

Глафира Сергеевна приподнимается и тянет руки к Зое, чтобы обнять, как тогда, когда накинула пальто на её голые плечи. Но садится обратно и бросает только:

— Алексей Александрович, я с вами согласна, но будьте всё же… помягче.

У Алексея сжимаются кулаки, поджимаются губы, он ловит ртом воздух, хочет сказать ещё что-то.

— Лучше посиди, приятель, — вмешивается Денис.

Алексей морщится сердито, но спустя секунду уходит к себе на скамейку и садится сутуло, смотрит в пол.

— Это так, я всех погубила.

Зоя перебирает волосы. Слегка подёргивает их.

— Ночь с Женей позади. Маму выписали, папка вернулся, ошейник на шее затянут по-прежнему туго. Дружба с Настей и Викой сразу же закончилась. Женя не звонил, но меня это устраивало, я вообще ту ночь воспринимала как что-то, что было далеко-далеко в прошлом. Просто интересный опыт и, главное, безнаказанный. Появился тот самый соблазнительный секрет между мной и ещё несколькими людьми. Но через месяц затошнило, купила тест, ну и… рассыпался секрет. Аборт?

— Господи! — восклицает Глафира Сергеевна.

Зоя улыбается:

— Вот так и моя мама: «Об аборте и речи быть не может!». Кричит, кричит, раскалённая добела. Мне стыдно, что вообще заикнулась. Просто реву в подушку, мама дёргает за плечо: «Глаза не прячь, дрянная!». А я реву, только и могу, что реветь, задыхаться и каяться. Папка допрашивает, кто такой этот Женя и что вообще из себя представляет? Кое-как выдавила нужные слова. Нашли Женю, его родителей; познакомились, втихую расписались. Папка хорошенько его припугнул. К счастью, Женя работал, и этого было достаточно, чтобы создать с ним так называемую ячейку общества. Родители, мои и Жени, помогли с ипотекой и ремонтом. В общем, всё было сделано, чтобы жить по-человечески. И школу я закончила ещё до того, как живот начал касаться парты, и на фотках выпускного альбома даже выглядела недурно, только щёки слегка округлились и руки с бёдрами потолще стали. Мама даже сказала, что мне так больше идёт.

— Тебе бы жить, да жить! — Глафира Сергеевна не удерживается от того, чтобы зачитать мораль, сопровождая привычной жестикуляцией: — Нет, нету свободы в распутстве. Все нынче осуждают традиционные ценности, особенно когда родители сами выбирают жениха — нету свободы, говорят. А ведь и в твоём случае свободы не было. За тебя всё решили распутные обстоятельства. Уж лучше родители пускай выбирают супруга, так надёжнее будет.

— О, а вы сторонница традиционных браков? — интересуется Денис, улыбаясь. — И своему сынку тоже продохнуть не давали?

— Вы только гавкать и можете, Денис Денисович, я выдала аргументацию, вы же меня только подковырнуть попробовали. Смешно.

— Хватит уже ругаться, — произносит Зоя обиженно, будто в попытке помирить родителей; у неё блестят глаза. — Я не права была, когда назвала всех дрянью. Вы простите меня, Глафира Сергеевна?

— Ах, милая…

— Ругайте меня. Ругайте, сколько хотите, я одна здесь дрянная. Дрянная девчонка. Все правы, кто меня так называет. Вы правы, — У Зои голос трескается, слабеет, будто из него вытекла вся начинка. — И мама права была…

Что-то продолжает ломаться в Зое. Все смотрят на неё в ожидании. Она похожа на человека, который вот-вот бросится под автомобиль. Никто и не заметил, что сквозняк перестал, но вот он снова густо завывает в щелях камеры.

— Ну уж нет, Зоя, — говорит Денис. — Не правы они. Не правы потому, что говорят, а ты слушаешь, и действительно от этого становишься дрянной. Мне тоже он, то есть батя, как мантру повторял, оправдывал своё пьянство: «Вот подрастёшь, всё поймёшь, такой же будешь». Ну, я и стал!

Зоя выглядит обречённой, она качает головой:

— Нет, Денис Денисович. Так ведь вас зовут?

— Денис Денисович я для Глафиры Сергеевны. Ты можешь со мной по-простому, Дениска я.

— Мне очень приятно, что ты говоришь, Денис. Я влюбилась бы в тебя только потому, что ты не осуждаешь. Но меня нужно осуждать, избивать, плевать в меня нужно!

— Что ты такое говоришь, Зоя? — ужасается Глафира Сергеевна.

— Нет-нет. Я не всё рассказала. Я хочу рассказать. Я буду оправдываться, потому что не могу не оправдываться, но вы мне не потакайте. Алексей Александрович, можете заткнуть уши, если вам особенно неприятно. Но я хочу рассказать!

Алексей засовывает руки в карманы брюк и поворачивает голову к двери.

— Мне бы жить и жить, как вы сказали, Глафира Сергеевна, — говорит Зоя тихо, и все незаметно для себя подаются вперёд. — А я не смогла. Я не могла спать. Ошейник затянули ещё туже. Я хотела куда-то далеко, сбежать оттуда. А сама как будто застряла одной ногой в портале. Стирка, подгузники, готовка — всё это тяжело, всё это рутина, но это… нет, это ерунда. Это мешает, но не доводит. Этого недостаточно. Недостаточно, если ты хочешь, если знаешь, зачем. Я потеряла сон — это меня убивало. Конечно, ночами приходилось подскакивать, чтобы успокоить доченьку, но и после этого я не могла сомкнуть глаз. Днём выкраивала время, чтобы вздремнуть. Но вот я закрываю глаза… на минутку только, потом вздрагиваю, и сердце бьётся сильно-сильно. А так спать хочется…

— «Спать хочется» — что-то было такое у Чехова, — произносит Денис тихо, чтобы не мешать.

Зоя машинально подтягивает ноги к груди, садится горгульей, и так же машинально спрыгивает со скамейки.

— Конечно же, обратилась к врачу, выписали снотворное. Таблетки меня вырубали, но мне чудилось, что я не сплю, что всё это иллюзия, сонный паралич. Мне снилось, что опять кричит дочь, и опять я к ней должна идти. А ещё портал, портал, через который я не могу пройти из-за крика девочки, потому что всегда надо возвращаться. Это состояние меня пугало ещё больше бессонницы, и я перестала принимать таблетки. Я решила, что уж лучше не спать совсем. Но потом я всё равно уснула, уже без таблеток. Снова кричит моя девочка, и снова этот портал, через который не пройти. Только я хочу переступить — ноги несут обратно. Опять к дочери. И какая-то идея, идея глупая, но я подумала, что это может сработать. Если мне через портал нельзя, то наверно моей дочке можно, и ноги меня понесут за ней, через портал, и я наконец-то окажусь в другом месте. И я…

Зоя прерывается и плачет, закрывая лицо. Глафира Сергеевна обнимает её за плечи, сажает на скамейку:

— Успокойся, милая, не продолжай, если трудно. Я обещаю, что не буду тебя судить. Ты просто бедное дитя…

Зоя смеётся сквозь пальцы:

— Спасибо что сказали это, Глафира Сергеевна, теперь мне проще будет рассказать. Потому что вы врёте, вы просто расчувствовались и ничего не знаете, — Зоя поднимает лицо, оно красное, всё ещё текут слёзы, но уже не видно, что оно обезображено болью: — Потому что я воплотила ту мысль, которая занимала меня. Я переправила свою девочку через портал. Этот портал маленький такой оказался, я ещё удивилась. А потом поняла.

Глафира Сергеевна охает и цепенеет, Зоя пользуется моментом и высвобождается. Первую секунду её лицо ликует тому, что ей удалось доказать что-то. То, что понятно только ей. Но через мгновение лицо снова наполняется болью, слёзы брызгают. Зоя ревёт в такт сквозняку и садится на пол. Её дёргает, трясёт, бросает то в одну, то в другую сторону. И она ложится.

Все смотрят озабоченно, но никто не подходит, чтобы помочь подняться или как-то утешить.

— Я здесь поэтому, поэтому! — выдавливает она, захлёбываясь.

Раздаётся лязг, от которого все успели отвыкнуть, и все вздрагивают, будто их застали за чем-то преступным. Заходит охранник и поднимает Зою. Та отбивается, но поняв, кто это, позволяет себя увести.

Опухоль

Сквозняка нет. Но холодный воздух щиплет кожу. Всё ещё выходят клубы пара изо рта. По-прежнему капает с потолка. Каждые семь секунд, считает Денис. Кап… кап. Пахнет плесенью, она вылезла и распушилась на добрых три сантиметра в разные от стыков потолка, стен и пола, стороны.

— Нам нужно разобраться, за что мы сидим здесь, — говорит Денис. — Тогда нас выпустят.

Он смотрит то на Алексея, то на Глафиру Сергеевну. Алексей отворачивается, втягивает голову. Глафира Сергеевна произносит с виноватым достоинством:

— Я вынуждена здесь сидеть потому, что наложила на себя руки. У меня обнаружилась злокачественная опухоль мозга в области турецкого седла. К такой не подобраться хирургически. Не хотела обрекать себя и близких на страдание. Но самоубийство всё же грех, хоть об этом и не сказано в библии. Убивая себя, человек не может раскаяться, а потому — дорога в ад.

— А, ну да, раскаяться при жизни — это ведь главное, чего не сделаешь, индульгенция работает, как часы. Ну, слушайте, вы вот признались сейчас, а кум не зашёл, не освободил вас, раскаявшуюся.

— Индульгенция — это католическая история, не православная, стыдно не знать. А вы сами-то, Денис Денисович, какой проступок совершили?

— Помимо того, что повесился? Забил отца до смерти, — отвечает Денис обыденно.

Глафира Сергеевна охает, хватаясь за щёки. Денис улыбается, водит ладонью по ёршику волос на затылке.

— Эй, кум! Слышал? Я признался! — кричит он в дверь, после поворачивается к Глафире Сергеевне. — И за мной, как видите, кум не зашёл. Потому что не раскаиваюсь. Он, то есть батя мой, настоящей скотиной был. Единственное, матушку жалко.

— Скотина или нет, а даже скот стараются забить гуманно, — проговаривает Алексей с некоторой злостью. — Максимально быстро забить стараются, специальными дьявольскими установками.

Глафира Сергеевна восклицает:

— Это ужасно, ужасно так поступать с тем, кто связан с тобой кровными узами!

Денис сжимает пальцами затылок, выдыхает. После паузы, слегка успокоившись, интересуется:

— А вам, Глафира Сергеевна, видимо, повезло иметь кровь чистенькую? Хорошую кровь от добрых людей?

— Мне и правда повезло. Мой отец не без грехов был, но был человеком достойным. Мало кто в нашем городе жертвовал столько же, сколько он. Благодаря ему построили храм. Благодаря ему был сделан капитальный ремонт в детском доме.

— Хе-хе, знаем таких жертвенников, — Денис смотрит на ямку в центре камеры, где собирается влага.

— Я вижу, к чему вы клоните. Ах, как приятно без сквозняка! Да, отец каялся, что совершал поступки, которыми нельзя гордиться, но побожился, что не проливал крови. Хоть мою семью и обошли девяностые, я застала их и видела повальное пьянство, всех моих друзей родители забирали на огород помогать сажать картошку. Но потом ситуация выправилась и всем стало хорошо, как никогда прежде. Что до отца, не смею сказать, что благотворительность искупает грехи, но ведь и храм, куда пожилым гражданам не нужно добираться через весь город, и приют с утеплённым туалетом... сколько бы ещё пришлось ждать, если бы не он?

— И пистолет, которым вы застрелились, — ехидничает Денис.

— Отвратительный, наглый хам!

Денис, не смотря на окрик, успокаивается окончательно. У него создаётся впечатление, что он чуть не рухнул, но удержался и теперь стоит твёрдо, по колено в вязком, надёжном иле. Он говорит:

— Простите, Глафира Сергеевна, рассказывайте дальше о своём отце. Нет, не подумайте, что я наглый такой, что я хочу знать всё. Просто условности этого… — Денис задумывается, как назвать место, в котором они обитают. Ничего, кроме чистилища, на ум не приходит. — Условности этого места требуют, чтобы вы рассказали.

— Отец и правда вручил мне пистолет, когда стало ясно, что скоро сляжет окончательно. Тоже рак мозга. Я знала, что с такой наследственностью риск возникновения у меня высокий, но тоже боялась регулярно проверяться. Знаете, ведь думаешь, что здоровья у тебя предостаточно, не можешь себя не убеждать в этом. И до поры до времени даже просто боишься посмотреть, что у тебя там на самом деле внутри, а оно растёт, растёт… но это уже не важно. Отчётливо помню эти слова… — Глафира Сергеевна молчит долго, верно, обдумывая, стоит ли делиться чем-то настолько сокровенным. Но всё же повторяет слова отца, слегка покраснев: — «Пришла моя кара, Глаша. И твоя придёт. Но будь готова. Умей защитить себя и близких. Привыкай к тяжести металла». И вручил мне пистолет. Я согласна, что нужно уметь защищать себя и близких. Вес холодной стали в руке наполняет решимостью, даже при обдумывании простых жизненных вопросов. Когда наступала чёрная полоса, я доставала пистолет, разбирала, чистила его, собирала обратно и решение приходило в голову будто само собой. А самоубийство? Убиться можно сотней способов, так что даже если бы пистолета не было…

— Да. Уж лучше бы разрешили ношение, — комментирует Алексей и впервые усмехается. — Меня б пристрелили сразу, удалили, как вирус, а не разбивали б лицо в кашу. Я задыхался, ощущал, как носовые кости крошатся и забивают трахею.

— Господи, Алексей Александрович, мне так жаль…

— Опять ты о своём! — бесится Денис неожиданно.

Алексей смотрит внимательно сквозь треснутые очки. Падает ли так свет, но Денису кажется, что этот мямля Алексей едва заметно, но нагло, решительно улыбается. И кажется, что опоры опять нет.

— Денис Денисович, это грубо! — вмешивается Глафира Сергеевна. — Человек пережил ужасные страдания.

— Да, да, понимаю, — раздражённо отмахивается Денис и садится в дальний угол, считать интервалы между падением капель. Кап… раз, два… шесть… кап.

Все молчат. Алексей, вдруг оживший, говорит Глафире Сергеевне:

— Расскажите, пожалуйста, ещё о себе. Вы когда говорить начали, мне так просто стало! Очень отвлекает от своих мыслей.

Глафира Сергеевна задумывается, после кивает, по обыкновению сопровождая речь уверенной жестикуляцией; у неё вид человека, убеждённого в том, что любая беседа с ней — это откровение:

— В старших классах один мальчик, высокий, широкоплечий, ухаживал за мной, — Глафира Сергеевна рассказывает не без гордости. — Но было не до любви, между ним и серебряной медалью я выбрала второе. Хотя, признаюсь, хотелось обнять его мускулистую шею, — она слегка смутилась. — Потом уже, когда получила высшее педагогическое и устроилась в школу, в которой и училась до этого, наши с ним судьбы снова сплелись. После уроков я просто встала и любовалась нашей школой из благородного красного кирпича. После ремонта фасад здания стал гордостью всего города, и не зря. Просто стояла, любовалась и думала: «Как хорошо!». Он подошёл, снял опавший листик с моего плеча и сказал: «Девушка, можно познакомиться с вами?». Как тут устоишь?

Глафира Сергеевна оглядывается на Дениса, не выкинет ли что-то этакого едкого? Но Денис как будто искренне улыбнулся.

— Неоднократно становилась учителем года, после стала завучем, потом директором. Избралась в городскую думу с третьего раза и стала одним из самых молодых депутатов в городе. Помнится, Денис Денисович, вы говорили, что в думе сидят только болванчики, которым просто повезло. Вас, наверное, выводит из себя, что у меня были возможности, которых не было у других?

— Ещё как, Глафира Сергеевна.

— Я имела возможности, но даже в моём положении без труда рыбку не выловить было. Вы хоть знаете, Денис Денисович, как трудно буквально вырывать каждую копейку на благоустройство своего округа при ограниченном бюджете? Откуда вам знать. Вы просто оправдываете свою лень, как буриданов… — Глафира Сергеевна осекается и, с видом сожаления, не запрягает ослика тащить один из своих любимых фразеологизмов.

— Может, и так, — пожимает плечами Денис.

— Региональные газеты писали о самых молодых депутатах, в … году, пророчили будущее на федеральном уровне. Но я как уселась в кресле, так в нём и начала стареть, становиться среднестатистическим, так скажем, депутатом. К счастью, почувствовала этот стеклянный потолок вовремя. Нет, не подумайте, пожалуйста, что завести сына — это просто очередное достижение. Я искренне хотела чадо, чтобы любить его, дёргать за пухлые щёчки и просто, чтобы дать ему всё, что только можно. Как дал мне мой отец. Муж, правда, принёс мне наибольшее разочарование. Он по-прежнему был хорош собой, чýток, хоть и проявлял меньше внимания. Но после моих успехов сел на шею и ножки свесил. Я восприняла это лишь как одну из преград, которую мне предстояло преодолеть. Сказала ему прямо: «Либо ищи работу быстрее, либо выметайся».

— Такой брак не назовёшь счастливым, — замечает Алексей.

— Не всё строится на одной только любви, — произносит Глафира Сергеевна с видом знатока. — Если и бывает любовь, она улетучивается со временем. Любовь остаётся и должна оставаться к родной крови. А когда обрёл пару… тут надо быть проще: каждый сам кузнец своего счастья. Я хоть мужа до сих пор не до конца уважаю, но он подарил мне Костеньку. Золотце, чьё первое слово: «мя», — и Глафира Сергеевна тает, как и должна таять мама. — Муженёк, конечно, говорил, что «мя» — это не слово, а слог, и мне, как человеку образованному, надо бы знать это. Но что он сам знал? Конечно же Костенька говорил: «мама», и я понимала это с полуслова, потому что произносил это он по-другому, не как другие случайные звуки. «Мама» — это самое нежное, самое сакральное слово.

У Дениса неожиданно влажнеют глаза, и он отворачивается к сырой стене, чтобы Глафира Сергеевна этого не заметила. Эта стена ему напоминает о надписи, которую он видел в коридоре.

***

Крепыш, три с половиной килограмма! Через год уже стучит ножками и с грохотом плюхается на попу. Молодая пара снизу жалуется, но тут же перестаёт злиться, стоит мне рассказать, какой красивый у меня малыш. Да и понимают, что у них так же неритмично и бойко пузатым барабаном простучит на весь подъезд, когда придёт время.

Муж строит из себя умного, но что он знает, неуч? «Мя» — это случайный звук, когда формируется речевой аппарат, ну-ну! У Костеньки, даже когда он подрос, получалось как будто не мама, а мя-ама. Потому что он говорил слегка в нос. Конечно же, никто этого не замечал и не смеялся над ним, потому что вымахал Костенька — ого-го! Ростом пошёл в непутёвого, красивого папку. Умом в меня. Я каждый раз слышала эту лучшую в моей жизни нотку: «мя».

Мя-ама, в садике мне наклеили больше всех звёздочек в дневничок! Мя-ама, в этой четверти ни одной тройки! Мя-ама, я участвую в олимпиаде по русскому! Мя-ама, первое место по плаванью!

Мне удалось почувствовать, как я становлюсь мягче, добрее. В первый же день после декрета я засиделась в своём кабинете до самого вечера. Нужно было разобраться с путаницей, которую устроили в моё отсутствие завуч и завхоз. Выходя из школы, я увидела, как Захаров из седьмого «А» пишет: «Скороходова су…». Скороходова — это, конечно же, я. Приятно вновь познакомиться, как говорится. Он хотел было убежать, но понял, что это ничего не даст, я его узнала и окликнула. Не стала угрожать, что он вылетит из школы. Как ни странно, настроение у меня было отличное — возвращалась домой к Костеньке. Сказала Захарову только, что никому не расскажу об этом, если он обещает взяться за учёбу. Он стыдливо шмыгал носом на фоне моей любимой школы, на фоне изгаженной стены из красного кирпича. И я поняла, что всё будет с ним хорошо.

Надпись закрасил дворник, он как раз занимался летним ремонтом с завхозом и уборщицей, сами понимаете — бюджету легче, если доплатить своим работникам, чем нанимать подрядчика.

После я неожиданно для себя проявила чудеса терпения ещё в одном вопросе. Вернувшись домой, нашла чей-то лифчик под своей подушкой. Мой муж сделал это при ребёнке! Ещё и лифчик, очевидно, был оставлен его любовницей специально, чтобы я заметила. Я ожидала от него тупости, но, чтобы ещё и свинства, ещё и такого!..

«Уходи, уходи сейчас же! Нет, стой, покажи её фотографии!».

Он ушёл и ещё долго названивал мне. Я всё же рассудила, что лучше сына растить вдвоём. Больше он мне не изменял. Захаров, кстати, окончил школу с отличием.

По-настоящему тяжело было через одиннадцать лет. Я выбрала Костеньке ВУЗ. К сожалению, в другом городе. Мне хотелось даже поехать с ним, но я не могла оставить обязанности перед школой и избирателями.

***

— На восемнадцатилетие подарили Костеньке BMW X5… — добавляет Глафира Сергеевна и лицо её выражает вдруг: «Зачем ляпнула?».

— Ого, вот так карета для юнца! — восклицает Денис, почувствовав лёгкость от завершения сентиментов.

— Смейтесь-смейтесь. Машина была взята в кредит. За мою прошлую, более скромную модель, кредит был выплачен всего год назад. И нет, ни в каких коррупционных схемах я не была замешана. Конечно же я не такая важная персона, чтобы давать мне на лапу. И машина не заоблачная для тех, кто умеет зарабатывать.

— Не пойман — не вор, как говорится, — улыбается Денис.

Глафира Сергеевна встаёт, готовая размазать Дениса в лепёшку.

— Не слушайте его, Глафира Сергеевна. Я вам верю, — успокаивает Алексей.

Глафира Сергеевна, повернувшись всем корпусом, благодарно смотрит на Алексея и садится на своё место. Бросает торжествующе:

— Вы просто неудачник, Денис Денисович, и завидуете. Вы сами в этом сознались.

Денис не отвечает. Он слушает стук капель. В центре камеры образовалась лужица. Он подходит к ней, долго вглядывается, и вдруг резко наступает. Разлетаются брызги. Глафира Сергеевна охает, проверяя, не испачкана ли её твидовая юбка?

Снова молчание. В это время замкнутый Алексей будто проделал трещину в своём глухом панцире и выглянул, зацепившись за слова, произнесённые две минуты назад:

— А я тоже неудачником был. Забагованная версия старшего брата. Он учился на отлично, я — на тройки с четвёрками. Он стал графическим дизайнером. Я тоже хотел, но знал, что буду хуже. Это бы дало повод родителям продолжать своё: «Вот Гоша…, а ты…». Забавно, но поэтому я решил стать психиатром.

— Сначала я думал стать психиатром, как многие неудачники; но я был неудачником особым, — говорит Денис, обращая на себя внимание. А потом, как бы опомнившись, оправдывается: — Процитировал классику, не удержался.

— И всё же я стал дизайнером, — горько усмехается Алексей. — Со скрипом удалось поступить в медицинский, но понял, что не моё и не доучился. А брат подизайнил всего три года в одной конторке, уволился и открыл свою. Пригласил меня. И я там делал уродливые баннеры целых двенадцать лет! В кучу ещё то, что вместе полюбили одну девушку, и она, конечно же, выбрала моего брата. У них родилась дочь, похожая на мать…

И стоит Алексею собрать на себе два внимательных взгляда, речь его обрывается. Он поджимает губы в смущении, мямлит едва разборчиво:

— Это я не по сабжу, да.

Все с раздражением думают о своём. Глафира Сергеевна грызёт ногти и смотрит на разрастающуюся по углам плесень; плесень пугает. Алексей Александрович жуёт свои губы, ёжится от холода, смотря по сторонам, будто в надежде увидеть вынесенное из камеры пальто. Денис Денисович наступает и наступает на лужу в центре камеры, не давая глади образоваться.

Алексей что-то мямлит себе под нос. Снова к нему обращаются взгляды. Он встаёт и подходит к луже. Смотрит, как Денис наступает и наступает в неё. Алексей разворачивается к Глафире Сергеевне и спрашивает:

— Это всё, Глафира Сергеевна? Вы не всё сказали о своём проступке.

— Почему же?

— Потому что не вяжется. Вы сказали, что не хотели обрекать близких на страдание, но ведь вы их обрекли! Вы сами говорили, что на вас вся семья держалась, с чем же вы их оставили?

— У меня были некоторые сбережения, — замечает Глафира Сергеевна.

— Семья для вас всё, вы всё время упираете на это. Деньги — это приложение к делу, но не само дело.

— Хорошо. Я сделала это из… корысти. Хотела, чтобы меня запомнили сильной, а не чахнущей, вечно всё забывающей, парализованной.

— И всё же, это не поступок сильного человека — убить себя. Я вам не верю. Вы сами себе не верите.

— Алексей Александрович, я думала, что вы человек сдержанный и адекватный. Зачем вы меня допрашиваете? Зачем мучаете?

— Потому что мы в аду, вы ещё не поняли? Мы назначены друг другу палачами, это наше техническое задание. Мой долг вас мучать. Точнее, мой долг своими правками мучать Дениса, долг Дениса мучать вас.

— Что за абсурд? — спрашивает Глафира Сергеевна, но произносит эти слова неуверенно.

Денис, точно осенённый, бросает играть с лужей, начинает расхаживать по камере, вещать манерно, как в конце детективного романа:

— Ты молодец, Алексей, сам бы я до этой мысли не дошёл. Молчишь-молчишь, а рубить-то давно начал! Ты и правда меня замучал своим нытьём. А вам, Глафира Сергеевна, я неприятен больше всего. Это понятно. Вы, в свою очередь мучали Зою… нет-нет, не отрицайте! А тебя, Алексей, для балансу должна была мучать бедняжка-Зоя? Да-да, не прячь глаза, как ты злился на неё! Ты знаешь больше нас и первый дошёл до верной мысли, потому что вину свою понимаешь и чувствуешь больше всех. Я даже догадываюсь, какую…

— Произнесёшь это вслух, и я тебя придушу! — рычит Алексей сдавленно.

Денис закладывает руки за голову, его зрачки бегают из стороны в сторону, вверх и вниз, будто в поисках кого-то, будь этот кто-то даже на потолке. На несколько секунд зрачки замирают внизу, жадно впиваются в лужу, но резко подскакивают вверх. Разумеется, не найдя никакого нового лица, Денис обращается:

— Глафира Сергеевна, что-то случилось. Расскажите, расколитесь, раскайтесь, и вы свободны.

— Да отстаньте вы от меня!

— Право ваше, — Денис торопливо отходит к своей скамейке.

— Я помню девушку, — говорит Глафира Сергеевна после долгой паузы. Как обычно, стараясь контролировать речь и жестикуляцию.

***

Совсем как Зоя эта девушка, юная, сбившаяся с пути, но года на два постарше её. Она задавила старушку. Задавила, когда Костенька дал ей покататься на своей машине. Испугалась и уехала с места аварии. Конечно же, дело пары часов найти Костю по номеру автомобиля и задержать. Он позвонил мне пьяный ночью и всё рассказал. Мой испуганный, бедный мальчик… Я сломя голову помчалась в другой город и чуть не уснула за рулём, чуть не врезалась в кирпичную стену.

Мы вместе нашли эту девушку, она оказалась проституткой... Мой бедный мальчик, я не могла на него злиться тогда, я могла только бояться! Он на неё кричал, даже ударил. Не при мне, конечно. У них был ещё один разговор до того, как я приехала и мы её отыскали.

***

— Господи-боже, я и правда это рассказываю про своего Костеньку! — Глафира Сергеевна теряет контроль над своей безупречной жестикуляцией и правильным дыханием. — Но разве оболганный человек контролирует свой гнев?

***

Она совершенно не хотела сознаваться. И тогда я поняла, что взывать к совести надо не тем, чтобы стыдить, а мягко. Я решила, что надо пожалеть эту несчастную девочку, лишённую всего и вынужденную зарабатывать своим телом. Да, человек она нехороший, но с проблесками совести. Я осталась поговорить с ней наедине, чтобы успокоить, потому что Костенька злился и этим пугал её.

Бедняжку звали Вика, у неё был сын, но она отказалась от него в роддоме. Её охмурил один негодяй, пообещав вечной любви. Они уехали в другой город, и, вместо вечной любви, он вовлёк бедняжку в проституцию. Позже она стала раскаиваться, но вернуть сына уже было нельзя — она запротоколирована в одном из рейдов. Такой сына никакой суд не вернёт. Её права на сына ограничивались только выплатой алиментов.

Я объяснила, что она оступилась, это так, но не всё потеряно. И от неё зависит, загубит ли она ещё и моего сыночка. Но заверила, что если она поступит правильно, мы не забудем её смелого поступка; если она сознается в преступлении, мы оформим опеку над её ребёнком и позволим видеться, когда она выйдет. Я тогда искренне хотела воспитать ещё одного достойного мальчика и действительно рассматривала вариант с усыновлением.

***

— Мне не нравится в вашей истории всё, — говорит Денис, стоя у своей скамейки, но не садясь.

— Только не говорите… — вдруг улыбается Глафира Сергеевна и поворачивается к Денису всем корпусом. — Это же смешно! Я знаю, как это выглядит для постороннего, несведущего: «депутатский сын свалил всю вину на проститутку». Это и правда вызвало шумиху в газетёнках и на региональном телевидении, само участие в скандале ставило на моей карьере крест. Мой сынок оступился, и правда, никто не без греха. Он воспользовался падшей женщиной, и это ужасно. Но он ведь не убивал. Не убивал! Она во всём созналась!

— Это даже не смешно, — говорит Денис.

— А что не так? — торопливо бормочет Глафира Сергеевна и мнёт свою твидовую юбку. — То, что я влезла без суда и следствия? Так это любая мать за своего сына… Не так, что я подтолкнула человека к раскаянью? Да я ведь помогла ей, да и только! Она бы ни за что не увидела сына, а я давала ей эту возможность в будущем. Что такое пять лет для падшей женщины, если она увидит потом сына и, возможно, изменит свою жизнь в лучшую сторону? Но пять лет для Костеньки могут загубить все его начинания!

Алексей с Денисом молчат. Это волнует Глафиру Сергеевну ещё больше, чем если бы они продолжали обвинения.

— Вы думаете, что она не виновата, и это мой сын её оклеветал, потому что не хотел в тюрьму? Конечно, у меня нет объективных данных, я не видела, кто был за рулём. Но и вы ведь не видели! Это тайна за семью печатями! Даже если бы и Костенька… Даже если бы и Костенька… — Глафира Сергеевна осекается на мгновение. — Я же всё сделала правильно! Я уже говорила, почему.

Алексей с Денисом молчат.

— Ха-ха! Нет. Ха-ха! — впервые смеётся Глафира Сергеевна. — Вы думаете, что я не вынесла того, кем стал мой идеальный сынок, и поэтому застрелилась? Так заметьте, что я не знаю, виноват ли он на самом деле. И склонна верить, что убийство совершила именно Вика — эта падшая женщина. У меня все, абсолютно все основания верить Костеньке! Я ведь не знаю, не знаю на самом деле…

Алексей с Денисом молчат.

— Не знаю, ха-ха! Дурёха какая! Я ведь и правда не знаю, хороший он или нет. Вырос он человеком с добрыми качествами, как я и хотела, или что-то ужасное в нём дало метастазы? Я ведь не знаю, не знаю я!

Неожиданный скрип ключей, но не такой неожиданный, как в прошлый раз. Входит охранник, берёт Глафиру Сергеевну под руку и выводит. Её истерический смех ещё какое-то время доносится из-за закрытых дверей.

Зеркало

Денис и Алексей сидят в противоположных углах камеры. Плесень на стенах высохла и обваливается на пол хлопьями с крошкой. Алексей и Денис думают о своём. Проходит по меньшей мере два часа, оба не решаются заговорить первыми. Тишина, только капает с потолка с промежутком в четыре секунды. Лужа в центре разлилась до размера приличного настенного зеркала. Холодно, оба натурально дрожат.

— Так скоро и до минуса дойдёт, — заговаривает Алексей первым, выпуская плотные клубы пара. Сидя, он чуть ли не сжимается в комок.

Денис касается до торчащих на затылке волос, проверяя, на месте ли колючки, которые щекочут ладонь. И говорит:

— Пускай. Жевалками-то я стучать привык. Зато вода перестанет капать. Как же бесит, бесит!

Алексей горько усмехается.

— Хочу амнистию, хочу свалить отсюда, — нудит Денис. — Ты, наверное, тоже... И что, будем наперегонки каяться друг перед другом, чтобы не остаться без слушателя?

— Не угадал.

— Что же, я тебя понимаю. Не хочешь — не рассказывай. Я говорил, что уже знаю, в чём твоя вина. Я не ошибся?

— Ты парень догадливый, начитанный, — болезненно улыбается Алексей. — Лучше расскажи о своём отце.

Денис глядит в стену, у основания которой осыпалась плесень. Опять он вспоминает вопрошающую надпись, встреченную по пути в камеру четыре раза. Он делает над собой усилие:

— А что рассказывать-то? Детство моё — говно то ещё. Хотел бы я, чтобы батя был мужем депутатки. Но матушка не была депутаткой, а он бил нас, стоило ему выпить. Нет, батя был сносный. Когда не пил, конечно. И не всегда пил, — Денис задумывается и вдруг рассказывает возбуждённо: — А что, если вычеркнуть, когда выпивал — его можно образцовым отцом и мужем считать! Руки на месте, такой лук мне сделал и стрелы деревянные выточил… через полсотни метров падали, если под правильным углом запустить! Я самым известным пацаном во дворе стал, все ко мне на поклон ходили, несли явства, кушанья: чипсы. Лишь бы дал из лука пострелять. Не сказать, что бегал оборванцем. Деньги всё же водились, батя хорошо получал в литейке. И просил, чтобы матушка деньги у себя держала — так надёжнее.

Денис собирает ладонью влагу со стен и растирает руками.

— Однажды один пацан, на год старше меня, взял пострелять лук и не возвращал, собака! Я ходил за ним, говорил: теперь я хочу. А он всё равно, выхаживал, как горец, и говорил: «принеси стрелу». Я приносил, потому что стрела мне всё равно нужна, когда лук верну. А потом он выхватывал стрелу и снова стрелял. Я ходил за ним и ходил, у меня слёзы наворачивались, а он всё не возвращал. Наконец, стрелять ему надоело, и, по всей видимости, надоел я. Он залез в окно заброшенного красного кирпичного дома, само собой, с моим луком. Я полез следом. Там, в темноте здания, нас никто уже не мог видеть. Он молча смотрел на меня. Его оттушёванные очертания в тусклом свете, будто бесовские, меня напугали. Я замолчал тоже и застыл. И тут бес как дёрнется! И вспышка. — Денис касается скулы. — Впервые в жизни я получил по лицу и расплакался, он бросил мне под ноги лук и ушёл вглубь здания бить бутылки. Вечером я вернулся и не показывался матушке. Я ничего плохого не сделал, чтобы не показываться, но просто было стыдно и ощущалось как-то неправильно всё. Я посмотрел в туалете в зеркало и подумал: какой же я некрасивый! Уже взрослым, возвращаясь из раза в раз к этому зеркалу в туалете и моим заплаканным детским глазкам, я всё отчётливей понимал, что каждое лицо по-своему красивое. Красивое, если не обращать внимания на мелочи и не уродовать. Только внешние отпечатки на нём некрасивы. Кто мы такие, чтобы не соглашаться в чувстве прекрасного с природой, слепившей лицо? — Денис уводит взгляд в сторону. — Умылся, прошмыгнул мимо мамы в комнату и не выходил. Когда пришёл батя, попался ему на глаза и всё рассказал. Я думал, что он всплеснёт руками как матушка — она бы именно так отреагировала — но батя сказал: «пацаны не плачут, запомни, Дениска».

Проходит минута. Денис задумывается и, собравшись мыслями, хочет продолжить, но Алексей перебивает его:

— Я тоже хотел воспитать сына, — Алексей снимает и протирает запотевшие, треснутые очки. — Это был бы единственный сын в семье, ему не нужен успешный брат, или менее успешный. Но та, от которой я хотел сына, принадлежала другому. Единственное утешение — оставаться с её дочкой, когда она уезжает отдыхать с мужем. Даже когда девочка совсем выросла, меня просили сидеть с ней, потому что у неё было плохо со здоровьем, и она часто болела. Мне нравилось накрывать малышку одеялом, у меня возникало чувство, что я забочусь о её матери. Они так похожи...

Но Денис не слушает. Он схватил нить повествования и не хочет её отпускать.

***

Мой батя был недоволен своей жизнью, но молчал. И только когда выпивал, заняв у кого-то — выговаривался. Говорил, что живём за его счёт, да, квартира не его — сам-то он из деревни — но ремонт в квартире — это всё благодаря ему. Требовал у матушки карточку, чтобы купить ещё выпивки. Она не давала, чтобы он «не нажрался и не прогулял», и тогда он начинал упрекать, почти плаксиво: «Зарабатываю ей сорок пять тыщ, а пятьсот рублей клянчить приходится!».

Сорок пять тысяч по нашему городу в те годы — реально много. Матушка всё равно — ни в какую. Её тоже понять можно, последствия пьянки ей знакомы, и объяснительные на работу за прогулы она ему своей рукой писала. Тогда он начинал торговаться, клянчить: «Ну, четыреста рублей хотя бы дай… ну, триста!». Тут матушка уже могла решить, дать эти несчастные триста рублей, или нет. Если давала, то он приходил обратно через пару часов, матушка его не пускала, и он спал на лестничной площадке.

Но это только давало отсрочку к будущему скандалу.

Проснувшись и зарядившись остатками бутылки, он барабанил в дверь и снова требовал деньги. Он мог барабанить часами и не есть даже, вино-водочных калорий хватало на поддержание скотской жизнедеятельности. Соседи начинали жаловаться на шум, и тогда матушка его впускала, чтобы перенести разборки внутрь квартиры. Могла вызвать ментов, но никогда этого не делала.

Уже в квартире он проходил те же этапы: сначала жаловался, сыпал бравадами о том, что он для нас сделал, как много зарабатывает; потом снова начинал торговаться, клянчить. Второй раз матушка никогда не давала денег. И тогда он начинал злиться по-настоящему: «Это мои деньги, сука!», «Я ведь возьму и уйду, будете … без соли доедать!», «Дай, сука, дай, сука, деньги!».

Матушка отправляла меня в дальнюю комнату. Тогда я слушал, накрывшись подушкой, его пьяные бравады и её плач. Потом не выдерживал, заступался за маму, и прилетало уже нам обоим. У меня лились слёзы, сами лились, скорее не от боли, а от обиды, я злился, не мог их остановить, и от этой злости на самого себя ещё больше плакал.

Тогда он тоже злился: «Реви, реви, бабёнка!». И как я ревел! А знаешь, что ещё обиднее? То, что, когда батя мне говорил: «Пацаны не плачут», я это усвоил. Я научился стоять за себя, перестал избегать драки; даже когда меня впятером запинывали, я не ронял ни слезинки. Но когда он, когда он заносил кулак…

Годам к тринадцати, когда у меня стали выделяться плечи и грудь, как бы намёком, что скоро я буду бить в ответ, уже не как сопляк, а равный, он перестал распускать руки. Но всё равно, когда напивался — ворчал и ворчал пьяный, вонючий, громкий, грязный, весь в земле, потому что валялся где попало. Он ни на минуту не затыкался! Это меня бесило не меньше, чем побои.

***

— Это непростительно, — вставляет Алексей. — Я бы не выдержал иметь такого отца…

— Знаешь, я говорил про то, что если человека клеймить, то он на это клеймо постоянно оглядываться будет в зеркало. Но не только в этом дело. Он, то есть батя, хоть и заклеймил: «таким же буду», но он прав был, что я пойму многое, только когда вырасту. Ведь был я, так скажем, не гением, и выучился не на юриста, не на программиста, а на полировщика. Бесконечный ручной труд виснет на твоих нервах, тянет их вниз. Нервишки-то — они упругие, но всё равно рвутся, если их натягивать, не переставая. Невозможно быть идеальным, чугунным человеком, как не старайся.

Денис подходит к луже и смотрится в неё.

***

Я снял квартиру, потому что не мог выносить этого пьяницу. И зарёкся, что не стану таким, как он. Уж я-то не буду спать на лестничной площадке! А нервы-то, нервы-то расшатывались… Помимо того, что пил с друзьями, я стал выпивать по вечерам в одиночку, чтобы расслабиться после работы. Немного, нольпяшку пива, потом две нольпяшки. Полторашку. Бутылку вина. Потом просто беспробудно и много.

Стал прогуливать работу и скулить перед начальником, когда вызывали на ковёр, лишь бы не уволили…

И вот, встретился мне батя. Уже седой, маленький такой, жалкий, кашляет. Годы литейки дали о себе знать.

Слово за слово, и он предложил выпить. Сказал, что всегда хотел выпить с сыном. Я заплатил за выпивку — батины деньги по-прежнему держала матушка. Мне было интересно, как это со стороны, не когда ты дома его ждёшь, испуганный. А когда вместе выпиваешь, как равный. И как наблюдаешь, что собственный твой батя превращается в него…

Пили-то в основном молча, спрашивали друг друга, как дела. «У меня нормально, работаю», — отвечал. У него как? С литейки уволился, тяжело там стало, теперь слесарем. Я сказал с усмешкой: «А я тоже по сорок пять тыщ получаю теперь». Он испуганно посмотрел на меня. Я почему-то спросил его: «Ты плакал когда-нибудь?». Он сказал, что только на похоронах матушки своей. Я сказал: «А помнишь, как я ревел? Ревел, как бабёнка?».

Он испугался и заскулил. Носом шмыгать так стал. Говорит: «Дениска! Дениска, прости ты меня!». И вот этот вот жалкий его вид почему-то больше всего меня разозлил. Я приложился со всей силы, он упал со скамейки и заплакал. Не сразу, секунд через десять. Конечно же, не от боли плакал, а как я в детстве, когда он… Тогда я встал, подошёл к нему, и приложился ещё. И ещё. И ещё. Такой жалкий вид у него был, что бесило! Правда, не помню его лица совершенно. Помню ощущение, которое испытывал, смотря в него.

***

Денис вдруг вспомнил, что ему холодно. Он засовывает руки под подмышки и отходит от лужи. Потолочная капель напоминает метроном, бьёт по полу с промежутком в секунду. Уже смотря в угол, Денис продолжает:

— Ударил-то я его раза четыре… может, пять. Даже во время следственного эксперимента не смог показать. Меня, бывало, жёстче елдарили. Но этого хватило, чтобы укокошить старика. У него оторвался тромб, и всё… Глупо, столько раз головой старик бился, когда падал с лестницы в подъезде пьяный, или на льду поскальзывался. А вот именно мой кулак его и укокошил. А я не знал, просто оставил его на асфальте лежать и реветь. Ушёл к себе домой, проспал мертвецким сном до полудня, и только к вечеру узнал, что батя-то умер.

Вода струится через потолочную щель. Лужа расплывается, омывает каблуки ботинок Дениса.

— Я сам уже считал себя мёртвым. Нужно было только перебраться на эту сторону. Но жаль было матушку, я не мог её добить ещё и своей смертью. Она расходовала все краткосрочные свидания, длительные просил не выбивать, длительные мы бы просто не выдержали оба. И я видел её осунувшееся, дряблое, но красивое лицо… я считаю все лица красивыми. Я уже говорил? Ну да, говорил. Каждый раз видел перед собой скорбное лицо, как будто хоронить приходила. Плакала. А как же? Каждый раз. А я ей: «Ну так получилось, ну не плачь, матушка». Стёкла «аквариума», как назло, мыли отлично, и я мог разглядеть каждую морщинку. При каждом свидании замечал новые. Но что страшнее всего, через три года я увидел, что одна часть её красивого лица уплыла вниз, а речь стала вялой. Я спросил про инсульт, она, само собой, отмахивалась, говорила: «Не придумывай, Денис». И тогда я понял, что осталось ей немного. Так и было. Следующего свидания не состоялось, пришло извещение о смерти. Это было последней…

Денис замечает, что стоит в луже, отходит к скамейке. Алексей протирает запотевшие стёкла треснутых очков.

— Рассказывай. Кажется, скоро дедлайн, — замечает он.

— Я долго думал о том, что́ меня так разозлило, когда я поднял руку на своего отца? — Денис смотрится в лужу. — Я же не просто какой-то садист, который не может остановиться, учуяв слабость. Я понял, что разбивал зеркало. Болели только мои кулаки, а зеркало не чувствует боли, вот почему мне так легко было его ударить.

— Но ты же не зеркало бил, а живого человека! — выкрикивает Алексей.

— Да знаю я, знаю!

Оба молчат.

— Кажется, мы зашли в тупик, — констатирует Денис. — Так что не волнуйся. Я не оставлю тебя здесь одного. Будем в холодном болоте, как лягушки. Если повезёт, как лягушки в спячку войдём. Или будем квакать веки вечные. Вдвоём-то проще лямку тянуть, даже с тобой, занудным моим палачом.

— Я ошибся, когда сказал, что мы палачи друг другу. Мы здесь для того, чтобы друг другу помочь.

— Ну тогда расскажи о себе, да побольше. Того, что ты робко нам подкидывал, явно недостаточно для достойного катарсиса. Может, хотя бы тебя спасём.

Алексей подносит холодные руки ко рту:

— Меня не спасти. Я рассказал всё, что нужно, мой мэйндмеп разбивать больше не на что. А Зое и Глафире Сергеевне было, что осознавать, если они кого-то и погубили, то уж точно не понимая этого. Я же понимал всё, что совершаю. Это и есть мой катарсис.

— А ты попробуй достичь нового, — подбадривает Денис.

Но Алексей молчит. Лужа разрастается, Денис опять стоит в ней, тыльной стороной бедра касаясь скамейки.

— Нет, постой, — окликает вдруг Алексей, будто Денис и правда сейчас уйдёт. — Опиши лицо своего отца.

— Зачем?

— Ну опиши! Сможешь?

Денис задумывается.

— Он жилистый такой, энергичный, когда что-то берётся делать…

— Да лицо, лицо опиши!

— А что лицо?

— Какой ты недогадливый, Денис!

Денис всматривается в лужу. Его отражение понимает всё. Он выкрикивает возбуждённо:

— Я… я вижу это лицо! Я вспомнил! Я думал, что забыл. Когда думал о бате, всё время вспоминал только пятно телесного цвета между ушей. Мозг уже не помнит, но душа, душа помнит всё! Да, это лицо… этот рыхлый нос, эти сухие, суровые губы. Блестящие, чёрные большие глаза… Да, я вспомнил, я вспомнил, как он выглядит, мой батя! И это красивое, человеческое лицо — все человеческие лица красивы! — это лицо… — голос Дениса проваливается и доносится тихо, как из пропасти, — это лицо… молящее о пощаде… Ты ведь не засмеёшься, если я заплачу сейчас?

Одеяло

Алексей сидит в своём углу, его колотит от мороза. Была мысль похрустеть коркой льда на луже, чтобы хоть как-то согреться. Но он решает, что не заслужил. Алексей пытается говорить что-то в холодную пустоту, его дрожащие губы мямлят едва разборчиво.